В чёрном зеркале бесконечного контента отражается ничто

Многие тут покусывали последний сезон «Чёрного зеркала» – типа, скукота беспросветная, Чарли Брукер скатился и проч.

Вместе с тем Брукер же, наверное, ничего просто так не делает. И заявленный им в рамках проекта поворот от сугубо технологий к человеку интересен (мне во всяком случае) одной из важных тем, которой посвящена серия «Осколки» в этом сезоне.

Это тема дефицита внимания. Под вниманием сейчас понимаю некий «товар», которого остро не хватает всем нам, давно уже утонувшим в океане оглушающей день изо дня информации из соцсетей, мессенджеров, личных переписок и дискуссий где бы то ни было, а также новостей СМИ, разных статей, прочитанных текстов, отсмотренных фильмов/сериалов. В водопаде контента мы все растворяемся, теряем индивидуальную социальную значимость, и нам только и остаётся что в ответ на водопад окружающего контента генерировать свой собственный, личный контент в надежде на то, что кто-то заметит, одобрит, лайкнет, прокомментирует. Об этом очень хорошо и верно пишет французский философ Бернар Стиглер в статье «Упраздненный индивид» (в главе «Гиперактивные»).

Возвращаясь к «Чёрному зеркалу»: Брукер подцепил очень верный сюжетный момент, когда абсолютный лузер, человек, потерявший любимого человека в автокатастрофе, вынужден взять заложника, чтобы через шантаж убийства достучаться до одного из тех, кто заправляет миром (в конструкции серии «Осколки» – это глава крупнейшей техно-корпорации, придумавший популярное и модное приложение, ну, прототип Цукерберга). Оказывается, только так, жёстко нарушив правила, наведя шухер, можно этому несчастному ноунейму обратить на себя внимание. Примечательно, что на другом конце провода оказывается точно такой же, хоть и не ноунейм (глава крупнейшей мировой корпорации же), но точно несчастный человек, у которого подспудно сидит единственное желание – тоже выговориться, высказать всё, что наболело в душе.

Этот тренд – налаживание коммуникации хоть кого-то с кем-то и одновременно всех со всеми (что подразумевается неявно) очень заметен, между прочим, во всём мире через призму так называемого анти-элитаризма. Избрание неудобного Трампа в США, «жёлтые жилеты» во Франции, постоянные стихийные протесты в разных точках мира и т. д. (Россия, кстати, ничуть не отстаёт, со своими, конечно, региональными особенностями) – всё это звенья одной цепи, где множество обделённых вниманием людей хоть чем-то, хоть как-то пытаются докричаться – «мы есть, мы существуем, нас нельзя игнорировать, иначе…». Иначе хаос, тотальный деструкт и полная боли, крови, насилия эпоха невразумительной пост-правды (до этого, правда, пока в глобальном масштабе ещё не дошло).

Я в последнее время много думаю о феномене дефицита внимания применительно к себе и вообще всем тем, кто, номинально называя себя писателями, пытается докричаться через свои тексты до окружающего, равнодушного мира. Это правда же, мы все – ещё и близко не вылезшие из лягушатника самиздата, не вхожие в круги лит-тусовки, никому неизвестные и по большому счёту никому не нужные в издательских кругах (вне пределов голого бизнес-расчёта), – сучим ножками, отчаянно кричим и как бы говорим: врёте, мы есть, мы существуем, мы пишем и мы рано или поздно покажем, что именно наш текст – это то, без чего мир завтра схлопнется и аннигилируется.

Но горькая правда заключается в том, что мир-то как раз не схлопнется. Безграничные воды контента смыкаются не только вокруг статусной и блескучей графомании, выпихиваемой наверх за счёт кумовства и блата. Они затопят и тексты любого реального гения, меняющие и язык, и сюжетопостроение, и концепты, и всё-всё-всё. Пушкин бы в реалиях 2019 года барахтался бы в пучинах безвестности, не имей он сто друзей в «ЭКСМО», миллион рублей на начальную раскрутку или миллион подписчиков в YouTube.

