Жизнь всегда основывается на лишних ресурсах. Хотя, быть может, жизнь и есть лишний ресурс. Если в системе можно перераспределить отношения или каким-либо иным образом освободить часть расходуемой энергии без ущерба для результата, в системе возможна жизнь. Тогда как бы из ничего рождается нечто и становится ответственным за процесс, маржу с которого использует для жизни. Просто по причине жизненной необходимости для себя.

Что это за система, благодаря которой стал возможен человек? Верующие предпочитают называть её Богом.

Кажется правомерным предположить иерархию ответственностей: я оказался человеком потому, что понял, как взаимодействуют структуры настолько, чтобы получить в собственность тело — самовосстанавливающуюся биомашину из миллиардов клеток, в каждой из которых происходит подобный процесс. То есть я состою из более мелких сущностей, пока ещё не готовых браться за тело целиком. Я стою у руля огромной организации, если задуматься.

Подобное рассуждение легко ложится и на внутрижизненный личностный рост. Почему я не управленец? Потому что не дорос. Если в отношении тела свою ответственность осознает не каждый, то в отношении управления организацией понять это несколько легче. Но и здесь плохих управленцев хватает. То, что я таким образом описал, напоминает концепцию перерождений (метемпсихоза), пересказанного другими понятиями. Причем, не обязательно считать её верной — этот образ схватывает какой-то смысл и этого уже достаточно.

Интересно задаться вопросом: так что же перерождается, если это точно не личность? А это как раз и есть то слабое звено, что тяжело ухватить.

Проблема жизни состоит в том, что ей нужно продолжаться, жизни вечно требуется какое-то усилие, чтобы в следующий момент продолжать быть жизнью. Иными словами жизнь — не дефолтное состояние.

Жизнь — это не просто биологическое существование, это вечная экспансия территорий, постоянное развитие, переприспособление и поиск лучших вариантов. Умереть можно ещё при жизни и самый простой способ это сделать — расслабиться и стать элементом окружения. И речь здесь больше о той сущности, что может перерождаться. Как обеспечить ей безостановочный рост? Стремлением к единству, к интеграции всего опыта — мне нельзя сказать «нет» и части мира, я должен объяснить в системе весь свой опыт — ведь что-то же позволяет ему быть, а значит и есть нечто единое, что его собирает, объемлет. К этому единому я и стремлюсь.

В конце концов, каждый желает себе наилучшей из возможных участей. Многие из них отсечены уже на момент рождения в конкретное время в конкретном месте в конкретной семье, многие лишь кажутся соблазнительными, на деле оказываясь ловушкой, но я точно знаю, что стремление к единству — это один из гарантов той наилучшей участи. Причём, не только для меня, но и для меня окружающих.

Попытка увязать разнородный опыт воедино сродни желанию найти скрытую гармонию, в которой всё существует. Здесь можно вспомнить мою идею о действии-результате как принятии формы и ожидании эха от мира, как отражение звуковых колебаний от стен пространства, в котором они прозвучали.

И отчего же нужно вечно куда-то бежать? Я понимаю, когда это часть чего-то внешнего, нечто из нетвоего мира, но когда спешишь, потому что именно это и надо — спешить, — не понимаю.

Что это за сила, заставляющая спешить? Почему нельзя просто побыть? Ведь не спешишь же ты, когда некуда идти.

Я не хочу в жизни страха не успеть, а значит нужно выработать идеологию о том, что я уже там, где хотел быть и лишь не вижу этого. Где та граница, что определяет: это оправдание или философия?

В ситуации, когда понимаешь, что всё идет своим чередом и просто нужно дождаться изменений к лучшему, то есть когда эти изменения требуют времени, продолжительного усилия, а на данный момент пребывать в моменте неуютно, ты склонен удаляться из пространства жизни в воображаемые миры, в прошлое или будущее. И с этим есть проблема: иногда ты забываешь возвращаться обратно.

Писание — это синхронизация двух ритмов, призванных, сцепившись, вытянуть содержание из пишущего. Как и любая мелодия, это может звучать красиво или смешно, банально или ново, насыщенно или пусто, быть хорошо или плохо исполнено, доставить удовольствие или оборваться, где не ждали.

