Распутывая тот клубок мыслей, который сформировался в моей голове за жизнь, я не знаю с чего начать. За что бы я ни взялся, всё окажется серединой — начало потеряно в хитросплетении нитевидных мыслей, нанизанных одна на другую и роящихся вокруг чего-то единого, так обильно его оплетая, что не разглядеть. Расположение единого только так и стало ясным — по наличию огромного клубка вокруг. (Не было бы клубка, не было бы и указания на единое.) Остаётся разматывать оплётку, избавляясь от лишнего и высвобождая это единое.

Наверное, иначе и быть не могло: ведь расплетя единое, я вряд ли захочу сказать столько слов, сколько хочу сказать сейчас.

Если разговор не идёт на пользу взаимопониманию, этот разговор ничего не стоит.

Для чего произносить слова вообще? Разве так ли это нужно? Можно ли задаться вопросом, а нужны ли слова вообще?.. это по-другому надо сформулировать. Вопрос нужно ставить так: не использую ли я слова для запутывания — себя ли, другого ли, вообще неосознанного запутывания ситуации вместо того, чтобы её прояснять? Может стоит замолчать, потому что я несу какой-то бред? (Первый шаг к осознанию — замолчать.) Я сам для себя проектирую словами реальность, и, раз она мне не нравится, я вынужден замолчать.

Что за человек вообще такой, задающийся вопросом, не зря ли он растрачивает слова? Хотя... вполне нормальная ситуация же, да?

Если ты идёшь к истинности, ты должен замолчать. Не может быть никаких слов там, где есть истина. Можно ли придти к истине путём произнесения слов? Можно ли приблизить к истине путём произнесения слов?

Да, но только если относиться к словам не как к словам, а как к потоку, как к музыке, как к чему-то не уже сформировавшемуся, а разворачивающемуся во времени с чутким к этому времени отношением. Это нельзя будет передать, просто процитировав. Цитата будет оторвана от времени, в котором произнесена, от того конкретного момента, в котором была истиной — и истиной она была не потому, что её без ущерба можно было вычленить и перенести в другое место или время, а как раз потому, что этого сделать было нельзя — истина неразрывно связана со всем здесь и сейчас присутствующим, её каждый раз придётся чувствовать заново. (Нельзя поставить истину на конвейер, запрограммировать и пойти пить пиво.) Наверное, именно это ценят, когда говорят, что передача «учения» должна осуществляться от учителя к ученику напрямую. Учат не конкретными словами, а всем собственным примером существования — это разворачивается только здесь и сейчас, не может быть записи, полностью передающей то, что можно прочувствовать «на собственной шкуре».

Слова должны восприниматься как сопровождение моменту, в котором разрешается истина. Я могу начать говорить, быть в этом говорении истинным и именно тогда и только тогда меня должно слушать. Если я не в таком состоянии, мне стоит помолчать.

Если говорить про музыку. Если я хочу импровизировать на инструменте, то есть выражать свою флуктуирующую природу, непостоянство, я должен буду часто менять звуки, а для этого — оставаться внимательным, быть в моменте, будучи готовым, если потребуется, применить любой из имеющихся во мне навыков без промедления. Для меня это сложно. И это продолжение моих размышлений о собственной жизни и о жизнях остальных людей, касающиеся сознательности в отношении каждого дня, каждой минуты, каждой секунды. Музыка учит именно этому. Если ты хочешь быть на плаву — это ощущение, когда ты плывешь, когда тебя поддерживают волны звука — вот именно что волны... если представить себя в воде, то об этом и речь: если ты хочешь жить, нужно хотя бы иногда производить какие-то движения, чтобы оставаться на плаву, не потонуть, не захлебнуться. И лучше это делать в ритм. Ритм и жизнь удивительным образом связаны.

Мне кажется, мы забываем, что жизнь такая же абсолютно. Что пока ты хочешь жить, ты вынужден производить движения, барахтаться. Барахтаться — это думать о собственном способе существования, о существовании твоей семьи, твоего рода, твоего вида, быть ответственным за то, чем пользуешься, содержать это в порядке и создавать порядок, обеспечивать какого-то рода стабильность, чтобы на ней что-то выросло — без этого никак, если ты выступаешь или хочешь быть фундаментом для чего-то большего (или просто другого).