А «Чёрное зеркало» – хороший сериал. Один из лучших сегодня. С нетерпением жду новых сезонов.

#чёрноезеркаломыслей

Татьяна Русуберг – «Путешествие с дикими гусями»

Прочитал эту довольно спорную (для меня, а на объективность я не претендую) книжку по теме сексуального насилия над детьми и даже откровенного рабства (траффикинг – вот как это явление обозначается умным словом). По теме оно как бы перекликается с «Маленькой жизнью» Ханьи Янагихары, толстенный том которой я тоже прикончил пару месяцев назад, но на самом деле сходство это формальное. Объясняю в чём формальность в небольшой рецензии по ссылке.

Итак, роман «Ракалия», наконец, опубликован на «Литрес» и теперь доступен всем-всем-всем по цене каких-то 150 рублей вот здесь – https://www.litres.ru/filipp-andreevich-horvat/rakaliya/

Однако заинтересованные лица могут купить книгу по ЛЮБОЙ УСТРАИВАЮЩЕЙ цене – от 10 до 1 000 000 рублей. Как это сделать? Всё очень просто: переходите на страничку, жертвуйте автору (то есть, мне) любую сумму и стучитесь в личку, я вышлю вам книгу в любом удобном формате. При обращении напишите то кодовое слово или фразу, которую вы оставили на странице «Я.соберу» в комментарии (это поможет мне сориентироваться).

Купить книгу можно на страничке https://yasobe.ru/na/na_novye_romannye_pesni_dlya_avtora

Постучаться в личку можно сюда @savrino1

Спасибо, что остаётесь на связи, вместе мы способны на многое! И – не теряйтесь, впереди много интересного 😉

​​Чисто в стиле Питера, весь актуальный контент всегда под ногами.

#свободусестрамхачатурян

Рэй Бредбери, «451° по Фаренгейту»:

«Возьмём теперь вопрос о разных мелких группах внутри нашей цивилизации. Чем больше население, тем больше таких групп. И берегитесь обидеть кого-нибудь из них – любителей собак или кошек, врачей, адвокатов, торговцев, начальников, мормонов, баптистов, унитариев, потомков китайских, шведских, итальянских, немецких эмигрантов, техасцев, бруклинцев, ирландцев, жителей штата Орегон или Мехико. Герои книг, пьес, телевизионных передач не должны напоминать подлинно существующих художников, картографов, механиков. Запомните, Монти, чем шире рынок, тем тщательнее надо избегать конфликтов. Все эти группы и группочки, которые смотрят себе в пуп, – не дай бог их как-нибудь задеть! Злонамеренные писатели, закройте свои пишущие машинки! Ну что ж, они так и сделали. Журналы превратились в разновидность ванильного сиропа. Книги – в подслащенные помои. Так по крайней мере утверждают критики, эти заносчивые снобы. Неудивительно, говорят они, что книг никто не покупает. Но читатель прекрасно знает, что ему нужно, и, кружась в вихре удовольствий, он оставил себе комиксы. Ну и, разумеется, эротические журналы. Так-то вот, Монтэг. И всё это произошло без всякого вмешательства сверху, со стороны правительства. Не с каких-либо предписаний это началось, не с приказов или цензурных ограничений. Нет! Техника, массовость потребления и нажим меньшинства – вот что, хвала господу, довершило дело. Теперь вы всегда можете быть счастливы: читайте себе на здоровье комиксы, разные там любовные исповеди и торгово-рекламные издания».

Вместо комиксов, конечно, нужно подставить блоги, мемчики и сериалы, а любовные исповеди – это бесконечные потоки шлака на литнетах и продаманах.

Но, строго говоря, сжигание книг – это всего лишь специально придуманная Бредбери красивая и запоминающаяся фабула. Поскольку в придуманном им мире читатели серьёзных книг должны относиться к точно такой же малюсенькой группке неприкасаемых, обидеть и тронуть которых ты не моги.

