Владыка Иов был настоящим столпом Православия. Свет его покрытой благородной патиной лампады неугасимо теплился, превращая земной елей в небесную жертву. Его духовный авторитет был неоспорим. Он был глыбой, непроходимым рифом в волнующемся океане мирского бытия. На этот камень веры однажды наехал мой корабль, и я по-христиански счастлив, что сокрушившись о скалу, задержался на ней. Исполненный трепета, я был готов оставить всё мирское и ждал лишь воли духоносного владыки. Седовласый старец принял меня в клир своей епархии, но благословил не оставлять оперного искусства. Так я стал совмещать церковную, театральную и научную деятельности. Я не знаю была то случайность, или духом архипастырь прозревал, что мне предназначено другое, но реши он тогда иначе, вы бы не читали теперь этих строк оперного баса.

Не раз я становился свидетелем необъяснимого. Однажды на службе, после увлекательной премьеры, мысли унесли меня из алтаря. Я перенёсся к красивому моменту спектакля, где была хорошо поставлена некая сцена с моим участием... Своего отсутствия на богослужении я ничем не выдал. Никогда не отвлекавшийся от молитвы, архиерей вдруг остановился и медленно повернулся ко мне. Я встретил его пристальный, пробивающий до позвоночника взор. Сделав два несмелых шага к архиерею, я спросил: «владыко?»... Митрополит молчал. Ничего не сказав, он вернулся к молитве. Но говорить было уже не нужно... Помню, как у архиерея просили молитв для ребёнка, который «скорее всего умрёт». Через время, как бы между делом, святитель осведомился о здоровье чудом исцелившегося дитя. Владыке ответили, что «повезло с врачом»... Мне же повезло всё это замечать.

Этому архиерею я посвятил немало самых возвышенных строк, но ни в коем случае не дерзнул бы называть его своей «музой». То был «титан». Под скромной рясой в нём таилось ослепительное сиянье «Гелиоса». Какие уж там «музы»... Я даже молитв его просить боялся. Святитель внушал истинный благоговейный страх — ту самую, неотъемлемую часть «страха Божия», без которой невозможно прикосновение к святыне. Трепетая, я без преувеличения чувствовал себя листиком, колыхающимся от библейского дуновения. Позже мы, отцы, замечали, что «если бы владыка хоть раз позволил себе поговорить с нами так, как его преемник, мы бы поседели в одно мгновение». Такова встреча с настоящим — оно величественно не менее, чем страшно.

Владыка умер 1 декабря 2020 г. Я скорбел, но без отчаяния... Ибо свет истины, сокрытый в нём, наконец освободился.

Храня в сердце строгий образ моего святителя, я часто еле слышно напеваю на русском языке этот отрывок из оперного прощания Сенеки:

«Кратки смертные муки. Словно вздох,
из груди вырвется дух мой,
покидая приют, где так долго он прожил
гостем чужестранным...
и улетит на Олимп, где узнает,
в чём счастье истинное».


Mori, mori felice!

20 лет назад в кафедральном соборе города Уфы я был рукоположен в диаконский сан.

P.S. для диаконов:
В этом году на архидиакона Стефана будет премирован 1 человек. Выберу самостоятельно из числа моих прежних (от года) подписчиков. Правила те же: отсутствие прещений, солидный опыт служения, успешная смежная деятельность.

«С тобой трудно... Но без тебя невозможно».
В. А. Гергиев

Не в моих правилах комментировать критиков, но вот это я поясню, в первую очередь из любви к читателю, которого легко смутить:


"Княгиня с репликой «Ты столько золота не видел» осыпает колдуна купюрами, но через пару минут тот вдруг спрашивает «а где золото?». То есть купюры были брошены преждевременно.

Можно как угодно относиться к Паунтни, но он крепкий профессионал и не стал бы допускать такие ляпы. Равно как и превращать хитрого колдуна в старца с реальной деменцией".


Такие пассажи демонстрируют глубокое неведение автора статьи.

Мизансцена с деньгами была верна и этот «ляп» был допущен именно режиссёром. Вторая реплика про злато исполнена также верно и поставлена Паунтни не про деньги.

Новость: восстановление спектакля делал сам Паунтни, мы работали лично с ним. Мамыровых на постановочных по восстановлению было всего двое, работа была кропотливая, большая, и я ничего не пропустил.