Это те смыслы, что я улавливаю библейской «Книге Иова» (фигуре Иова). Иов обеспечивает фундамент, на котором создаётся благополучие — он является гарантом благополучия для сотен голов скота, для семьи из n сыновей и дочерей, для жены. Он натянул такую струну внутри себя, он держит такую высокую ноту внутри собственного мышления, что сфальшивить эту ноту очень заметно. Если себе представить фальшь на басу и фальшь в верхнем регистре, на какой-нибудь скрипке, то фальшь скрипки будет в разы противнее, чем фальшь баса. Это ощущение антипатии, неблагополучия, на которое мы способны, когда берём высокую ноту, потенциал глубины этого ощущения, если быть точнее, возрастает драматически. Это очень похоже на амплитуду колебаний: чем выше ты поднимаешься, тем ниже ты можешь и опуститься. Но тут как будто обнаруживается работа сознания, как фильтра, когда мы создаём уровень сопротивления, как выразились бы трейдеры, — и это целая отдельная тема, которую мне хотелось бы проработать, о метафорической взаимосвязи колебания валют, процессов и механики всего этого дела и фигуры Бога, отражением «настроения» которого и мог бы быть биржевой график, — мы не даём нашей валюте (благополучию) пасть ниже какого-то уровня. Но когда мы допускаем прорыв хоть на чуть-чуть, перестаём верить на йоту, а на нас груз ответственности в лице сотен ртов, — мы психологически ломаемся и смотрим картины надвигающейся беды, падежа скота, смерти детей, потери телесного здоровья и прочее. Это даёт нам представление о разыгрывающейся драме в психике Иова, внутри его существа. Он в этом находится. Когда он допустил это, он, будучи приближенным к Богу, что я воспринимаю как искренность, как просветлённость и даже как отсутствие времени, — он искренне верил, а теперь, набрав такую высоту, (на волне веры набрав скорость) впервые усомнился и в полёте вдруг ощутил, что не верит в силу крыльев. Перед ним разыгрывается драма падения, драма потери всего, — а когда на тебе жизни других людей (и ты искренний), собственная смерть отходит на второй план (меньшее из зол), — и если он искренне поверит в эту драму, он туда и шагнёт, окажется в той реальности, где всё это — правда.

Напомню, что приближенность к Богу я воспринимаю в том числе и как отсутствие времени, — это может помочь понять, что я имею в виду: когда времени нет, всё разворачивающееся в твоём сознании — есть разворачивающееся здесь и сейчас. Представить потерю детей для приближенного к Богу всё равно что потерять их здесь и сейчас, это пребывание в потере. Момент веры, наверное, здесь переносится на веру в то, что этого не может быть. И это тоже акт веры, получается, — отказ верить в нечто, разыгрывающееся здесь и сейчас. Опасная вещь!.. Но искренность... думаю, именно искренность поразительным образом оставляет это положительной манифестацией, а не актом неверия. Нельзя потерять искренность ни на секунду, как бы тяжело ни было — пока есть искренность, всё ещё можно вернуть. Это произойдёт в твоей голове, ты найдёшь как с этим справиться, это пройдёт, потому что такое состояние у тебя было, а завтра взошло солнце и всё прекрасно, — короче, ты сделаешь шаг в другую сторону.

Примечательно, что «Книга Иова» так и заканчивается: Иов снова обретает и семью, и скот, и всё, что у него было.

Ведение дневника — одно, его восприятие как последовательности — совсем другое. И уж совсем третье — наделение его более высоким статусом реальности, чем это было на самом деле.

Есть неоспоримая фактология, от которой мы пляшем. А дальше — всё зависит от нашей способности придумать: с риском «влюбиться» в трагическую судьбу или неудачное стечение обстоятельств. И от этого напрямую зависит наша жизнь, ощущение счастья, мир, в котором предстоит нам жить.

Идеи работают как музыка. Форма, повторенная во времени несколько раз, как бы отталкивается от стен пространства, в котором звучит, и возвращается к нам с задержкой в виде привлечённых обстоятельств — тут я осекаюсь: не пересказ ли это кармы? Беда не в самом эффекте эха, а в том, что мы бываем не способны к нему прислушаться и понять, что «не попадаем».