Ольга Брейнингер – В Советском Союзе не было аддерола

Не буду критиковать основную одноименную повесть (по формату это всё же повесть, а не роман), поскольку в своё время её и так неплохо разложили по крупицам люди поумнее меня.

Мне, на самом деле, зашли рассказы, они на сердце легли куда легче и гармоничнее. Хотя чисто тематически рассказы и перекликаются с рефреном основного «аддерольного» текста, который бы можно выразить так – это поиск себя людьми всё ещё советского поколения в постсоветском большом (глобальном) мире. Почему именно это поколение 27 – 35-летних до сих пор рефлексирует и о чём-то таком задумывается? Ну, наверное, потому что мы там, в той странной империи, родились, немножко вылезли из детского беспамятства, огляделись и обмерли: весь прежний, хоть и затхлый, неприятный, разлагающийся мирок в одночасье рухнул, окончательно схлопнулся, и нас вынесло безумной волной в совсем другие реалии. И вот это неосознанная тоска по чему-то большому, по телу той империи, которая многим сейчас даже представляется прекрасным сказочным царством, она корябает, шкрябает изнутри, не даёт окончательно раскрыться навстречу другому миру, который всегда жил без нас и без нас ещё бы тысячу лет прожил.

У Брейнингер «В Советском Союзе не было аддерола» попытка заглушить голос зовущей империи превращается в своего рода манифест о том, что мы, вышедшие из глухого советского подполья, люди всё равно всем ещё покажем-докажем. Этот невнятный, на самом деле, скроенный наобум манифест финализирует основное тело романа-повести, но и тоненьким перезвоном неумолкающего колокольчика проникает дальше, в рассказы.
Рассказы, имхо, более плотные, насыщенные и атмосферные. И вот почему: тут помимо магистральной темы неустроенности/с попыткой встройки вообще возникает тема конкретно женской постсоветской судьбы в реалиях большого мира. Любая ведь женщина, несмотря на толстую, мощную чешую селф-мейда и феминизма, всё-таки остаётся прежде всего женщиной. Тоньше чувствующей, острее реагирующей, злее себя бичующей в случае случившейся неудачи. Эта условная женщина живёт в большом море депрессии. А иногда в нём и тонет.

В связанных едиными героинями – Лизой, Эмили и Моной – рассказах одна из героинь действительно не справляется и тонет. Но это утопление, хоть и печальное по сути, но одновременно оно дающее надежду двум другим её подругам. Они должны переварить эту судьбу и понять для себя, что у них-то своя собственная, другая судьба. Без депрессии и с обязательным счастьем где-то впереди.

Любопытно, что и счастье по Брейнингер тоже нужно уметь принять, понять и научиться с ним жить. Вот цитата, практически финализирующая последний рассказ:

«… Но мне кажется, что если что-то изменилось и она была счастлива… может, она испугалась, что это закончится. Что её затянет назад. Она так боялась возвращаться».

Такое тоже ведь бывает, когда после даже долгого периода счастья, ты снова скатываешься в депрессию и полный безысходности мрак.

«В Советском Союзе не было аддерола» – книга довольно оптимистичная, заканчивающаяся светлой обнадёживающей грустью. Единственное с чем я бы поспорил, так это как раз с тем самым манифестом, провозглашающим путь перекусывания калёного железа окружающей реальности во что бы то ни стало.

Не надо никому ничего доказывать и предъявлять внешнему миру, ты попробуй докажи самому себе. Но взаправду, однозначно, железобетонно – себя ведь не обманешь, не ослепишь пустышкой видимого успеха, за лоском которого прячется депрессия и тоска. Примирение с собой – вот единственный и значимый манифест, под которым можно расписаться и кровью.

Прозрачной наивности слова. Там ещё выше в канале у девушки приведена цитата некоего грузинского художника Камарана Кутателадзе: "Никто же не целует девушку, представляя памперсыбудущего ребёнка. Почему тогда художники начинают писать картину с мыслями о том, как бдут выставлять и продавать её? Чтобы делать настоящее искусство нужно писать из сердца и, конечно, нужно сначала отказаться от своего эго".

