Мороз крепчал. Стоял такой мороз,
Что бронепоезд наш застыл над яром,
Где ждал нас враг, и бедный паровоз
Стоял в дыму и задыхался паром.

Но и в селе, раскинутом в яру,
Никто не выходил из хат дымящих, —
Мороз пресек жестокую игру,
Как самодержец настоящий.

Был лед и в пулеметных кожухах;
Но вот в душе, как будто, потеплело:
Сочельник был. И снег лежал в степях.
И не было ни красных и ни белых.

Николай Туроверов. 1950 год.

Легат, я получил приказ идти с когортой в Рим,
По морю к Порту Итию, а там — путем сухим;
Отряд мой отправленья ждет, взойдя на корабли,
Но пусть мой меч другой возьмет. Остаться мне вели!

Я прослужил здесь сорок лет, все сорок воевал,
Я видел и скалистый Вект, и Адрианов Вал,
Мне все места знакомы тут, но лишь узнав о том,
Что в Рим, домой, нас всех зовут, я понял: здесь мой дом.

Здесь счастлив был я в старину, здесь имя заслужил,
Здесь сына! сына и жену я в землю положил,
Здесь годы, память, пот и труд, любовь и боль утрат
Вросли навек в британский грунт. Как вырвать их, легат?

Я здешний полюбил народ, равнины и леса.
Ну лучше ль южный небосвод, чем наши небеса,
Где августа жемчужный свет, и мгла январских бурь,
И клочья туч, и марта луч сквозь бледную лазурь?

Вдоль Родануса вам идти, где зреет виноград
И клонит лозы бриз, летя в Немауз и Арелат.
Но мне позволь остаться здесь, где спорят испокон
Британский крепкошеий дуб и злой эвроклидон.

Ваш путь туда, где сосен строй спускается с бугра
К волне Тирренской, что синей павлиньего пера.
Тебя лавровый ждет венок, но неужели ты
Забудешь там, как пахнет дрок и майские цветы?

Я буду Риму здесь служить, пошли меня опять
Болота гатить, лес валить, иль пиктов усмирять,
Или в дозор водить отряд вдоль Северной Стены,
В разливы вереска, где спят империи сыны.

Легат, не скрыть мне слез — чуть свет уйдет когорта в Рим!
Я прослужил здесь сорок лет. Я буду там чужим!
Здесь сердце, память, жизнь моя, и нет родней земли.
Ну как ее покину я? Остаться мне вели!

Киплинг.

Отто Хессельбом. "Сочельник у могилы", 1896 год.

Ex oriente lux*

«С Востока свет, с Востока силы!» —
И, к вседержительству готов,
Ирана царь под Фермопилы
Нагнал стада своих рабов.

Но не напрасно Прометея
Небесный дар Элладе дан.
Толпы рабов бегут, бледнея,
Пред горстью доблестных граждан.

И кто ж до Инда и до Ганга
Стезею славною прошел?
То македонская фаланга,
То Рима царственный орел.

И силой разума и права —
Всечеловеческих начал —
Воздвиглась Запада держава,
И миру Рим единство дал.

Чего ж еще недоставало?
Зачем весь мир опять в крови?
— Душа вселенной тосковала
О духе веры и любви!

И слово вещее не ложно,
И свет с Востока засиял,
И то, что было невозможно,
Он возвестил и обещал.

И, разливаяся широко,
Исполнен знамений и сил,
Тот свет, исшедший из Востока,
С Востоком Запад примирил.

О, Русь! в предвиденье высоком
Ты мыслью гордой занята;
Каким же хочешь быть Востоком:
Востоком Ксеркса иль Христа?

*Свет с Востока (лат.).

В.С. Соловьёв. 1890 год.

Японская православная икона «Рождество Христово» иконописца Ирины (Рин) Ямаситы.

И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.

Быт 1:4

В рыжих утесах пустыни
Жилище мое отныне.
Там, где ветер утесы грызет,
Где летят, громыхая, камни,
Буду глядеть, как солнце рвет
Скалы своими когтями.