Мы делаем вид в надежде, что никто не станет проверять. Покер — воистину игра дьявола.

Кстати, пишу это под пристальным присмотром Иисуса — слева от меня икона, доставшаяся с квартирой впридачу. Икону я вижу как губку для идеалов, заряжаемую вниманием вещь. Она работает на ассоциации, думается мне. Хотя может быть и фильтром для процеживания сознания от грязи. Она как ярлык на рабочем столе для быстрого доступа к софту или напоминания о том, что надо сделать. А нимб, особенно на одиночной иконе, схож по функции с мандалой — собирает внимание. И вырос он наверняка из солярного символа, выражая чистоту, звенящую сосредоточенность, просветлённость и чёткость осознания своих задач, личного долга и идеалов. Легко представляется важность внешнего предмета для удержания внимания. «Просыпающееся» сознание должно на что-то опираться, поднимаясь в первые разы. Просыпающееся сознание сперва мифологично, религиозно, мистично. Но с приходом всё большего количества вещей, узнаёт потенциал вмещения своего внимания и в них (не только в идолы). Так вещи пленяют нас. И это ещё хуже, чем если бы нас пленяли идеи. В чём, конечно, можно не сомневаться: идеи в этом крайне хороши. Что будет, если попытаться избавиться от всех своих идей? Звенящая пустота, кристально чистое сознание — сознание-алмаз, такой близкий буддизму образ. Верю, именно это состояние выражается нимбом.

Сколь неспокойнее я б стал, если бы мой хлеб зависел от умения рассказывать истории? И как бы было страшно, если история не получается?

Если мы заняты обработкой информации и наша функция — функция над всем опытом (а это именно так в обоих случаях), и мы пользуемся неэффективным алгоритмом для обработки этих данных, мы начинаем реагировать на происходящее с задержкой. У нас появляется время отклика. Проблема? Проблема.

Как ведёт себя машина со временем отклика? Она получает актуальные данные с задержкой, реагирует невпопад. Можно сказать, она существует циклично: её периоды взаимодействия перемежаются периодами как бы несуществования — состояниями, когда она не может делать ничего, кроме обработки данных. Можно сказать и иначе: машина живёт на другой с реальностью скорости, медленнее. Или так: что машиной я называю её во многом потому, что она не успевает реагировать на сложную реальность — со стороны это выглядит механистично.

Можно, конечно, соблюдать ритмичность, как бы постоянно подправляя своё поведение с накоплением ошибок. Но идеал — вообще их не копить. Сделать это можно либо имея идеальный алгоритм, который бы позволил не беспокоиться за периоды несуществования, либо постоянно присутствуя — сведя время отклика к нулю, сблизившись с Единым. Уменьшить отклик можно либо отказавшись от обработки всей информации, предзадав настройки по выявлению наиболее важной её части заранее, либо усовершенствовав алгоритм их обработки.

Получается, в любом случае придётся работать над своим поведением: по факту мы делаем ошибки, а значит сейчас наш алгоритм не идеален. Отказаться от обработки всех данных мы не можем, потому что никогда не удавалось в точности предугадать будущее, а значит ошибки точно будут — это вопрос времени. Остаётся присутствовать, замечая их на ходу и тут же разбираться в причине их возникновения, подправлять алгоритм и присутствовать дальше.

Но время отклика может расти. Когда мы используем плохой алгоритм для потоковой обработки онлайн данных, мы увеличиваем задержку ответа на эти данные. Мир — это онлайн данные, мы — функции их обработки и мы с каждым днём отдаляемся от «современности». Когда не можешь отреагировать на современность — это и есть старение.

Выход на животных: животные как чистый алгоритм vs человек, пытающийся использовать мозги вместо природой данного алгоритма vs человек, использующий мозги для коррекции этого алгоритма.

Итак, главная функция человека — объединение опыта, а потому отказ от какого-либо воспринятого опыта коррумпирует всё его существо. Под отказом я имею в виду неглект, игнорирование, подавление. Если опыт случился, его нельзя игнорировать или отказаться от него — всё равно что изменить самому себе, лишиться части себя, части собственной жизни. Представьте, что смотрите на свои необратимые 5 лет жизни и стираете их к чертям — нет ничего там интересного. А теперь представьте каждую секунду своей жизни, признанной вами ничем не примечательной — их несчётное множество, все они забыты. Сколько их могло бы пригодиться в будущем? Все.