Отказаться от своего эго - это, видимо, отказать себе самому называть вещи своими именами и профессию писателя - писательской профессией.

Наивность этой вот типично советской позиции "я в сторонке постою" особенно чётко просвечивается в словах Кутателадзе о выставках и продажах картин. Нет, ну, конечно, когда ты член Союза Художников или член Союза писателей образца 1972 года, сидишь на дачке в Переделкино, дуешь чаёк с блюдечка, а в этот момент у тебя по всей стране многотысячного тиража книжки лежат в магазинах и в библиотеках, то почему бы не поразмышлять о высшем своём предназначении художника, которому выставки и продажи до фени. Это же так возвышенно, так тонко, это мысли настоящего Художника (Творца).

Только реалии 2019 года таковы, что типичный пишущий не-писатель (и даже не-графоман по гамбургскому счёту) сидит не в Переделкине, а в Рязане какой-нибудь, в двухкомнатной хрущобе на отшибе, строчит в дневное время тысячи символов какой-нибудь копирайтерской подёнщины или ваяет в фотошопе всякую хрень для клиентов, потому что дедлайн покусывает за пятки, а нужно накормить себя и несчастную свою семью. И только ближе к ночи выбирается на час-два в Ворд, чтобы написать что-нибудь для души, для вечности. И в свободные от работы полчаса лихорадочно изучает в интернете ролики, чтобы разобраться в SMM, таргетинге и прощупать основы продвижения, чтобы выложенный на каком-нибудь "Ридеро" роман хоть кто-нибудь когда-нибудь начал покупать.

А так да, почему бы не поразмышлять, не пофилософствовать? Это всегда пожалуйста, для личного блога, кстати, только полезно будет - формирует твой образ высокоодухотворённого (сорри, опять же) Творца.

«Говорить про себя: я — писатель так же неловко, как говорить про себя: я — красивый. Конечно, никому не возбраняется втайне, в глубине души надеяться, что он недурен собой и что кто-нибудь, может быть, считает его красивым. Но утверждать публично: я — красивый — непристойно. Так и пишущий может в глубине души надеяться, что он писатель. Но говорить вслух: я — писатель — нельзя. Вслух можно сказать: я — член Союза писателей, потому что это есть факт, удостоверяемый членским билетом, подписью и печатью. А писатель — слишком высокое слово».

Евгений Шварц — советский писатель, драматург, сценарист.

Гузель Яхина – «Дети мои»

Не читал, не читал пока что ещё я первый роман Гузель Шамилевны, а за эту книгу взялся только потому, что она запрыгнула в шорт «Большой книги».

Отзвуки рецензий и откликов книжных блогеров доносили вроде бы консенсусное мнение: «Дети мои» по сравнению с дебютным романом слабее, расплывчатее и вообще как бы повторяет лейтмотив замысла «Зулейхи» – показать судьбу маленького человека, которого корёжит, перемалывает в горниле большой тоталитарной советской эпохи. Типо – повторяться-то, нехорошо, ай-ай-ай.

Мне сравнивать «Дети мои» не с чем, поэтому почеркаю буквами на чистом листе абсолютной своей непредвзятости и, конечно, сугубо субъективного имхо. «Дети мои» – действительно мне показался слабым. Это такая своего рода сказочная, былинная попытка нарисовать судьбу поволжского немца Якоба Баха, но попытка провальная, поскольку в его судьбе нет ничего особенного (не говоря уж о героическом, если только не брать за подвиг то, что он в одиночку, без матери и без связи с внешним миром воспитал дочь; ну, такой себе подвиг). Сказка же опирается на сюжет приключений, преодоления препятствий неким безусловно положительным, героическим персонажем, а выведенный в книге шульмейстер (школьный учитель) – он просто никакой, а в отдельное моменты даже жалкий, смурной, тонущий в густом болоте комплексов и страдающего эго. Не герой явно.