Мы можем говорить о таких вещах, какие появляются только после говорения о них. Поэтому ошибаются те, кто считает, что Бога нет — воистину вначале было слово. В тонкостях же его существования уже можно разбираться: что именно мы защищаем, когда льём реки крови во имя его?

Какая в сущности разница между реальностью и идеалом? Ведь ни то, ни другое не достижимо. Мы зависли в промежутке. Отказывать себе в существовании Бога такая же глупость, как считать, что в обыденности есть шанс приблизиться к реальности как она есть.

Я имею в виду именно то, что от Бога отказываются от невозможности подтвердить его существование. Ну, окей, а существование объективной реальности вы подтвердить можете? Которая бы не зависела от субъекта, её воспринимающего?

Мы одинаково отнесены как к реальности, так и к выдуманному Богу. Куда хочешь, туда и двигайся — вот по сути какая ситуация.

Выдумал себе объективную реальность — двигаешься к объективной реальности, выбрал Бога — двигаешься к Богу. Вот тебе и «свобода воли». А о какой свободе воли можно говорить, если видишь только «объективную реальность»?

Смотрят и не видят, слушают и не понимают.

Стоит отметить одну особенность почти всех попыток объяснить космологический или онтологический статус этого мира: в той или иной степени в них фигурирует ошибка. От первородного греха через гностического Демиурга к вечному возвращению Ницше, где ты раз за разом их переживаешь, и чисто научному взгляду на появление самовоспроизводящихся организмов, выживаемость которых зависит от разнообразия, а разнообразие — от ошибок в процессе копирования.

Я наблюдаю это смещение в сторону «патологического» и в своих попытках выразиться.

К примеру, во мне давно бродит идея написать рассказик о медленном и последовательном нисхождении героя в ад. Или, если точнее, о медленном разворачивании, проявлении ада вокруг него.

Его ничем не примечательная жизнь нарушается редкими и сперва даже забавными видениями. То демон в форме полицейского проверит документы у приезжих, а те перед ним даже шапки в почтении снимут, то чёрт, высунувшись из шестёрки на низах, со скрежетом и искрами лихо проскочит на красный, то мыши летучие утащат попрошайку и брошенные ему монеты упадут мимо протянутой руки. Но никто будто этого не видит и жизнь идёт своим чередом. А видения тем временем становятся всё более угрожающими: сперва герою только иногда казалось, что жена его не человек, и было это как мимолётное наваждение, теперь же он натурально живёт с суккубом. Черти уже вытащили на площадь котёл с кипящим маслом и варят в нём провинившихся под радостное улюлюканье толпы. Президентский пост со 100% голосов занял дьявол с трезубцем и установилось единодушное согласие, ведь он уж точно наведёт порядок. Кончается это, конечно, иконическим описанием ада и пыток попавших в него грешников — здесь, на Земле.

Или такое.

Тебя посылают как бога, одного из многих там, — сюда, в особую зону, вход куда возможен только ценой потери всякой памяти о том, кто ты такой — бессмертный, управляющий силой воли галактиками, бестелесный дух. Эта зона — аномалия, опухоль Всего Вообще, стремительно расползающаяся в Пространстве Здорового. Она угрожает всему организму и ты должен помочь наладить ситуацию, но играя исключительно по местным правилам, «не привлекая внимания».

Представьте, что облажались не повесившие Иисуса, а сам Иисус — не выдержал, стал проповедовать. Что вообще-то каждый должен быть тихим-мирным иисусом на своём месте, и поспокойнее будет.

Эту зону завалило не ведающими, что и как они творят, богами. И «наверху» выстроилась бесконечная очередь из таких же честолюбивых, желающих помочь богов, в результате только пополняющих ряды атакующих Здоровье, не будучи в силах по проникновении вспомнить, в чём же была задача.

Боддхисаттва личной любви исключительно однозадачен. Каждую свою жизнь в сансаре он посвящает только одному существу, доводит избранника/избранницу до просветления и перерождается, чтобы вытащить следующего. Только он один имеет шанс рано или поздно полюбить буквально каждого из нас. Рубиновая колесница.

Мир рассыпался, превратившись в груду мусора. В поисках жести, мысли и другого лома — всего, что достойно переработки, я ныряю в неё без лишнего энтузиазма. Я нищий.