Минуты вашей жизни — ограниченый ресурс. Что-либо понимается только в результате извлечения опыта из этих минут. Вы словно старатель, процеживающий минуты в поисках золота. Что происходит, когда вы выкидываете непроцеженный материал без его проверки на состав? Возможно, вы выкидываете золото.

Почему наша функция — объединение? Потому что мы считаем своей отличительной чертой особый уровень сознательности, который якобы возвышает нас над всем остальным. Здесь легко подумать человека как одну из возможных функций, человечество — как эксперимент по выращиванию наилучших, наиполезнейших, наиэффективнейших. Так вот, я лишь заявляю что наиполезнейшей может стать только та функция, которая всегда использует все ей подаваемые данные, а не только те, что соответствуют её вкусу.

Жизнь всегда основывается на лишних ресурсах. Хотя, быть может, жизнь и есть лишний ресурс. Если в системе можно перераспределить отношения или каким-либо иным образом освободить часть расходуемой энергии без ущерба для результата, в системе возможна жизнь. Тогда как бы из ничего рождается нечто и становится ответственным за процесс, маржу с которого использует для жизни. Просто по причине жизненной необходимости для себя.

Что это за система, благодаря которой стал возможен человек? Верующие предпочитают называть её Богом.

Кажется правомерным предположить иерархию ответственностей: я оказался человеком потому, что понял, как взаимодействуют структуры настолько, чтобы получить в собственность тело — самовосстанавливающуюся биомашину из миллиардов клеток, в каждой из которых происходит подобный процесс. То есть я состою из более мелких сущностей, пока ещё не готовых браться за тело целиком. Я стою у руля огромной организации, если задуматься.

Подобное рассуждение легко ложится и на внутрижизненный личностный рост. Почему я не управленец? Потому что не дорос. Если в отношении тела свою ответственность осознает не каждый, то в отношении управления организацией понять это несколько легче. Но и здесь плохих управленцев хватает. То, что я таким образом описал, напоминает концепцию перерождений (метемпсихоза), пересказанного другими понятиями. Причем, не обязательно считать её верной — этот образ схватывает какой-то смысл и этого уже достаточно.

Интересно задаться вопросом: так что же перерождается, если это точно не личность? А это как раз и есть то слабое звено, что тяжело ухватить.

Проблема жизни состоит в том, что ей нужно продолжаться, жизни вечно требуется какое-то усилие, чтобы в следующий момент продолжать быть жизнью. Иными словами жизнь — не дефолтное состояние.

Жизнь — это не просто биологическое существование, это вечная экспансия территорий, постоянное развитие, переприспособление и поиск лучших вариантов. Умереть можно ещё при жизни и самый простой способ это сделать — расслабиться и стать элементом окружения. И речь здесь больше о той сущности, что может перерождаться. Как обеспечить ей безостановочный рост? Стремлением к единству, к интеграции всего опыта — мне нельзя сказать «нет» и части мира, я должен объяснить в системе весь свой опыт — ведь что-то же позволяет ему быть, а значит и есть нечто единое, что его собирает, объемлет. К этому единому я и стремлюсь.

В конце концов, каждый желает себе наилучшей из возможных участей. Многие из них отсечены уже на момент рождения в конкретное время в конкретном месте в конкретной семье, многие лишь кажутся соблазнительными, на деле оказываясь ловушкой, но я точно знаю, что стремление к единству — это один из гарантов той наилучшей участи. Причём, не только для меня, но и для меня окружающих.

Попытка увязать разнородный опыт воедино сродни желанию найти скрытую гармонию, в которой всё существует. Здесь можно вспомнить мою идею о действии-результате как принятии формы и ожидании эха от мира, как отражение звуковых колебаний от стен пространства, в котором они прозвучали.

И отчего же нужно вечно куда-то бежать? Я понимаю, когда это часть чего-то внешнего, нечто из нетвоего мира, но когда спешишь, потому что именно это и надо — спешить, — не понимаю.

Что это за сила, заставляющая спешить? Почему нельзя просто побыть? Ведь не спешишь же ты, когда некуда идти.

