Санкт-Петербург. Большая Пушкарская.
Приехали полицейские и представители следственной группы.
Взяли образцы краски. Будут проводить расследование: кто рисовал?

PS недавно покрасили. Опять придется коммунальщиков вызвать

Renata Gafurova
Музыка, складывай ноты, захлопывай папку,
Прячь свою скрипку, в прихожей разыскивай шляпку.
Ветер по лужам бежит и апрельскую крутит
Пыль по асфальту подсохшему. Счастья не будет.
Счастья не будет. Винить никого не пристало.
Влажная глина застыла и формою стала,
Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным.
Нам ли с тобой ужасаться вещам очевидным?
Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно,
Будет томительно, радостно - всё, что угодно:
Счастья не будет. Оставь ожиданья подросткам,
Нынешний возраст подобен гаданию с воском:
Жаркий, в воде застывает, и плачет гадалка.
Миг между жизнью и смертью - умрёшь, и не жалко -
Больше не будет единственным нашим соблазном.
Сделался разум стоглазым. Беда несогласным:
Будут метаться, за грань порываться без толку -
Жизнь наша будет подглядывать в каждую щёлку.
Воск затвердел, не давая прямого ответа.
Счастья не будет. Да, может, и к лучшему это.
Вольному воля. Один предаётся восторгам
Эроса; кто-то политикой, кто-то Востоком
Тщится заполнить пустоты. Никто не осудит.
Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не будет.
Век наш вошёл в колею, равнодушный к расчётам.
Мы-то не станем просить послаблений, - а что там
Бьётся, трепещет, не зная, не видя предела, -
Страх ли, надежда ли, - наше интимное дело.
Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою.
Чёт или нечет - не нам обижаться с тобою.
Жёлтый трамвай дребезжанием улицу будит.
Пахнет весной, моё солнышко. Счастья не будет.
#ниднябезпоэзии
Спасибо Элле Василенко за эту внезапную поэтическую находку!

Команда 29 взялась защищать ФБК. И вот пришли и за ними. ​Мы выражаем поддержку адвокату Ивану Павлову и «Команде 29»
Борьба с экстремизмом приобретает тяжёлые клинические формы. Диагноз - мания преследования.

От Андрея Пивоварова:
"Утром силовики пришли с обысками к адвокату Ивану Павлову, руководителю правозащитного проекта «Команда 29». После обыска Ивана задержали по уголовному делу по ст. 310 УК — о разглашении данных предварительного расследования. Это не первый случай давления на адвоката: Минюст дважды требовал у адвокатской палаты Петербурга привлечь Павлова к дисциплинарной ответственности, но палата отказывала.

Уголовные дела против правозащитников и адвокатов это новая реальность в которую мы входим. И это преследование, очевидно, политическое. Меньше недели назад Иван Павлов и «Команда 29» взяли на себя защиту Фонда борьбы с коррупцией Алексея Навального. Коллеги адвоката сообщили, что он получал угрозы от следователей ФСБ, в том числе от Александра Чабана, который ведёт дело о госизмене против журналиста Ивана Сафронова.

Из-за уголовного дела Ивана Павлова могут лишить адвокатского статуса. Обыски в офисе и у сотрудников «Команды 29» проводятся для того, чтобы помешать блестящей работе правозащитников. Несмотря на давление, адвокаты К29 продолжат работать со своими доверителями.

Дело против «Команды 29» — дело против политической адвокатуры в России. «Открытка» выражает свою поддержку всем сотрудникам «Команды 29» и адвокату Ивану Павлову".

Спасите Медузу. Спасите Мандельштама. Спасите себя, в конце концов. Потому что с нагорьев Декхана пришли псы. Дикие псы. Они уничтожают все на своем пути. И это будет славная битва. Кто знает, как разбудить диких пчел?
https://news.1rj.ru/str/meduzalive/42052

Ничего не публиковала в День Победы, ибо нет слов от победобесия. И от воспоминаний об отце, ушедшем в 75 году.