Судьба мира, лишившегося опоры в глазах смотрящего — развалиться как зубы старого курильщика, но видит это только смотрящий. Потеря идеологии гораздо страшнее потери себя, родных или любимого человека. Это равноценно потере всех сразу. Нет больше смысла в любимом человеке, нет смысла в родных и негде быть себе. Меня завалило обломками и я не знаю, ради чего из-под них выбираться.

Интересно, что это все равно происходит. Без какой-либо надежды на изменения в будущем необъяснимый алгоритм по продолжению жизни несет меня сквозь время. Зомби-апокалипсис наступил, и я в числе зомби.

Что происходит в голове у зомби? Сложно сказать в конкретном случае, но думаю, зомби представляет себе сюжеты полноценной жизни, испытать которую ему не предстоит никогда, и в первую очередь потому, что за ненадобностью атрофировался чувственный аппарат, а не по причине недосягаемости или невыполнимости мечтаний. Уже будучи зомби, ты интересуешься: почему я? Что сделал не так? Что сделать, чтобы перестать им быть? Но увы, история не знает примеров полного исцеления. Это жизнь с вирусом психодефицита.

Теперь понятно, что это не какой-то фантастический сюжет, а вполне бытовая ситуация: вокруг жизнь есть, а внутри меня — нет.

Вот есть такое выражение — «пена дней».

А есть ещё философ, немец Слоттердайк, не поленившийся написать три тома, назвав их «Сферы»: «Пузыри», «Глобусы» и «Пена».

А ещё я вот о чём подумал: ведь смысл мы находим в том, чтобы предоставить по результату своей работы кому-либо очередной «чёрный ящик». Чтобы пользующийся им не вдавался в подробности, как оно работает внутри, и имел дело только с ручками, получая ожидаемый результат на выходе. Чтобы, если я кофеман-любитель, я нажал на кнопку, получил свой кофе и не решал проблемы с нужным уровнем давления, температуры, жесткости воды, величиной помола, временем пролива и прочими переменными. А после — занялся делами, скорее всего тоже направленными на то, чтобы уже кто-то другой воспользовался моим черным ящиком, а освободившееся время направил на свои дела.

Как работает машина для большинства людей? Как работает интернет для многих? Мы нажимаем на ручку «попросить плотника сделать стул», и получаем стул.

То есть по сути мы живём на поверхности другими обеспеченных пузырей, взаимодействуя только с их поверхностью. Для некоторых из нас жизнь проходит внутри пузыря кофемашины или внутри плотнического дела — когда существование зависит от того, как хорошо понимаешь происходящие внутри процессы, когда готов обеспечить их безошибочный контроль. Некоторые из нас делают кофемашины и живут ими. Некоторые делают хороший кофе и каждый раз заново решают эти проблемы за нас. Жизнь тех, кто платит им деньги, проходит в каком-то другом пузыре. Жизнь женщин, когда-то в прошлом идущих стирать бельё на реку, проходила у реки во время стирки — будь то пение, разговор или молчаливая стирка. Теперь мы кидаем бельё в стиральную машину и наша жизнь ушла в другое место.

Всё это похоже на пену, взбиваемую людьми, поднимающую новые поколения… куда? Куда-то, не суть. Главное, мы на поверхности этой пены.

Может это имел в виду Слоттердайк? Я не знаю — успел прочитать только 100 страниц, да и те несколько лет назад.

Но нравилось.

Нужно более пристальное внимание обратить на то, что разворачивание нашей психики немногим отличается от роста растений.

У растения будто есть сокрытый внутри праобраз, воплощением которого оно, встречаясь как конкретная особь с уникальными для неё препятствиями, стремится стать. Так каждое растение становится неповторимым.

В психопрактике бонсай, заключающейся в хирургическом/авторитарном/запретительном вмешательстве в естественный рост растения с целью достижения им определённой формы, грубейшей ошибкой считается появление на растении-воспитаннике шрамов, следов неумелых попыток придать ему форму. При переносе этой практики на человека таким бонсаем становится ребёнок, а не всегда осознающими последствия своих вмешательств «мастерами» — его родители.

Это не сообщение в духе «вот смотрите, человек не далеко ушёл от растений», а отмечание в чем-то большем, чем является человек, тех черт, которые он унаследовал от растений. Я мыслю нас как вышедших из чего-то единого.

