Количество домов в США, оставшихся без электричества из-за снежной бури, превысило один миллион.
Реформировали РАО ЕЭС, вот и разгребайте.

Согласен!

И про вершину айсберга и про телегу впереди отрасли.

Очень верно сказано в контексте нашей давней дискуссии про производительность труда, что это тоже - телега впереди лошади (сначала рынки, объемы, доля рынка, а потом производительность).

Начало хорошее. Конец - очень оптимистично, скажем так, аккуратно.

Моё мнение - России надо искать свою нишу в производстве среднего технологического уровня.
Это и породит спрос на инновации.
И позволит использовать естественные конкурентные преимущества в виде наличия минерального и агро-земельного сырья.
Без маниловщины. Реалистично.
Step-by-step.

Без ставки на рывки.

Работаем на Форсайт-Сессии по разработке проекта Стратегии развития легпрома до 2036 года.
Сидим с руководителями предприятий отрасли и ассоциаций в группе 1 по сырью.
Откровенно, очень сложно "поженить" хлопок с кожей.

На сайте журнала "Монокль" размещено развернутое интервью с Д.Р. Белоусовым «Самая впечатляющая задача за последние три поколения»

Вот так вот.
Писал Ларионов против Тихонова письма в "Огонёк", а теперь его же методами 🤣

Как деревни признавали неперспективными (5/5)

О проблемах неперспективных деревень писали представители «деревенской прозы»: Валентин Распутин, Борис Можаев, Фёдор Абрамов и Василий Белов. Несмотря на эмоциональный тон высказываний, многие их аргументы были довольно рациональными.

Можаев, например, указывал, что одной из ключевых причин объявления деревень «неперспективными» являлось бездорожье. Он утверждал, что с экономической точки зрения было бы гораздо более целесообразно и выгодно построить хорошие дороги к еще крепким деревням, чем обрекать их на исчезновение, что влекло за собой утрату огромных площадей освоенных сельскохозяйственных земель. Забрасывание качественных среднерусских и северных лугов и пастбищ наносило большой ущерб животноводству. О той же проблеме писал Абрамов — новгородские деревни закрывались просто из-за нежелания ремонтировать пару километров дороги.

Можаев обращал внимание и на шаблонность аграрной политики, указывая на механический перенос управленческих моделей, эффективных для одних регионов, в другие, совершенно для этого не подходящие. Он отмечал, что модель гигантских колхозов, созданных на Кубани (где они располагались в одной большой станице), была некритически перенесена, например, на Вятку, где такой же гигантский колхоз мог объединить сотню деревень, разбросанных на огромной территории, что было обусловлено природными факторами (леса, болота, лоскутные поля).

Белов же видел корень трагедии в административном объединении хозяйств, начатом в 1950-х годах, которое он называл «коллективизацией колхозов». Он утверждал, что такая политика была «кладом» для руководителя-бюрократа, поскольку она сокращала его заботы о десятках дальних деревень. Чиновнику было проще снабжать многоэтажки, чем отдельные избы, что привело к попыткам согнать селян в многоэтажные дома. В итоге из сельхозоборота исключались многие десятки тысяч гектаров земель.

Несмотря на идейную поддержку курса на концентрацию населения в крупнейших сёлах со стороны высшего руководства, практический провал реформы, отсутствие ожидаемого экономического эффекта и нарастающий демографический кризис вынудили КПСС пересмотреть свою политику.

В августе 1980 года Государственный комитет по гражданскому строительству и архитектуре при Госстрое СССР (Госгражданстрой СССР) издал циркуляр, которым отменялось выделение «неперспективных сельских населенных пунктов». Вместо него были введены новые, но не менее двусмысленные категории: «сохраняемые на расчетный срок» и «сселяемые в первую очередь». Как отмечал Белов, сохраняемый, но не развиваемый населенный пункт был равносилен «неперспективному». Фактический отказ от программы ликвидации деревень был завершен к концу 1983 года, когда Госгражданстрой СССР окончательно отказался от выделения любых категорий «неперспективных» поселений.