И вот нашел меня этот длинный текст. Надо читать.

Gregory Kataev

«ОДНОЗНАЧНОСТЬ ПРИВЛЕКАЕТ, БЕЗУМИЕ ЗАХВАТЫВАЕТ, ОНО ЗАРАЗИТЕЛЬНО»
Прогулка в Цюрихе или «Семнадцать мгновений весны» в реальности.
Летом 2004 в Цюрихе мне довелось пройтись по чудесной улице Bahnhofstrasse. Она идет от озера к вокзалу. Собственно, само ее название – Вокзальная. Эту прогулку до вокзала и обратно я не забуду никогда. Дело не в красоте этой, с милыми трамвайчиками, уютной улицы богатого западноевропейского города. А в том, кто со мною шёл. Я оказался идущим между двумя пожилыми немцами, друзьями с конца 30-х.

Слева от меня шёл друг нашей семьи, Эрик Пешлер, родившийся в 1922, бывший руководитель Студии док. кино Цюрихского ТВ. Его отец, Альберт, был генералом Вермахта. И не просто генералом, а одним из близких к Гитлеру людей. В 1939 Эрик, прошедший к тому времени не только драму любви к еврейской девушке (вынужденной вместе с семьей уехать из Германии), а слушавший британское радио и ненавидевший нацистов, поссорился с отцом, ушел из дома и уехал из Германии. Он жил в Лондоне, в Париже, в Риме, в Москве, в Цюрихе. С начала и до середины 60-х (во времена нашей Оттепели) он, уже известный журналист, недолго жил в Советском Союзе и написал книгу "Частная жизнь в СССР", в которой был в том числе и рассказ о моем папе, в то время главном дирижере Гос. оркестра Белоруссии, с которым они познакомились на концерте в Москве. У нас книгу Эрика заклеймили как антисоветскую, на Западе, наоборот – как прокоммунистическую. Бедный Эрик метался между двух огней. Но я отвлёкся. Справа от меня…

Справа от меня – шёл человек, чьё имя натвержено сериалом "Семнадцать мгновений весны". Какое-то время я не мог отделаться от ощущения, будто метафорически нахожусь внутри него. Хотя находился я – внутри иного, документального, но не менее драматического фильма о войне. Рядом со мной шел человек, близко знавший Гитлера, не раз обедавший с ним, лично знавший всю верхушку Третьего рейха. Собственно, сам бывший ее высшей частью. Его имя и фамилия стали нарицательными и были синонимом власти, которая была выше СС. Во всё это было невозможно поверить. Но это было именно так. Этого человека звали...

Мне даже неловко произносить его имя. Настолько оно одиозное.

Его звали Мартин Борман.

Догадываюсь, что вы подумали. Нет, я в своем уме. Конечно, это был не бывший Рейхсляйтер Германии, начальник Партийной канцелярии НСДАП, Рейхсминистр по делам партии, второй человек в Рейхе – это был его старший сын, которого звали так же. Вот некоторые записи нашего разговора (сделанные от руки вечером в номере отеля) на английском, иногда переходившим на французский, с немецкими вставками, которые мне переводил Эрик.

Самым сильным чувством, охватившим меня тогда и, по сути, не покидающим до сих пор, было и есть чувство близости ТОГО времени, близости ТОЙ войны и ТЕХ людей. Всех тех и всего того, что мы знаем по художественным фильмам и по старой черно-белой хронике, своей фактурой создающей как оказалось ложное ощущение давности тех событий и жизни тех людей. Возникло чувство, что всё это было вчера. Разговаривая с Борманом, в основном слушая его, это чувство только усиливалось. Не умственно, а по ощущению. Но возникло оно внезапно, когда, встретившись с ним и уже зная, кто он, я пожал ему руку – всё мгновенно стало недавним.

- Вам приходилось здороваться с Гитлером за руку? – решился аккуратно спросить я.
- Конечно, много раз, – он настороженно посмотрел на меня. – Надеюсь, сейчас это уже не накладывает на меня тень…
- Конечно, нет, – мне стало неловко, – простите за этот инстинктивный вопрос.