Где-то далеко в прошлом то, что в итоге стало мной, пошло по более быстрому пути, и растения теперь в моей перцепции почти не движутся. Я с течением времени принял другую форму — форму, самоподдерживающуюся на более высокой скорости. Растение же может позволить себе жить медленнее.

Но если всего лишь посмотреть таймлапс роста растений, уже можно ощутить, что у них просто другая скорость. Смог ли бы я отличить растение от сознательного существа, если бы оно соперничало со мной в скорости? То, что живет с моей скоростью — я, что живет со скоростью растения — растение. Это не значит, что кто-то из нас лучше или хуже, это разные способы бытия.

Тело становится вместилищем Я по какой-то причине, и желательно бы знать, по какой. Так получилось, что я оказался в/поместил себя/возможен в теле человека, но не возможен в растении. Я даже невозможен в теле другого человека. Почему?

Психика также стремится к идеальному своему воплощению, как и растение. Нам только не так очевидны шрамы, остающиеся на ней в процессе взросления — по недосмотру ли растивших, по результату влияния среды или же по нашей неосмотрительности. Это было бы лучше видно «из другого измерения», каким в отношениях растение-человек является скоростное.

Хотелось бы сделать акцент на выживаемости психики, в этом также подобной растению: она переживет любое издевательство и до последнего будет пытаться воплотить свой идеал, идеал целостности. Для стороннего взгляда это может приобрести черты уродства, но это то, чем она становится под агрессивным влиянием среды.

Скорее всего то, что я считаю собой, и то, что отличает людей от животных, — это несуществующее нечто, что я создал сам, или создало себя само. Я положил себе начало в каком-то другом измерении и пытаюсь себе же это объяснить. Что есть такое, что присутствует явно не здесь и не в том, что я вижу, но позволяет мне считать, будто я существую? Будто Я существую, а не моё тело.

Что остается неизменным для нас как для людей, — что наши жизни разворачиваются в пространстве историй — о нас ли, о наших предках, или о медиаперсонах любой величины. Истории нас делают людьми. О чем же мы рассказываем истории, собираясь в небольшом кругу? Что интересует нас в происходящем?

Так можно делить время (историческое время, исторические периоды) — по преобладанию рассказываемых историй: про воплощения природных сил, про покровителей ремёсел, про абстрактного творца, про безличные физические законы. Но о чём бы мы ни говорили, хотелось бы, чтобы это приводило к взаимопониманию. А оно возможно только на основе присутствующего в жизни каждого.

Сможем ли мы найти такое? Какие истории одинаково внимательно захочет слушать и индиец, и индеец, и дикарь, и кандидат наук?

Или же нам надо найти язык, на котором любой смог бы понять любого? Возможно, язык не столь состоящий из слов, сколь телесный, жестовый, из взглядов — всё вместе. Смогла бы стать таким языком внимательность?

Внимательность – это язык, на котором человек говорит с собою. На этом же языке можно попытаться поговорить и с ним. О чем? Друг о друге, о том, что интересно каждому из нас, о том, что каждый из нас знает, о том, что чувствует. История другого — это и моя история, это история о нас. Хотя бы потому, что мы — два представителя одного вида.

Самая большая моя ценность — опыт; его не станет меньше, если я им поделюсь. Зато я только обрету, если пойму имеющего другой. И почему вдруг разные (услышанные нами) истории должны нам помешать?

Жизнь — это напряжение вплоть до понимания его в физическом смысле. Пока в моём теле есть напряжение, пока по нему бежит ток, я живу.

Конечно, этим не ограничивается. Если «вплоть» — это физика, то «от» — психика, или содержание внутреннего переживания. Часто я так живу, что потом не называю это жизнью, но есть моменты (или периоды), и это — «настоящая» жизнь! Причем, значимых различий в физике я могу и не найти, а ощущения останутся неопровержимы.

Где-то здесь уже наипервейшее противоречие: непередаваемого наслаждения во время «настоящей» жизни и вынужденного напряжения, что необходимо, чтобы испытывать его чаще.

Метафору жизни как сна, от которого нужно пробудиться, встречающуюся, к примеру, в буддизме и многих других идеологиях, неплохо раскрывает также образ жизни с минимальным напряжением, как бы следование течению; болтание в проруби. В то время как образ постоянного напряжения в попытке взять жизнь в свои руки раскрывает метафору бодрствования.