Я не хочу в жизни страха не успеть, а значит нужно выработать идеологию о том, что я уже там, где хотел быть и лишь не вижу этого. Где та граница, что определяет: это оправдание или философия?

В ситуации, когда понимаешь, что всё идет своим чередом и просто нужно дождаться изменений к лучшему, то есть когда эти изменения требуют времени, продолжительного усилия, а на данный момент пребывать в моменте неуютно, ты склонен удаляться из пространства жизни в воображаемые миры, в прошлое или будущее. И с этим есть проблема: иногда ты забываешь возвращаться обратно.

Писание — это синхронизация двух ритмов, призванных, сцепившись, вытянуть содержание из пишущего. Как и любая мелодия, это может звучать красиво или смешно, банально или ново, насыщенно или пусто, быть хорошо или плохо исполнено, доставить удовольствие или оборваться, где не ждали.

Мы можем говорить о таких вещах, какие появляются только после говорения о них. Поэтому ошибаются те, кто считает, что Бога нет — воистину вначале было слово. В тонкостях же его существования уже можно разбираться: что именно мы защищаем, когда льём реки крови во имя его?

Какая в сущности разница между реальностью и идеалом? Ведь ни то, ни другое не достижимо. Мы зависли в промежутке. Отказывать себе в существовании Бога такая же глупость, как считать, что в обыденности есть шанс приблизиться к реальности как она есть.

Я имею в виду именно то, что от Бога отказываются от невозможности подтвердить его существование. Ну, окей, а существование объективной реальности вы подтвердить можете? Которая бы не зависела от субъекта, её воспринимающего?

Мы одинаково отнесены как к реальности, так и к выдуманному Богу. Куда хочешь, туда и двигайся — вот по сути какая ситуация.

Выдумал себе объективную реальность — двигаешься к объективной реальности, выбрал Бога — двигаешься к Богу. Вот тебе и «свобода воли». А о какой свободе воли можно говорить, если видишь только «объективную реальность»?

Смотрят и не видят, слушают и не понимают.

Стоит отметить одну особенность почти всех попыток объяснить космологический или онтологический статус этого мира: в той или иной степени в них фигурирует ошибка. От первородного греха через гностического Демиурга к вечному возвращению Ницше, где ты раз за разом их переживаешь, и чисто научному взгляду на появление самовоспроизводящихся организмов, выживаемость которых зависит от разнообразия, а разнообразие — от ошибок в процессе копирования.

Я наблюдаю это смещение в сторону «патологического» и в своих попытках выразиться.

К примеру, во мне давно бродит идея написать рассказик о медленном и последовательном нисхождении героя в ад. Или, если точнее, о медленном разворачивании, проявлении ада вокруг него.

Его ничем не примечательная жизнь нарушается редкими и сперва даже забавными видениями. То демон в форме полицейского проверит документы у приезжих, а те перед ним даже шапки в почтении снимут, то чёрт, высунувшись из шестёрки на низах, со скрежетом и искрами лихо проскочит на красный, то мыши летучие утащат попрошайку и брошенные ему монеты упадут мимо протянутой руки. Но никто будто этого не видит и жизнь идёт своим чередом. А видения тем временем становятся всё более угрожающими: сперва герою только иногда казалось, что жена его не человек, и было это как мимолётное наваждение, теперь же он натурально живёт с суккубом. Черти уже вытащили на площадь котёл с кипящим маслом и варят в нём провинившихся под радостное улюлюканье толпы. Президентский пост со 100% голосов занял дьявол с трезубцем и установилось единодушное согласие, ведь он уж точно наведёт порядок. Кончается это, конечно, иконическим описанием ада и пыток попавших в него грешников — здесь, на Земле.

Или такое.

Тебя посылают как бога, одного из многих там, — сюда, в особую зону, вход куда возможен только ценой потери всякой памяти о том, кто ты такой — бессмертный, управляющий силой воли галактиками, бестелесный дух. Эта зона — аномалия, опухоль Всего Вообще, стремительно расползающаяся в Пространстве Здорового. Она угрожает всему организму и ты должен помочь наладить ситуацию, но играя исключительно по местным правилам, «не привлекая внимания».

Представьте, что облажались не повесившие Иисуса, а сам Иисус — не выдержал, стал проповедовать. Что вообще-то каждый должен быть тихим-мирным иисусом на своём месте, и поспокойнее будет.