Он добродушно улыбнулся. Тем не менее, то, что всего одна ладонь (!) отделяла меня от невообразимого рукопожатия – произвело на меня физически сильное впечатление.

- Гитлер был моим крестным отцом. Можете представить себе моё отношение к этому, учитывая, что позже я долгое время был священником?
- Я даже не могу вообразить себе ваших чувств, – ошеломленно признался я.

Он молча кивнул.

Мартин Борман-младший был врачом, много лет он работал в Африке, был католическим священником, миссионером. Он лечил людей и читал им проповеди, старался морально помогать.

- Много раз мне советовали сменить фамилию. Aber... Но я не считал это правильным. Это моя судьба, мой крест. И я должен его нести. Мой папа был хорошим отцом, заботливым и понимающим. Я люблю его как отца. При этом он, как и все нацистские вожди, был не просто преступником, он был монстром. И если бы он оказался на скамье подсудимых в Нюрнберге, он бы больше заслуживал казни, чем Риббентроп.
- Мартин, – задумавшись над услышанным, произнес я, – как в своем отношении к отцу вам удается разъединять его на «отца» и на «другого»? Как вы сочетаете любовь к нему с таким ясным осуждением его как нацистского преступника и, как вы говорите, монстра?
- Знаете, во-первых, монстры ведь тоже заботятся о своих детях! – он невесело усмехнулся. – А во-вторых, вы просто слишком молоды. Для меня это давно решенный вопрос. Преступления отца, то, что он был одним из тех, кто своей подписью отправлял тысячи людей на смерть, вызывает у меня совершенно однозначное отношение. А то, что он был любящий отец – это касается только меня и моих братьев и сестер. Что имеет большее значение: мои чувства или гибель миллионов людей? Здесь всё ясно. Когда мы видимся на редких семейных встречах – мы никогда не пьём за его… как это сказать по-английски?.. царствие небесное. Мы пьем только за нашу память о нем как отца и за спасение его души. В которое я не верю.

Какое-то время мы шли молча. Мимо и навстречу шли прохожие. Мне подумалось: как странно – они не представляют, кто этот седой человек, и о чем мы говорим. Мимо нас негромко проехало несколько машин. Навстречу прозвенел трамвай.

- Знаете, – сказал Борман, – всю свою жизнь я пытался искупить немыслимый грех моего отца перед миром. Не думаю, что у меня это получилось. Я не думаю, что это вообще возможно. Настолько… – он вытер повлажневшие глаза. – Но я пытался.
- Вы были не обязаны, – мне хотелось сказать ему что-то доброе. – Сын за отца не отвечает.
- О, нет! – он резко поднял голову. – Еще как отвечает! Морально. И сын за отца, и отец за сына. То, что вы сказали, выдумано для облегчения чувства вины. Мы отвечаем за любого близкого нам человека. Я всегда говорю это в своих проповедях. Просто по факту близости. Даже за друга. И все это чувствуют. Но не все дают себе труд осознать это и сказать вслух.
- Ja-ja, Martin, – вдруг произнес Эрик по-немецки. – du hast absolut recht, – и, посмотрев на меня, потряс рукой в его сторону. – Он абсолютно прав.
- Мы, дети руководителей Третьего рейха, несем свой крест, – продолжал Мартин. – Дочка моих друзей, Катрин Гиммлер, внучка Эрнста, брата Генриха, она историк, политолог, сделала очень много для разоблачения многих бежавших нацистов. Она много ездила по миру. При этом она тоже оставила свою фамилию. Ее исследования о братьях Гиммлерах дают правдивую картину их семьи. Это семья душевных уродов. Знаете, гражданство какой страны она взяла?
- Швейцарии?
- Нет.
- Соединенных Штатов?
- Нет, вы не догадаетесь.
- Ja-ja! – внезапно, выразительно подняв брови, без улыбки сказал Эрик.
- Ну, допустим самое радикальное, – осмелился я, – России!
- Нет!
- Я сдаюсь – искренне признался я.
- Она гражданка Израиля. Ее муж – генерал израильской армии.