В позднесоветском обществе существовало популярное представление о том, что главными обладателями крупных денежных накоплений являются «спекулянты», «цеховики» и «мафия», которые хранят свои нетрудовые миллиарды в сберкассах наряду с честными тружениками. Этот миф активно эксплуатировался в публичных дискуссиях начала 1990-х как главный аргумент в пользу конфискационной денежной реформы.
Но так ли это было на самом деле?
Однозначно нет, отвечают материалы Госбанка СССР, составленные в разгар этой дискуссии в 1990 году.

Председатель Госбанка В. Геращенко и министр финансов В. Павлов в своём отчёте правительству от 13 июля 1990 года [Докладная записка Минфина СССР и Госбанка СССР «О возможных вариантах обмена денежных знаков» от 13 июля 1990 года] приводили такие данные .

На 1 января 1990 года из 209 миллионов сберкнижек на счета размером от 1 до 10 тысяч рублей приходилось 78% всех денежных средств во вкладах. Средний размер вклада по стране составлял 1616 рублей. Лишь 10% общей суммы хранилось на счетах свыше 10 тысяч рублей. Это картина массовых сбережений рядовых рабочих, инженеров, учителей, которые годами откладывали часть зарплаты.
А откладывать приходилось долго
По данным Госкомстата:
• Около 67% семей копили для поддержания уровня жизни на пенсии или помощи детям.
• Ещё 27% — на конкретные крупные покупки: вступление в жилищный кооператив, покупку автомобиля или дачи . Более трети семей копили на эти цели от 5 до 10 лет, а многие — свыше 10 лет . Госбанк прямо заявлял: «Подавляющая часть сбережений населения носит трудовой характер» [Записка «О проведении денежной реформы» от 29 марта 1990 года].

Почему же миф о «нетрудовых доходах» был так живуч?
Негативный образ «барыги» был классическим элементом советской пропаганды ещё с 1920-х годов. Он позволял объяснять очереди, дефицит и социальное неравенство не провалами государственного планирования, а происками внутреннего врага. В конце 1980-х призыв «отнять деньги у мафии» стал мощным популистским лозунгом. Он позволял предлагать простое и якобы справедливое решение сложнейшего кризиса, переведя народное недовольство с системы на «жуликов». Это видно в Докладной записке группы консультантов ЦК КПСС от 23 февраля 1990 года, где реформа подавалась как способ «наведения порядка».

Но признать, что основным генератором «лишних денег» был дефицит бюджета (к концу 1990 г. госдолг превысил 500 млрд руб. [Письмо Госбанка СССР «О денежном обращении в 1990 году» от 19 сентября 1990 года]), неэффективные инвестиции и диспропорция в зарплатах при падающей производительности, — значило признать крах модели. Проще было винить во всём «мафию».

Любая конфискационная реформа (обмен денег по дифференцированному курсу, «замораживание» вкладов) ударила бы не по теневых капиталам, а по жизненным планам и многолетним усилиям большинства населения, объясняли в Госбанке. "Проведение регрессивной денежной реформы… в настоящих условиях невозможно», а её социально-политические последствия будут катастрофическими" говорилось в Докладной записке Минфина СССР и Госбанка СССР от 13 июля 1990 года].

Что же касается «мафии», то экономист Игорь Бирман, много дет изучавший именно дисбалансы в экономике СССР в своей работе «Экономика недостач» определял объемы т.н. «второй экономики» (перепродажа дефицита, хищения на предприятиях и перепродажа похищенного) в 20-25 миллиардов рублей в год – не более 8-9% от общего объема денежных доходов населения. Настоящей же причиной дефицита были структурные дисбалансы– советская экономика просто не могла произвести необходимого количества потребительских товаров. Для этого ей не хватало ресурсов, которые преимущественно уходили на «производство средств производства», работники таких «производственных» предприятий получали зарплату – а необходимых «потребительских» товаров купить не могли – их просто не было ни по каким ценам, потому что их не производили в количествах, достаточных для насыщения спроса.