Мы сами приближаем смерть, устав от жизни, пустив её на самотёк, не принимая в ней участия. Механизм здесь тот же, что и у усталости от нелюбимой работы. Ведь нелюбимая работа требует гораздо больше сил, чем это реально нужно, чтобы её выполнить. А ощущение бессилия, приходящее ей на смену, свидетельствует, что мы заняты не нашим делом. И в итоге: «Вы там сами разберитесь, а я тут полежу».

Мы как тяжелоатлет, что в жиме лёжа взял предельный вес без страховки, — застыли в равновесии собственных усилий и силы тяжести, опускающей штангу прямо на горло.

Я уверен, если любого человека выслушивать как обладающего мудростью жить так, как он живёт, можно услышать много мудрого.

Грубо говоря, просветлённая личность — это социальный конструкт.

Допустим, у нас есть подходящий кандидат — человек, уже обладающий некоторыми необходимыми качествами. Тогда отношением к нему как к особенному существу мы помогаем ему стать им. Это похоже на лесть, но лесть в общественных интересах. В этом случае мы, обыватели, привыкшие мыслить и существовать в общественном поле, создаем как бы тепличные условия для возникновения мышления, выходящего за границы этого общественного поля. То есть мы, запутавшиеся в лабиринтах сложности, приходим к такому тепличному существу со своими вопросами и получаем на них парадоксально простые ответы — ответы, иногда звучащие в наших головах и изнутри, но в этом случае не производящие должного эффекта, не воспринимающиеся как удовлетворительные, как когда их произносит глубоко убежденный человек, свободный от загрязнений быта. Почему он так убеждён? Потому что он не вынуждён постоянно воплощать их в жизнь. Он не сталкивается со всей сложностью бытия, когда никто, а в том числе и ты, не считает тебя просветлённым. Таким образом, если не грешить против истины, наши мудрецы от религии, кем бы они ни были, с тех пор, как были признаны имеющими авторитет давать советы в области психического здоровья, проходят игру на пониженной сложности.

Экстремальным примером того, о чем я говорю, является Далай-лама в буддизме. Экстремальным, потому что его формирование полностью зависело от буддийской общины. Представьте себе ситуацию, когда вы с самого раннего возраста воспринимаетесь как инкарнация предыдущего Далай-ламы. Всю свою жизнь вы были свидетелем если не подобострастного, то хотя бы уважительного к вам отношения. Ваши слова изначально имеют вес, а не приобретают их после критического к ним отношения. По сути вы ничего не сделали, но по умолчанию являетесь главой огромной организации. Часто люди с жадностью ждут вашего следующего слова. Мне кажется, любой, имеющий такой опыт, будет слегка напоминать Далай-ламу. То есть почему бы не воспринимать Далай-ламу как проект буддизма, как его некоторого рода высказывание о человеческой психике в её динамике и с её историей, как его манифест «мы сами воспитаем себе главу». Одновременно он и квинтэссенция всего учения, воплотившегося в человеке: для того, чтобы узнать, в каком состоянии находится буддизм, достаточно посмотреть на воспитанного им человека.

Похоже, мы нуждаемся в подобных институтах. В нашем общественном теле это специальный орган, ответственный за ориентацию в метапространстве.

Человек гордится технологиями и меряет удобство их наличием. Технологии якобы сохраняют ему время.

Время проходит и мы спрашиваем себя: а что произошло? Чем занимались мы всё это время? Если технологии служат человеку упрощением взаимодействий с миром, то в один момент он может обнаружить себя ненужной прослойкой между сообщающимися вещами — деталями уже неподвластного ему механизма. А может и не обнаружить — в пессимистическом сценарии, когда обнаруживать уже некому.

Индийский брахман I-ого тысячелетия до нашей эры держал в памяти священный текст Вед объёмом в несколько книг, — сейчас это кажется излишним, ведь интернет всегда где-то рядом. Смею предположить, что в человеческом смысле индийский брахман больше существовал, чем человек технологичный. Пространство присутствия, обеспечиваемое индийским брахманом, не идёт ни в какое сравнение с пространством присутствия человека технологий, которому даже для управления вниманием нужен внешний механизм. В этом смысле можно было бы говорить об обмельчании человеческого в человеке — почти как если бы на всех людей была одна душа, и, чем больше людей, тем меньше души достаётся каждому.