На секунду, продолжая неспешно идти, я будто оцепенел.

- Ну, знаете! – я хохотнул и чуть не рассмеялся. – Могу себе представить выражение лиц пограничников, когда она въезжает в Израиль, и они видят ее фамилию!
- Это точно! – Мартин не улыбался. – Эту фамилию там знают все. Но она специально ее оставила, чтобы никогда не забывать о прошлом своей семьи.

Я перестал усмехаться и понял, что мой юмор, как ни смешно, не уместен.

- Ja-ja! – с тем же эксцентричным выражением подтвердил Эрик. – Гудрун, дочка Генриха Гиммлера, которая считает его великим и ни в чем не виновным, ненавидит Катрин, ненавидит Мартина, ненавидит меня, она всех нас ненавидит. Ее душа – загадка. – Эрик замолчал и шёл, глядя впереди себя на тротуар.

Нас обогнал стрекочущий велосипедист. Навстречу прошла молодая женщина с маленькой девочкой за руку и с коляской, в которой сидел смешной малыш с удивленным выражением лица. Мы улыбнулись им.

- Мартин, – осмелился спросить я, – простите за вопрос, но… что вам запомнилось больше всего?
- Знаете, я мог бы рассказать, каким Гитлер был вегетарианцем, как у него проходили обеды, как я, будучи подростком, любил его и называл его дядей Адольфом, я ведь был назван двумя именами, в том числе и Адольфом в его честь, но это имя я не использую, как он учил меня рисовать, и как мне это нравилось, но не нравился его крупный нос, когда он наклонялся рядом со мной и объяснял, как класть мазки акварелью, но какой при этом был мягкий и завораживающий его голос. И в каком я был ужасе, когда узнал правду о нем, о моем отце, обо всём… Я мог бы много рассказать. Но всё это не имеет значения.
- Вы не правы, – попытался возразить я, – это имеет значение.
- Нет, – спокойно ответил он, – не имеет. Имеет значение случай, который был уже после войны. Я уже принял сан священника. Но бывают моральные ситуации, на которые даже у священника нет ответа. Это случай, о котором я не раз рассказывал в интервью и на телевидении. Ко мне приходили люди, я слушал их исповеди и старался им помочь, воодушевить их. Как-то ко мне пришел бывший солдат Вермахта. Он рассказал, что во время восстания в Варшаве он был среди тех, кто зачищал от повстанцев подвалы домов. Из одного подвала внезапно выскочила и побежала маленькая девочка, лет пяти или шести. Но она споткнулась и упала недалеко от него. Он захотел ее поднять и спасти. Но внезапно услышал окрик обер-лейтенанта: «Клаус! Ткни эту тварь штыком!» И он, подчиняясь приказу, проткнул ее штыком в грудь. Она не закричала, а задохнулась. Это были секунды. Задыхаясь, она смотрела не него. Он понял, что совершил что-то невообразимое. С чем он не сможет жить. Он выхватил штык из ее тела и побежал за обер-лейтенантом, чтобы убить его. Он нашел его через пару минут, лежащим раненым от автоматной очереди из окон. И, вместо должного по инструкции спасения офицера, он несколько раз ударил его штыком. Его исповедь была через 20 лет после войны. Но с тех пор этот бывший солдат, ставший почтовым служащим, так и не женился и у него не было детей. По его словам, он не мог смотреть в их глаза. И все годы каждый день жил с этим воспоминанием. Он сказал: «Бог не простит меня, я не могу себе представить, что со мной будет за то, что я сделал». Даже как священник я не знал, что ему сказать. Через неделю этот человек повесился. Я боюсь это говорить, но, наверно, он поступил верно. Вероятно, я неправильный священник.

Несколько секунд мы шли молча.

- Нет, – осмелился сказать я, – мне кажется, вы правильный священник.