Эту зону завалило не ведающими, что и как они творят, богами. И «наверху» выстроилась бесконечная очередь из таких же честолюбивых, желающих помочь богов, в результате только пополняющих ряды атакующих Здоровье, не будучи в силах по проникновении вспомнить, в чём же была задача.

Боддхисаттва личной любви исключительно однозадачен. Каждую свою жизнь в сансаре он посвящает только одному существу, доводит избранника/избранницу до просветления и перерождается, чтобы вытащить следующего. Только он один имеет шанс рано или поздно полюбить буквально каждого из нас. Рубиновая колесница.

Мир рассыпался, превратившись в груду мусора. В поисках жести, мысли и другого лома — всего, что достойно переработки, я ныряю в неё без лишнего энтузиазма. Я нищий.

Судьба мира, лишившегося опоры в глазах смотрящего — развалиться как зубы старого курильщика, но видит это только смотрящий. Потеря идеологии гораздо страшнее потери себя, родных или любимого человека. Это равноценно потере всех сразу. Нет больше смысла в любимом человеке, нет смысла в родных и негде быть себе. Меня завалило обломками и я не знаю, ради чего из-под них выбираться.

Интересно, что это все равно происходит. Без какой-либо надежды на изменения в будущем необъяснимый алгоритм по продолжению жизни несет меня сквозь время. Зомби-апокалипсис наступил, и я в числе зомби.

Что происходит в голове у зомби? Сложно сказать в конкретном случае, но думаю, зомби представляет себе сюжеты полноценной жизни, испытать которую ему не предстоит никогда, и в первую очередь потому, что за ненадобностью атрофировался чувственный аппарат, а не по причине недосягаемости или невыполнимости мечтаний. Уже будучи зомби, ты интересуешься: почему я? Что сделал не так? Что сделать, чтобы перестать им быть? Но увы, история не знает примеров полного исцеления. Это жизнь с вирусом психодефицита.

Теперь понятно, что это не какой-то фантастический сюжет, а вполне бытовая ситуация: вокруг жизнь есть, а внутри меня — нет.

Вот есть такое выражение — «пена дней».

А есть ещё философ, немец Слоттердайк, не поленившийся написать три тома, назвав их «Сферы»: «Пузыри», «Глобусы» и «Пена».

А ещё я вот о чём подумал: ведь смысл мы находим в том, чтобы предоставить по результату своей работы кому-либо очередной «чёрный ящик». Чтобы пользующийся им не вдавался в подробности, как оно работает внутри, и имел дело только с ручками, получая ожидаемый результат на выходе. Чтобы, если я кофеман-любитель, я нажал на кнопку, получил свой кофе и не решал проблемы с нужным уровнем давления, температуры, жесткости воды, величиной помола, временем пролива и прочими переменными. А после — занялся делами, скорее всего тоже направленными на то, чтобы уже кто-то другой воспользовался моим черным ящиком, а освободившееся время направил на свои дела.

Как работает машина для большинства людей? Как работает интернет для многих? Мы нажимаем на ручку «попросить плотника сделать стул», и получаем стул.

То есть по сути мы живём на поверхности другими обеспеченных пузырей, взаимодействуя только с их поверхностью. Для некоторых из нас жизнь проходит внутри пузыря кофемашины или внутри плотнического дела — когда существование зависит от того, как хорошо понимаешь происходящие внутри процессы, когда готов обеспечить их безошибочный контроль. Некоторые из нас делают кофемашины и живут ими. Некоторые делают хороший кофе и каждый раз заново решают эти проблемы за нас. Жизнь тех, кто платит им деньги, проходит в каком-то другом пузыре. Жизнь женщин, когда-то в прошлом идущих стирать бельё на реку, проходила у реки во время стирки — будь то пение, разговор или молчаливая стирка. Теперь мы кидаем бельё в стиральную машину и наша жизнь ушла в другое место.

Всё это похоже на пену, взбиваемую людьми, поднимающую новые поколения… куда? Куда-то, не суть. Главное, мы на поверхности этой пены.

Может это имел в виду Слоттердайк? Я не знаю — успел прочитать только 100 страниц, да и те несколько лет назад.

Но нравилось.

