Чтобы дать точную оценку конкретному человеку, необходимо полноценное психиатрическое обследование. Однако мы можем опираться на обширную статистику. Феномен школьного шутерства существует более ста лет, и за это время были детально изучены тысячи подобных случаев.

Среди таких подростков встречаются люди с тяжелыми психическими расстройствами, включая шизофрению, когда действия продиктованы галлюцинациями или голосами. Однако в данном случае мы видим иную картину: подготовленного человека с оформленной системой убеждений, с мировоззренческой позицией. Для него насилие стало логичным продолжением его внутренней идеологии.

В основе подобных убеждений часто лежит идея собственного превосходства. Это напоминает классическую дилемму Раскольникова: «Тварь я дрожащая или право имею». Человек убеждает себя, что вправе решать судьбы других и таким образом «влиять на мир».

Формируется представление о несправедливом устройстве реальности и ощущение личной миссии — необходимости совершить нечто радикальное, чтобы этот мир изменить. Эти установки легко считываются по соцсетям, публичным высказываниям, общению с окружающими. При внимательном отношении взрослых и специалистов на этом этапе еще возможна помощь.

У Достоевского есть показательный образ — следователь Порфирий Петрович. Он не просто расследует преступление, но внимательно читает тексты Раскольникова, интересуется его взглядами, вступает с ним в диалог. Фактически он анализирует «социальные сети» своего времени.

Порфирий Петрович ведет разговор не для давления, а чтобы человек сам столкнулся с противоречиями собственной идеологии, увидел ее разрушительность. Это тонкая, сложная работа. Тем, кто профессионально работает с подростками, полезно перечитывать эти диалоги как методическое пособие.

Такой диалог — это внедрение в мировоззрение подростка с целью показать его антисоциальную и противоправную направленность. Через систему ценностей человек может увидеть, что его идеология не только разрушает жизни других, но и полностью уничтожает его собственную, при этом не приближая к воображаемой «миссии», а наоборот — дискредитируя ее.

Для тех, кто оказывается рядом с нападающим, существует универсальное правило из трех пунктов: «Беги, прячься, дерись».

Беги. Если есть возможность разорвать дистанцию, то нужно бежать максимально быстро, не оглядываясь. Первый этаж — выпрыгивать из окна без колебаний. Второй этаж и выше — оценивать риски. Главное — уйти из зоны опасности.

Прячься. Если бежать некуда, необходимо баррикадироваться. Закрытая и заблокированная изнутри дверь часто становится непреодолимым препятствием. Спрятавшись за стеной, можно существенно повысить шансы на выживание.

Дерись. Если невозможно ни убежать, ни спрятаться, остается сопротивление. Коллективные действия нескольких человек способны остановить даже подготовленного нападающего и спасти жизни.

Рассматривать эту историю исключительно как коррупционную ошибочно. Ее корни гораздо глубже — в проблеме предотвращения терроризма.

Ростов уже сталкивался с успешным терактом, в подготовке которого участвовали выходцы из стран Средней Азии. Я сознательно избегаю обезличенной формулировки: речь в основном идет о гражданах Таджикистана и Узбекистана. Говорить об этом прямо необходимо, без страха и ложной политкорректности.

В том же теракте участвовал и один новообращенный гражданин России, осужденный за терроризм и экстремизм. То есть, проблема не этническая, а идеологическая и политическая.

Когда мы пытаемся свести все к коррупции, мы упускаем главное. В стране долго культивировалась лояльность ко всему и вся — игра, навязанная Западом.

Речь идет прежде всего о лояльности к религиозному радикализму. Так называемая исламизация не имеет ничего общего с традиционным исламом. Это политическое движение, цель которого — захват власти и перестройка государств под проекты вроде «халифатов» или «турана».

Мы до сих пор не научились отделять религию от политики. Женщина в никабе или публичный намаз в общественном пространстве — это не религиозный акт, а демонстративная политическая акция экстремистского характера. Тем не менее подобные действия нередко прикрываются аргументом о «защите чувств верующих».

Лояльность, в том числе подпитываемая коррупцией, привела к формированию так называемых тюремных джамаатов. Государство долгое время не имело достаточных ресурсов для эффективного противодействия: не хватало переводчиков, средств, сотрудников.

Тем не менее теракты удается выявлять и предотвращать. Но система постоянно упирается в юридические ограничения. Сотрудники ФСИН и ФСБ пытаются не допускать в колонии псевдоимамов — именно такие фигуры стояли за ростовским терактом. Однако прокуратура нередко отвечает: «Не имеете права не пускать».

Наши противники отлично знают российское законодательство и мгновенно используют его против нас. Любая попытка ужесточения мер тут же подается как «нарушение прав человека» и разгоняется информационно — как внутри страны, так и за рубежом.

Примером может служить трагедия в одинцовской школе, которую моментально подхватили и раскрутили иностранные агенты и часть отечественного блогерского сообщества.

С огромным трудом Минюст продвинул поправки, запрещающие свободный перевод осужденных за экстремизм и иностранных граждан, представляющих угрозу, между учреждениями ФСИН. Цель была проста — не допустить формирования компактных очагов радикалов.

Сегодня в местах лишения свободы формируется одна из самых опасных идеологий — смесь радикального исламизма и запрещенной в России идеологии АУЕ*. Эта смесь выходит на свободу и питает этнические молодежные группировки.

Если раньше тюремная символика ограничивалась куполами и надписями вроде «не забуду мать родную», то сегодня даже немусульмане массово набивают татуировки с лозунгами вроде «салам, брада». Это уже не фольклор, а признак глубокой криминализации.

В каждом вопросе и в каждой проблеме должен быть конкретный ответственный за результат. Если речь идет о министерстве или ведомстве, то у него есть руководитель. В том случае, когда за решение проблемы ответственна группа лиц, по итогу непонятно, с кого спрашивать.

Как говорил один известный исторический деятель, у каждой ошибки есть фамилия, имя и отчество. Ровно так же, как и у любого достижения. Поэтому принцип одного ответственного абсолютно оправдан. Этот вопрос также входит и в KPI губернатора. Заместитель по социальной политике находится в его подчинении, но за все процессы, происходящие на территории региона, отвечает именно глава субъекта.

Кто именно будет назначен ответственным в конкретном регионе, определяется на месте, исходя из структуры управления. Где-то это вице-губернатор, где-то вице-премьер, где-то профильный министр, например, труда и социальной политики. В ряде регионов, как в Башкортостане, действует Министерство по делам семьи. Логично, что ответственность может быть возложена именно на его руководителя.

Профилактика социального сиротства — это широкий комплекс мер. Фактически это отдельная большая программа, включающая межведомственное взаимодействие, работу с семьей и корректировку законодательства, которое должно чутко реагировать на современные вызовы.

Ключевой принцип — раннее выявление семей с проблемами. Такая семья должна быть поставлена на межведомственный учет, для нее разрабатывается программа реабилитации или поддержки. Цель этих мер — сохранить семью и обеспечить проживание ребенка с кровными родителями.

Даже в случае лишения родителей родительских прав система должна быть ориентирована на их восстановление. Это лечение при алкогольной или иной зависимости, социальное сопровождение, помощь с трудоустройством, профориентация. В подавляющем большинстве случаев социальное сиротство возникает именно из-за злоупотребления алкоголем или психоактивными веществами.

Поэтому пропаганда трезвого и здорового образа жизни — это не абстрактная задача, а одна из реальных и действенных мер профилактики социального сиротства. Без системной работы в этом направлении сократить масштабы проблемы невозможно.