Борман взглянул на меня почти безнадёжным взглядом, при этом исполненным некой надежды.

- Вы понимаете, – продолжил он, – это не только реальная история, но и метафорическая. Таково большинство людей. Потом они всё поймут. Они и сейчас понимают, но в момент, когда от них зависит жизнь и судьба других людей – они слушаются приказа. Они подчиняются идее. Надо быть цельным человеком и постоянно думать о том, что ты делаешь, и главное, не бояться быть собой, не бояться противостоять приказам, чтобы в критический момент не совершить нечто чудовищное.
- Так, что же, – решился спросить я, – вы считаете, он прощён?
- Да. – Борман с удивлением посмотрел на меня. – Он прощён.
- Каким образом?
- Он не убивал с умыслом. Он сделал это по инерции выполнения приказа. Поэтому он так страдал. Ни Гиммлер, ни Геббельс, ни мой отец – не страдали бы от такой мелочи, как убитая девочка. Неприятная картина, – он сделал упругий жест ладонью по воздуху, – но не причинившая ни физического, ни идейного дискомфорта. Она же была еврейка. Хотя я уверен, – он рукой рассёк воздух перед собой, – что в душе все они понимали, что это противоречит природе, что это преступно, и что им придётся заплатить за это. Я убеждён, что они осознавали это. Этот солдат был нацистом чисто формально. И наказал сам себя. Поэтому он прощен.

- Nein-nein, Martin! – Эрик вдруг снова заговорил по-немецки и мелкими движениями отрицательно закачал головой. – Я не согласен. Простить значит снять событие. Он не может быть прощен. Здесь я согласен с евреями. С верующими иудеями. Наше христианское «прощение», благодаря которому христианство завоевало полмира, всех развратило! Покайся – и будешь прощен! Это лукавство! Не может быть такого. Уверен, иудаизм ближе к истине. Там так: всё, что ты совершил, вне зависимости от твоего раскаяния, навсегда остаётся с тобой. Бейся хоть лбом об стену и уверяй в искренности своего раскаяния – ничего не изменится. Раскаяние важно. Оно определяет тебя в твоем моральном движении. Но оно не снимает события и не снимает твоей вины. А мы, христиане, удобно устроились! Предал, покаялся – и снова как новенький!
- Эрик! – выдохнул Борман с возмущением. – Говорить так огромный грех! Раскаяние – это не просто слова, это осознание и страдание! Страдание души, часто и тела! Человеку необходимо возрождение! Правильно, именно этим христианство завоевало почти весь мир, потому что именно эту уникальную возможность нам дал Господь!

Мартин, покрасневший от эмоций, пригладил свои волосы.

- Видишь, Котя, – Эрик вдруг назвал меня детским прозвищем и, кивнув в сторону Мартина, саркастически произнёс, – господь им дал! Люблю я этих детей!

Эрик с иронией посмотрел на Бормана, тот терпеливо воспринимал его взгляд.

– Он католик, – Эрик снова потряс рукой в сторону Мартина, а затем потыкал указательным пальцем себя в грудь. – А я протестант. По сути практически еврей. Впрочем, я неверующий. Но главное, он младше меня. В юности это было большой разницей. Но и теперь, видишь, он всё еще не дорос до понимания чего-то!

Мартин, сжав губы, будто с сожалением смотрел на него. Эрик чуть склонился в мою сторону, протянул руку позади меня и похлопал Мартина по плечу. Тот улыбнулся. Они почти обнялись за моей спиной.