Мир есть, и это повод сменить позу. Считаем мы, и движемся.

Иль движемся, а уже потом весь мир становится и в нём мы что-то там считаем?

Или: Я есть, и это повод сменить позу? Какой-то нарциссизм. Но может и такое.

Или такое: есть повод сменить позу, поэтому я есть.

Сказать вам честно, я не знаю. Но позу мне хотелось бы сменить.

Никогда до переезда в Петербург не думал, какую роль для меня играет ванна. Осмысление собиралось по крупицам, когда я сталкивался с иными практиками её использования: с предварительным набором воды (моя привычка — сидеть внутри в процессе), с восприятием её отсутствия как нормы (принял душ и побежал), или с отношением к ней как к душу (лежать в ванной? увольте!). Особенно странно было представлять съём квартиры без ванны, когда встречал подходящие объявления. Короче, я понял, что приём ванны — это ритуал. И служит он вполне конкретным, отличным от чистоты и гигиены, целям — он служит чистоте ума.

Ванная комната наполняется шумом воды, в нём тонут дневные заботы. Сама ванна — тёплой водой, в ней обретает невесомость тело. Температура — чтобы расслабило.

Тело ублажено.

Драгоценные минуты свободы от тела.

Ощущение — подобно медитации, хотя в детстве я бы такого сравнения не провёл. Только через десяток лет я в первый раз помедитирую и где-то в то же время узнаю о Джоне Лилли, изобретателе флоатинга — по сути, технологически и теоретически усовершенствованном моём интуитивном методе. Даже удивит: как можно столько времени «практиковать» и не видеть параллелей с условиями зародыша в утробе матери?

Кульминацией моего ванного ритуала становилось погружение в воду с головой, с зажатым носом, вверх спиной, не дыша, обрезав шумы, расслабившись, уйдя на дно психики. Ощущение, какое испытываешь, выныривая, — чисто ощущение от Петербурга весной: долгая задержка дыхания позади, сейчас — чувство свежести, обновлённое восприятие, жажда жизни и желание вздохнуть полной грудью.

Скоро погружение.

Хотелось бы коснуться ещё одной особенности объясняющих миропорядок идей, самой по себе вполне обоснованной, но в силу специфики её воздействия на сознание порождающей бесконечные спекуляции. Я говорю о представлении, что всё на самом деле не так, как мы это видим.

В действительности нельзя начать иначе: настоящая реальность, если таковая вообще имеется, — это не то, что мы «видим» сразу. Мы — ограниченные существа, обладающие лишь отфильтрованной и опосредованной информацией о мире, нам, как сознающим существам, она предъявлена уже обработанной. Либо мы видим не всё, либо не так, но скорее — и то, и другое. Между вещами и процессами есть незримые связи: от непредсказуемого влияния друг на друга до родства во внутренней сущности. Имея такую предустановку и даже ничего не зная о мире, уже можно начать его как-то понимать. Безусловно, это большой плюс, но есть и отягчающие. Предполагаю, что к началу этого длинного пути усложнения картины мира нас подвёл присущий нам эссенциализм.

Вернемся к тому, с чего начали: к эффекту сдвига парадигмы, производимого заразными, а потому великими, метаидеями. Смотрите сами: «в мире 26 измерений» (одна из версий теории струн), «мы живем в компьютерной симуляции» (теория симуляции), «нет ни самостоятельных сущностей, ни первопричины; мир пуст, и пустота пуста» (буддизм), «кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет её» (христианство), «наш привычный мир — коллективная иллюзия» (теория прогнозирующего кодирования) и так далее. Доходит до смешного. К примеру, в сайентологии по достижении определённого уровня посвящения узнаёшь целую космическую оперу с императором Ксену и пришельцами, вселяющимися в людей, что те ощущают как болезни и страхи, для избавления от которых и нужны сеансы оддитинга, одной из главных практик учения.

Так вот, похоже, что один этот «сдвиг парадигмы» способен подчинить идее, которой служит, всё сознание: там работает какая-то смесь из причастности к истине, сопричастности знанию избранных, воодушевления, удивления, очарованности, возбуждения, ощущения раскрытых глаз и бог знает чего ещё. Идея, пользующаяся таким хаком, будто высвобождает энергию в психике, которой иногда хватает, чтобы рассказать другу, иногда — разузнать поподробнее, а в редких случаях — круто изменить жизнь.

