К жертвоприношению всё готово. Очерченные твёрдые лица людей в плащах и с зонтами, 
чёрные камни храма, подъезжающие последние священники с папками документов. Мелкая осенняя морось.
Приносимый в жертву ищет глазами родителей: маму, тетю и бабушку. Он хотел, чтобы они присутствовали, как будто у постели больного, как будто все в этом храме — его родные.

Как тысячи светящихся камней,
когда бегущий на последний поезд в последний дождь
я видел смех ко мне
летящих капель. Так финальна подлость, прощальна ложь.
И дату окончанья
движенья поездов напомнит хор
из памяти. И поезд к дому скор,
так близок, и готовясь снять повсюду
с дороги к дому рельсы, ждущий скоп
ночных рабочих встал. Как скол посуды
бегу вослед, цепляюсь, и тогда
сперва роняю - запонкой на камни
ложится первый друг и с ним вода
метёт с платформы, дальше сбит и канул
поверивший четырежды в меня
партнёр и он отёкшими руками
остатки денег пробует поднять,
и преданные, ждущие недвижно
собравшиеся в комнате молчат
- такими отрываются, как лишний
кусок родители, и гасится печаль,
и гасится хватается и плачет,
но падает и в дребезгах лежит
любимая, так жаждавшая жить,
и я лечу на поручне в палачьем
кафтане что от ветра не визжит,
и стук колёс, и свет с боков, и дачи,
и станция, и дом, и факт души
так стали тьмой, что не было их раньше.

В 6 утра пошёл снег.  По рупору объявили,  что дом установлен на едущую платформу,  которая к вечеру будет пущена. И шоссе, и деревья, даже подошвы вышедших людей  уже оборудованы колёсиками  и готовы к запуску.  Я уже не спал. Я подошёл к окну и посмотрел на тебя, огромную и светящуюся, как всегда. Вечером голос из рупора предупредил о старте и платформа со всем городом двинулась, я стоял у окна, чтобы видеть, как ты будешь уменьшаться, но почему-то этого не происходило. Мы набрали скорость и летели от тебя так быстро, как можно.  Ты не уменьшилась ни на сантиметр.