- Я вам только вот что скажу, – Борман посмотрел на меня. – Никогда не верьте, если кто-то из немцев или не немцев говорит, что он чего-то не понимал. Это ложь. Все всё прекрасно понимали.
- Ja-ja, – Эрик снова затряс рукой перед собой, – здесь он прав!
- Люди врут чтобы выглядеть морально невиновными. – говоря это, Мартин склонил голову набок, став похожим на какого-то библейского персонажа с картин эпохи Возрождения. – Ради чувства собственной невиновности, ради чувства своей правоты, люди врут сами себе и верят в собственную ложь. Боюсь, что в своей массе, если не в основе, люди не рациональны и не моральны. Им свойственно создавать себе кумиров, – он глубоко вздохнул и продолжил. – И в нацизме, и в сталинизме, и в северо-корейской идеологии, в любой тоталитарной идее много привлекательного. Люди боятся многообразия и сложности жизни. А подобная идеология создаёт впечатление, будто всё объясняет и отвечает на все вопросы. И люди делают вид, что верят в нее. До такой степени, что убеждают в этом сами себя. Это сумасшествие. Но однозначность привлекает, безумие захватывает, оно заразительно.

РОНДО

Знамёна высоко держала
и разевала жадный рот
моя военная держава,
топча свой собственный народ.

К победе путь кровав и долог,
однако всем не будешь мил, −
безжалостный и лживый Молох
чужих пугал, своих давил.

Но сладко спали, сытно ели
и, в общем даже не со зла,
вожди, из тех, что уцелели,
вершили страшные дела.

Неколебимые в основах,
в огонь бросали молодых.
Что ж, бабы нарожали новых.
Но не от тех и не таких.

А зверь свой марш сменив на рондо,
страну не выпустил из лап.
И рта раскрыть не смеет фронда,
и выплюнуть не в силах кляп.

Там, где легли полки и роты,
бездарно брошенные в смерть,
шагают внуки-патриоты
и в ад боятся не успеть.

И их критическая масса
готова страшный путь торить.
И снова пушечное мясо
твердит, что может повторить!
© Борис Вольфсон