Вовек виноградом не станет
Кактус с семью ветвями,
След по себе оставлю
Стертыми в кровь ногами.
Утес говорит: «Будь стоек!»
Ветер кричит: «За мною!»
А солнце: «Я вылижу кости твои, — говорит, —
А после в песках зарою!»

Сидней Кейс, действующая армия, 1942 год.

Поэт погиб от пулевого ранения 29 апреля 1943 года в Тунисе, при отражении немецкой атаки.

Made in Russia

Расстреливают щедро и жестоко.
Казнят за ять. И воспевают труд.
Интеллигенция разучивает Блока
И пишет на машинках Ундервуд.

Все силятся получше и покраше
Господние дары размалевать.
Послал бы я их к чертовой мамаше!
Да совестно... хоть чертова, а мать.

Дон Аминадо. 1920 год.

По дороге из Ганы домой
На пять дней задержаться в Париже,
И к бессмертью тебе по прямой
Станет сразу же впятеро ближе.

Записать в повидавший блокнот,
Как звучит непонятное слово,
Как фиалковый дождик идет
И мерцают бульвары лилово.

А в России пророческий пыл,
Черный ветер и белые ночи.
Там среди безымянных могил
Путь к бессмертью длинней и короче.

А в России метели и сон
И задача на век, а не на день.
Был ли мальчик?— вопрос не решен,
Нос потерянный так и не найден.

А.П. Межиров. 1984 год.

— Когда я ещë начинал лепетать,
Ушла навсегда моя бедная мать.
Отец меня продал, я сажу скребу
И черную вам прочищаю трубу.

— Заплакал обстриженный наголо Том,
Его я утешил: — Не плачь, ведь зато,
Покуда кудрями опять не оброс,
Не сможет и сажа испачкать волос.

Затих и уснул он, приткнувшись к стене,
И ночью привиделись Тому во сне:
Гробы на поляне — и их миллион,
А в них трубочисты — такие, как он.

Но Ангел явился в сиянии крыл
И лучиком света гробы отворил.
И к речке помчалась ватага детей,
Чтоб сажу в воде оттереть поскорей.

Со всеми во тьме пробудился наш Том,
Со всеми за щетку с тяжелым мешком...
Но утром промозглым согрет трубочист:
Трудящийся честно — пред Господом чист.

Уильям Блейк. Перевод Сергея Степанова.

А люди? Ну на что мне люди?
Идет мужик, ведет быка.
Сидит торговка: ноги, груди,
Платочек, круглые бока.

Природа? Вот она природа -
То дождь и холод, то жара.
Тоска в любое время года,
Как дребезжанье комара.

Конечно, есть и развлеченья:
Страх бедности, любви мученья,
Искусства сладкий леденец,
Самоубийство, наконец.

Георгий Иванов. 1944 год.

Темные горы сосисок.
Страшные горы капуст.
Звуки военного марша.
Медленный челюсти хруст.

Ярко палящее солнце.
Бой нюренбергских часов.
Ромбы немецких затылков.
Циркуль немецких усов.

Роты. Полки. Батальоны.
Ружья. Лопаты. Кресты.
Шаг, сотрясающий недра,
Рвущий земные пласты.

Ярмарка. Бред Каллигари.
Старый, готический сон.
Запахи крови и гари.
Золото черных знамен.

Рвет и безумствует ветер.
С Фаустом Геббельс идет.
В бархатном, черном берете
Вагнер им знак подает.

Грянули бешеным хором
Многих наук доктора.
Немки с невидящим взором
Падали с криком "ура!".

...Кукла из желтого воска,
С крепом на верхней губе,
Шла и вела их навстречу
Страшной и странной судьбе.

Дон Аминадо. 1934 год.

Нежно-небывалая отрада
Прикоснулась к моему плечу,
И теперь мне ничего не надо,
Ни тебя, ни счастья не хочу.

Лишь одно бы принял я не споря —
Тихий, тихий золотой покой
Да двенадцать тысяч футов моря
Над моей пробитой головой.

Что же думать, как бы сладко нежил
Тот покой и вечный гул томил,
Если б только никогда я не жил,
Никогда не пел и не любил.

Гумилёв. 1917 год.