И да.

Ещё хотелось бы, чтобы общение велось в обе стороны, поэтому с недавних пор к каждому посту есть возможность оставить комментарий.

У нас в языке есть словосочетание — «царь и бог». Употребляется, когда нужно подчеркнуть, что как названный царибогом захочет, так оно и будет. В нём имплицитно содержится образ Бога-вершителя судеб, Бога-управителя, Бога-ангажированного судьи.

А в культуре есть ценность — увеличение возможностей влияния, всевластие хотя бы в ограниченной сфере ответственности, то есть — приближение к позиции царя и бога.

Но, если мы попробуем представить волю Бога, не было бы этой волей, раз уж он снизошёл до творения, понаблюдать за своим творением со стороны? Разве позволит себе всемогущий Бог создать нечто, что постоянно требует корректирующего вмешательства, иначе — неидеальное? Или именно в этом его «всемогущество» — позволить себе брак? Или же это игра, развлечение?

Интересным выходом бы было представить мир как перманентное становление — ведь и мысль (представление) занимает какое-то время. Мысль последовательна, а потому, начав её мыслить, нельзя заранее знать её конец, как нельзя заранее знать, с какими затруднениями она столкнётся в процессе. Хотя последовательна ли мысль Бога? Как бы оно ни было, проживаем мы её последовательно, а потому неизбежно сталкиваемся с несовершенством.

Всегда можно отмахнуться от подобных вопросов просто сказав, что Бог не познаваем, а уж тем более — его мыслительный процесс или его процесс представления мира. Но мы бы не были людьми, если бы это нас остановило.

Короче совсем не божественна позиция, где нужно повелевать и управлять, беспокоиться и оберегать, думать за остальных, как им будет лучше. Не лучше ли, оставаясь незамеченным, безликим наблюдателем расположиться на божественном диване с бесконечным ведром поп-корна и смотреть величайший сериал из когда-либо сделанных?

Кто же с такой точки зрения приблизился к Богу ближе всего?

В эти коронавирусные времена резко увеличилось число удалёнщиков, а значит и тех, кто испытал на себе проникновение работы в пространство личной жизни. Эти люди столкнулись не только с новой для себя проблемой, но также и с возможностью изменить устоявшиеся взаимоотношения с обеими. На фоне этого глобального процесса мне в голову пришла идея перевёрнутого мира: что, если бы работа и личная жизнь, оставаясь для обывателя разными сферами, поменялись бы местами?

Тогда весь «рабочий» день был бы предоставлен человеку, но к 5-ти - 7-ми часам вечера — будь добр приступить к своим обязанностям. Конечно, есть профессии, не вписывающиеся в такой распорядок, но так они есть и в «классической» схеме — не они определяют образ рабочей недели в культуре и паттерны поведения большинства. Поэтому, не беря их в расчёт, просто несколько фантазий о том, как перевёрнутое расписание могло бы повлиять на восприятие жизни.

Первое, что приходит в голову: как-то поздновато начинается рабочий день, ведь там и отдыхать уже пора. Однако это взгляд из старой парадигмы, где днем — работа, вечером — диван. Не таков наш человек. Настоящая работа человека — наладить свою жизнь. Именно поэтому мы даём ему самое подходящее для этого время. Гулять и видеть дневной свет, общаться и заряжать себя энергией, планировать жизнь и решать свои проблемы. Психологическое здоровье — вот его максима. Свободная сильная воля — вот его природа. Активность в реализации своих идей — вот его проявление.

Не станет пить и употреблять наш человек — вечером работа. А коли жизнь налажена, сил хватает и на неё. И потому первым свидетельством дисгармонии для него становится упадок сил, мешающий работе. Но общество понимающе смотрит на возможное временное снижение работоспособности, потому что знает: не рабское выполнение труда настоящий двигатель прогресса и экономики, а здоровая деятельность здоровых людей в дневное время.

Надёжно защищен наш человек и от переработок — уж позади активный личный день, работа гладко стелет усталость, и после неё остался только сон. А чем позднее ляжешь, тем меньше времени на жизнь. И потому аки ребёнок спит наш человек, сладко спит.