Сергей ДОВЛАТОВ.
"Это было много лет назад, вскоре после того, как я приехал в Америку.
Мы познакомились случайно. Я звонил из автомата, а старый Айзик стоял рядом, возбуждённо сверкая очками. Он шестьдесят лет не слышал русской речи. С трудом дождавшись, чтобы я повесил трубку, он радостно выпалил:
- Здравствуйте-как-поживаете!
Я вежливо удивился:
- Вы говорите по-русски?
- Who? Я? - закричал Айзик. - Конечно, говорю! А как же не говорю! Я родился в Киев губерни! А вы давно здесь приехали?
- Не очень.
- Поедешь обратно?
- Нет. Обратно не поеду.
Старик внимательно посмотрел на меня поверх очков.
- Хочешь иметь ланч со мной? Ты будешь мой guest .
В ресторане царила прохладная полутьма. Красноватое мерцание свечей слабо шевелилось над столиками. Подошла хорошенькая официантка и долго допытывалась, как нам прожарить мясо и чем полить салат.
- Хочешь dry martini ? - спросил меня Айзик.
- Хочу. А вы?
- Я нет. Я хочу два dry martini .
Он расхохотался, искренне радуясь своей шутке. Потом сказал:
- Слушай, Алегзандер, я хочу спросить вас один вопрос. Может быть, это не очень nice вопрос. Ты немножко не идиот?
- Нет. То есть... не знаю.
- Зачем ты приехал в эту страну? - сказал Айзик. - Это terrible! Это очень плохая страна.
- Чем же? - испугался я.
- Чем? - закричал Айзик. - Ты знаешь, какие здесь taxes? За один мой дом я плачу fifteen hundred долларов в год!
- У вас есть свой дом? - спросил я наивно.
- У меня три дома. Один здесь, один в Калифорнии и один во Florida. Только за один здесь я плачу тысячу и пятьсот. Это не terrible?
- По-моему, нет. Раз платите, значит, есть чем.
- Конечно, есть, - рассердился Айзик. - Я всю жизнь работал. Я имел четыре аптеки. Я очень тяжело работал.
- Я тоже работал в Советском Союзе. Много аптек я там заработал?
При упоминании о Советском Союзе Айзик посветлел:
- В России очень хорошо, - проникновенно сообщил он. - Там бесплатная медицина. Бесплатный education. Там совсем нет антисемитизма.
- Что вы говорите! - поразился я. - Вы были в Союзе?
- Нет. Мой друг Соломон был. Он видел много евреев. Прямо на улице. Да. Они свободно ходят по улице. Соломон кушал такой delicious борщ, какой никогда в жизни не кушал. Он говорит, что там очень красивый subway и стоит всего пять копеек. Он говорит, что русские people очень хорошие. Ему ни разу никто не сказал “жид”…
Мы допили свои dry martini, съели салат и принялись за мясо. Мясо сочилось и благоухало. Я сказал, чтобы что-то сказать:
- В Союзе такого мяса нет. Впрочем, там никакого нет.
- Ай, бросьте, - сказал Айзик. - Здесь то же самое. Вчера я пришёл в супермаркет, хотел купить филе-миньон. Так нету. Они мне начинают предлагать всякие top sirloin, London broil, round beef. Я им говорю: зачем мне ваш round beef, если я хочу филе-миньон? Они говорят: извините, мы очень sorry. Зачем мне их “извините”?
- Ужасная история, - согласился я. И что вы сделали?
- Как что? Сел на машину, поехал в другой супермаркет и купил себе филе-миньон. Хочешь ещё выпить?
Мы заказали по третьей. Айзик сказал:
- Ты, Алегзандер, наверно думаешь, что в Америке очень хорошо. А ты знаешь, какой здесь crime? Ты почитай газеты. Каждый день кого-нибудь убили. В России этого crime нет.
- Откуда вы знаете, Айзик?
- Соломон рассказывал. Он читает советские газеты. И там никогда ничего нет про crime. Понимаешь? У них совсем нет crime!
Я начал пьянеть, то ли от третьего dry martini, то ли от сокрушительных доводов своего собеседника.
- Айзик, - сказал я. - Скажите мне, какая бесплатная медицина вернёт к жизни сотни тысяч расстрелянных? Какое бесплатное образование компенсирует униженное достоинство миллионов граждан? Ответьте мне, Айзик, если вы меня понимаете!
Айзик молча доедал остывающее мясо.
- Well , - наконец сказал он. - Это, конечно, нехорошо, когда тебя расстреливают. Но знаешь, Алегзандер, я не верю, что это правда. Потому что это impossible. Ну, допустим, арестовали одного или двоих. Ну, троих. Но зачем, скажи мне, пожалуйста, русские people стали бы терпеть дальше? Они не такие дураки.

Они бы позвали полицию и прекратили бы это безобразие. Правильно?
Айзик рассмеялся и дружески похлопал меня по плечу. У него было открытое, доброе лицо человека, постигшего естественные законы логики. В глазах искрилась радость за далёкую и прекрасную Россию, где метро стоит пять копеек, а евреи прямо так и ходят по улице.
- Айзик, - сказал я, стараясь попасть в тональность, - я имею хорошую идею. Вы будете любить эту идею. Переезжайте в Советский Союз. У вас будет бесплатное лечение. Вы будете ездить на метро. Кушать борщ. Вы будете счастливым человеком, Айзик.
- Who? Я? - спросил Айзик, внимательно глядя поверх очков. – Ехать туда жить? Слушай, Алегзандер, ты умный бойчик. Ты имеешь еврейскую голову. И я хочу тебя спросить один вопрос: ты немножко не идиот?"

Считаю своим долгом сделать репост от Ивана Жданова. ​«Тебя поймать не можем, значит убьем твоего отца». Честно скажу, что новости совсем плохие.

Сегодня у отца продление стражи в Архангельске.
Статью превышение должностных полномочий (средней тяжести) ему переквалифицировали в тяжёлую, с лишением свободы до 10 лет.
То есть они хотят пожилому человеку 67 лет пожизненное лишение свободы выписать.
А что изменилось? Какие-то новые обстоятельства? Они переписали то же самое (слово в слово) и добавили слова «в корыстных целях». Каким образом он получил выгоду – не пишут. И по новой статье предъявили обвинение и скоро направят дело а суд.