Деньги и песец, очевидно, в контексте юбилея Павловской денежной реформы 1991 года продолжают анализировать структуру вкладов и подводить к тому, что реформа затрагивала не столько "цеховиков" и "фарцовщиков" сколько обычное население.
Что, в общем, верно, однако, упускается из виду такой момент, что помимо заморозки (но без потери титула собственности) безналичных накоплений - вкладов, та реформа в бОльшей мере затрагивала именно наличные накопления.
Если кто забыл, за 3 дня с 23 по 25 января выводились из оборота купюры 50 и 100 рублей, при этом их обмен на иные купюры производился в суммах только до 1000 рублей на человека.
Ну, понятно, что члены семьи могли обменять 2 тысячи, с более дальними родственниками и бОльшие суммы.
Тем не менее, понятно, что цеховики и фарцовщики вряд ли держали большие суммы на безналичных накоплениях (при этом надо не забывать, что в СССР не было особого ограничения числа вкладов на человека, кроме того, существовали сберкнижки "на предъявителя", поэтому, когда мы говорим о среднем размере вклада - это не тождественно среднему накоплению на человека или семью) и в принципе, удар через фактическое обнуление сверхлимитных 50- и 100-рублевых купюр (в СССР не было банкнот, были казначейские билеты и купюры) в определённом смысле наносился по чёрному и серому бизнесу.
Другой момент, что попутно "под раздачу" попали и честные граждане, кто держал накопления в наличке крупными купюрами.
Не у всех была ситуация, как у, например, моих родителей (хотя, таких было большинство), которые основные накопления держали на сберкнижках (тысяч 16 на 1991 год, копилось под кооперативные квартиры мне и брату к окончанию учёбы примерно после 2000 года), а имевшийся дома нал они легко обменяли в пределах лимита в 1000 рублей.
А а соседнем доме мужик, кто хорошо зарабатывал, держал 25 тысяч в купюрах по 100 и 50 рублей в тайнике в гараже во дворе.
Через пару дней после объявления реформы он повесился.
В том самом гараже. Где стояла его ГАЗ-21.
Думаю, в январе 1991 был всплеск суицидов.

Интересные данные по сравнению темпов роста цен на услуги и реальные товары приводит Proeconomics.

Тем не менее, вот конкретно тут, с ценами на брюки (но не джинсы, с этой технологией у нас традиционный затык) и особенно комплекты постельного белья (КПБ) всё неочевидно и требует как минимум дополнительных исследований:

<<Собственно, по России, где особенно остро стоит вопрос импортозамещения (в отличие от других развитых стран) мы это видим и сейчас – когда пара брюк или комплект постельного белья внутреннего производства получается на десятки процентов, а то и в разы дороже, чем такие же товары из Китая или Вьетнама>>.

В реальности ситуация иная. Если мы хотим найти на рынке пару брюк (или шире брючный костюм) бюджетного сегмента, то наиболее вероятно, ничего кроме продукции российских фабрик Большевичка или Сударь вы не найдете.
Всё остальное импортное будет дороже, или если дешевле - совсем низкокачественный сегмент.

По КПБ вообще мимо, потому что исторически сложилось, что КПБ и ткани для них (+ ещё полотенца) - вообще основной продукт Российской текстильной промышленности, именно потому, что по этому продукту российские производство таки вписалось на конкурентном уровне в мировую систему цен.
Доля российской продукции в этом сегменте больше 50%.
Поэтому, не так всё однозначно.

Идея Proeconomics понятна, зачем развивать производство, давайте услуги, в том числе науку и образование, как "развитый мир".
Проблема такова, что для капитализации науки и образования нужен один важный сектор, который является каналом этой капитализации - технологическое машиностроение (средства производства) и инжиниринг (лицензии процессов).
А вот с этим в России всё плохо.. Мы чистые нетто-импортеры технологий и оборудования. Своих нет.
Чужим инжинирингу и машиностроению наши наука и образование не нужны, если разве что получить результаты бесплатно из публикаций в журнале.
А свои технологическое машиностроение и инжиниринг мы не создадим до тех пор, пока не породим достаточный индустриальный спрос от собственного локального конечного производства.
Поэтому и импортозамещение.
Если иметь ввиду сохранение хоть какой-то экономики и страшно сказать - государственности в России после 2050 года.