Нужно более пристальное внимание обратить на то, что разворачивание нашей психики немногим отличается от роста растений.

У растения будто есть сокрытый внутри праобраз, воплощением которого оно, встречаясь как конкретная особь с уникальными для неё препятствиями, стремится стать. Так каждое растение становится неповторимым.

В психопрактике бонсай, заключающейся в хирургическом/авторитарном/запретительном вмешательстве в естественный рост растения с целью достижения им определённой формы, грубейшей ошибкой считается появление на растении-воспитаннике шрамов, следов неумелых попыток придать ему форму. При переносе этой практики на человека таким бонсаем становится ребёнок, а не всегда осознающими последствия своих вмешательств «мастерами» — его родители.

Это не сообщение в духе «вот смотрите, человек не далеко ушёл от растений», а отмечание в чем-то большем, чем является человек, тех черт, которые он унаследовал от растений. Я мыслю нас как вышедших из чего-то единого.

Где-то далеко в прошлом то, что в итоге стало мной, пошло по более быстрому пути, и растения теперь в моей перцепции почти не движутся. Я с течением времени принял другую форму — форму, самоподдерживающуюся на более высокой скорости. Растение же может позволить себе жить медленнее.

Но если всего лишь посмотреть таймлапс роста растений, уже можно ощутить, что у них просто другая скорость. Смог ли бы я отличить растение от сознательного существа, если бы оно соперничало со мной в скорости? То, что живет с моей скоростью — я, что живет со скоростью растения — растение. Это не значит, что кто-то из нас лучше или хуже, это разные способы бытия.

Тело становится вместилищем Я по какой-то причине, и желательно бы знать, по какой. Так получилось, что я оказался в/поместил себя/возможен в теле человека, но не возможен в растении. Я даже невозможен в теле другого человека. Почему?

Психика также стремится к идеальному своему воплощению, как и растение. Нам только не так очевидны шрамы, остающиеся на ней в процессе взросления — по недосмотру ли растивших, по результату влияния среды или же по нашей неосмотрительности. Это было бы лучше видно «из другого измерения», каким в отношениях растение-человек является скоростное.

Хотелось бы сделать акцент на выживаемости психики, в этом также подобной растению: она переживет любое издевательство и до последнего будет пытаться воплотить свой идеал, идеал целостности. Для стороннего взгляда это может приобрести черты уродства, но это то, чем она становится под агрессивным влиянием среды.

Скорее всего то, что я считаю собой, и то, что отличает людей от животных, — это несуществующее нечто, что я создал сам, или создало себя само. Я положил себе начало в каком-то другом измерении и пытаюсь себе же это объяснить. Что есть такое, что присутствует явно не здесь и не в том, что я вижу, но позволяет мне считать, будто я существую? Будто Я существую, а не моё тело.

Что остается неизменным для нас как для людей, — что наши жизни разворачиваются в пространстве историй — о нас ли, о наших предках, или о медиаперсонах любой величины. Истории нас делают людьми. О чем же мы рассказываем истории, собираясь в небольшом кругу? Что интересует нас в происходящем?

Так можно делить время (историческое время, исторические периоды) — по преобладанию рассказываемых историй: про воплощения природных сил, про покровителей ремёсел, про абстрактного творца, про безличные физические законы. Но о чём бы мы ни говорили, хотелось бы, чтобы это приводило к взаимопониманию. А оно возможно только на основе присутствующего в жизни каждого.

Сможем ли мы найти такое? Какие истории одинаково внимательно захочет слушать и индиец, и индеец, и дикарь, и кандидат наук?

Или же нам надо найти язык, на котором любой смог бы понять любого? Возможно, язык не столь состоящий из слов, сколь телесный, жестовый, из взглядов — всё вместе. Смогла бы стать таким языком внимательность?

Внимательность – это язык, на котором человек говорит с собою. На этом же языке можно попытаться поговорить и с ним. О чем? Друг о друге, о том, что интересно каждому из нас, о том, что каждый из нас знает, о том, что чувствует. История другого — это и моя история, это история о нас. Хотя бы потому, что мы — два представителя одного вида.

Самая большая моя ценность — опыт; его не станет меньше, если я им поделюсь. Зато я только обрету, если пойму имеющего другой. И почему вдруг разные (услышанные нами) истории должны нам помешать?