Мы прошли путь от «невинных» сливов каких-то дохлых компроматов, прослушек, засланцев, обысков, уголовных дел, реальных сроков вот к такому. Гады всё больше и больше упиваются собственным беспределом и примеряют на себя мундиры сотрудников НКВД.
Взять в заложники пожилого человека – почти крайний уровень низости и подлости. Скоро будут брать детей в заложники.

Иван Жданов

Утром прочитала: арестован Протасевич. Мелькнула мысль: как же так, он в Польше? Далее прояснилось: самолёт западной авиакомпании принудительно посадили в Беларуси под предлогом минирования. Безумный мир. Как я ненавижу эту реальность.

#накипело Татьяна Тихонова:
"... бывшему главреду NEXTA Роману Протасевичу в Беларуси грозит смертная казнь. Лукашенко посадил самолёт, чтобы убить человека".

Смогут ли западные компании нормально летать через небо Беларуси? Но я не ожидаю, что действия Лукашенко будут правильно квалифицированы международным сообществом. "Батька расслабился, протесты поугасли, и решил оборзеть по отношению к западным компаниям. Гражданам Беларуси западные страны могут только сочувствовать, но после действий, которые угрожают уже их компаниям и гражданам — риторика и действия (??) Европы могут сильно измениться". "Захват гражданского судна, почти акт военной агрессии". Ну а если проглотят?...

Мое предположение: проглотят. Ничему не научила благополучную Европу история.

СМИ - Иноагент пишет, призывая подозрительного эксперта. Тандемчик получился))
https://www.kavkazr.com/a/31274185.html спасибо за комментарий! - от Кавказ.Реалии

Андрея Пивоварова арестовали. Он уже прошел регистрацию на рейс в Варшаву, хотел провести отпуск перед планируемой кампанией по выборам в Госдуму. "Сота" утверждает: "‼️Наши источники сообщают, что этапирование Пивоварова в Краснодар и возбуждение там против него уголовного дела может быть связано с опубликованным им оттуда летом 2020-го года постом о поддержке им предвыборной кампании Яны Антоновой, в свою очередь осужденной за сотрудничество с «Открытой Россией» по 284.1 УК".

А я утверждаю, что Андрей подвергся преследованию потому, что заявил о своих планах выдвинуться на выборы в Госдуму, и вел переговоры с партией Яблоко о выдвижении по одному из одномандатных округов Москвы. Это главная причина преследования

С.Пархоменко.
"Сейчас, когда к Дмитрию Гудкову пришли с обысками - я хочу сказать:... Это человек, у которого были все шансы закрепиться и «подняться». Золотой мальчик-красавчик из семьи офицера спецслужб, сделавшего успешный бизнес. Журфаковское столичное образование. Потом депутатство по партийной линии.

И вдруг. Геннадий Гудков - отец - выломился из золотой клетки. Заговорил, прикрикнул на холуев вокруг. И был немедленно наказан, выкинут.

Но для Дмитрия это не было гарантированной катастрофой. Можно было повиниться, лизнуть, публично осудить отца или просто пошутить над ним. И все было бы отлично: простили бы, пустили бы, сделали бы образцовым примером «разумного поведения».

Дима Гудков сделал другой выбор - все чаще оказывался в автозаках, в спецприемниках, под штрафами и под слежкой.

Очень важно понять: поступки человека, которому есть что терять, у которого была возможность отступить, «образумиться», сдаться, стоят очень дорого.
Гудков нам нужен. Важно, чтоб он у нас был, хоть один такой."

Сегодня день рождения Алексея. Так случилось, что он стал символом и надеждой свободной России. Я верю, что у него все впереди. Он ещё увидит свободную и счастливую Россию. А если в это не верить, то как здесь жить?
Ниже по ссылке - лучший текст ко дню рождения, который мне удалось найти

https://telegra.ph/Ko-dnyu-rozhdeniya-Navalnogo-06-04