Никакого колдуна у Паунтни в сценарии нет — есть Мамыров, который питает слабость к княгине и из-за совокупности проблем осознанно переодевается в Кудьму. В лучших традициях Вальтера Скотта, прямо на сцене Мамыров использует грим — есть мизансцена. Вероятно автор статьи с удовольствием вставила слово «деменция», но упустила в матчасти, что этот грубый и пошлый водевиль поставил именно «крепкий профессионал» — совершенно осознанно. Я же максимально смягчил предлагаемый драматургом образ.

Об этой Чародейке я писал здесь, загляните если не читали и интересно.

В целом, не удивлён, но уже должно быть стыдно.

Прошу дорогих подписчиков простить меня за пост в позднее время, но заниматься этим завтра мне совсем не хочется, а комментировать там, где это опубликовано неэффективно.

Допопуляризировались 😅

19 декабря в МТ состоится бенефис народного артиста России Михаила Ивановича Кита.

На днях мне довелось послушать запись «Сорочинской ярмарки» 1989 г. В партии Черевика по-настоящему могучий, с ярким раскатистым верхом, густой серединой и бездонным низом — наш Михаил Иванович. Тембрит, звучит, играет, как и положено настоящему представителю русской басовой школы. Обязательно послушайте эту запись — я в восхищении!

Уже писал, что такое уникальное вокальное долголетие артиста свидетельствует об исключительно правильной вокальной школе мастера. Сердечно рекомендую посетить Мариинский 19 декабря и почествовать народного артиста. В этот вечер я непременно собираюсь быть в зрительном зале.

«...тогда как прежде экспертному жюри удавалось отсмотреть и составить впечатление о большом количестве спектаклей...»

Мавр Степанович отложил газету и потянулся к графину с водой. Испив до дна хрустального стакана, тенор снова налил воды и прикончил её. Так он делал всякий раз, когда внутри него закипали страсти. Он не был склонен заливать эмоции алкоголем, напротив, воспетая Хайямом влага была спутницей дней его умиротворения. Возмущение же Мавр Степанович доверял только воде, он помнил, что в ней здоровье.

В памяти старого Отелло восставали вереницы чудовищных спектаклей и чавкающие лица некоторых представителей «экспертного совета». Вот одна потянулась к рюмке, другая орудовала вилкой: не нанизывала закуску на зубцы, а подгребала её. Не прекращая говорить, она запихивала угощение себе в рот и снова гребла, будто опасаясь, что радушие директора провинциального театра может закончиться и эксперт останется без ужина. Потом она хватала рюмку, мелко и опасливо произносила тост, опрокидывала её и, заводя словесную шарманку, снова ела и гребла.

Теперь Отелло видел балерину. Она скандалила в другом провинциальном театре. Ослеплённый желанием овладеть «золотой каской», чтобы угодить «экспертному совету» деспотичный худрук решился на скандальную постановку. Мавр Степанович не хотел вспоминать всего, что видел на той сцене, но ему было отрадно припомнить вопли артистки, отказавшейся надеть на голову декорацию в виде полового члена: «Я не собираюсь позорить моих родителей!» — резюмировала она. Мавр благословил это дитя.

Проклятье «золотой каски» чумой распространилось по всей провинциальной Задонщине. Кассовые спектакли, пользовавшиеся искренним успехом у публики, объявлялись бездарными и ненужными. Экспериментальная мерзость возводилась в недосягаемый пантеон, а в пантеоне, как известно, не место людям, вероятно поэтому залы изысканных показов оказывались безлюдны и пусты, а те немногие, что попадали на такие вечера, клялись более не посещать театров. Большие художники, истинные служители искусства — были низвергнуты. Лишённые признания, поношаемые «экспертами», они переставали творить. Верные — навсегда оказывались заклеймёнными. Мятущиеся — плохо заканчивали. «Золотая каска», осваивая бюджет и разоряя провинциальные театры — шла на марш...

Остановлен ли этот марш? — вот что волновало Мавра.

Тенор налил ещё воды. Усевшись за ноутбук, он пробежался по клавиатуре. Один, другой, третий... Он открывал сайты провинциальных театров Задонщины. Вбивая названия знакомых ему спектаклей, он обнаруживал самые поруганные «экспертами»... Эти спектакли шли. «Они идут! Пятнадцать! Двадцать! Тридцать лет! Они продаются!». Мавр Степанович горько улыбнулся. Он вспомнил, как на недавнюю премьеру в столице Задонщины не смог заманить даже самых «продвинутых» гостей: единожды увидев тот, снискавший все «каски» спектакль, они не хотели присутствовать на нём даже ради старика Мавра.