Слабость замысла Яхиной вдвойне подсвечена и тем, что взятая на вооружение фольклорная стилистика как по мне пробуксовывает примерно везде, – начиная с момента неудачного побега Баха с хутора Гримма и заканчивая его «блужданиями» по речному дну. Да, местами написано красиво, кучеряво, даже чересчур витиевато, но… но зачем это всё, к чему? Сюжет эта сказочность никак не двигает, ничем не дополняет и смотрится большей частью натужно (особенно там, где Баха озаряет – якобы он написанными своими сказками может менять окружающую реальность).

Сюжета в книге и вообще нет как такового. А откуда ему взяться, если вся жизнь Баха вначале с женой, а затем с дочерью очерчивается замкнутым пространством хутора? Понятно, что это в рамках замысла всё – показать жизнь некоего отшельника, волны судьбы которого плещут где-то в сторонке, в тихой заводи, подальше от бурной стремнины. Но если так, то чем же всё-таки примечательна эта тихая заводь, что на ней нужно фокусироваться в течение немаленького по объёму романа? Я этого решительно не понял.

Странную конструкцию романа в трёх местах дополняют не менее странные вставки из жизни Иосифа Виссарионыча (того самого, ага, вождя). Они, эти вставки, призваны укрепить немецкую линию, как бы углубить связь какого-то там мелкого, спрятавшегося в волжском иле, пескаря Баха с большой историей страны, с явно намечающейся схваткой двух больших, величественных держав. Ок, ок, технически – всё понимаю, но, блин, зачем, к чему эта фальшивая сова на глобус? А вот шоб було, так ведь и пишутся большие русские романы (наверное). Но признаюсь, кстати, что сцена бильярдной игры Сталина с пригрезившимся ему Гитлером – это реально шедевральная, отлично сделанная сцена, очень сочная и вкусная, вот её я читал взахлеб, тут уж брависсимо.

Мне, однако ж, кажется, что одной хорошей сцены на всю длинную невнятность «Детей моих» маловато будет. Я понимаю для чего и как сделана эта книга, но совершенно не понимаю – зачем. То есть, я не увидел какой-то твёрдой, железобетонной мотивации автора в том, что самому автору эта книга нужна. Поэтому-то и тянет от книги какой-то фальшью, ненатуральностью, необременительностью, что ли…

Тут, впрочем, с учётом всех мнений и высказываний маститых критиков и лит-блогеров, можно было бы всё объяснить так: Гузель, ещё не совсем уверенный в своих силах, во многом начинающий писатель, решила просто-напросто ритуально повторить «Зулейху». Ну а что, тут же ж не ошибёшься, пройтись уверенной походкой по проторенной тропинке, без всяких вихляний и экспериментов, – да запросто.

Запросто да не запросто, мне кажется, настоящая литература не приемлет топорной схематичности и якобы работающих наверняка алгоритмов. Вот и в случае с «Дети мои» что-то пошло не так.

Дописываю рассказ на конкурс «Будущего времени» – вроде получается ничего. Ну, в том самом, пожалуй, сорокинском смысле «ничего»: не шедевр, но и не провал, финальная сцена, правда, пока ещё в тумане, а её хотелось бы сделать крышесносной. Вижу, чувствую эту сцену, но пока не знаю – смогу ли текстом передать это. С точки зрения научно-фантастической гипотезы по заданной теме «дополненная личность человека» в рассказе всё очень условно, взял её по касательной чисто для того, чтобы оттенить то, что для меня всегда важнее всего – психология отношений. Такое в рамках «Будувра», скорее всего, не прокатит.

Заметил, кстати, что средний объём свободных рассказов у меня всегда в пределах 40 – 60 тысяч символов (есть и исключения, в сторону уменьшения объёма, но тогда получается что-то вроде конспекта романа, как отмечает уже не первый ридер=)).

Пост Саши Степановой в FB о том, что не работает в продвижении книги и реплика Вильяма в тлг о том, что не работает вообще ничего, отчасти справедливы. Но справедливы они в большей степени в отношении книг ноунеймов и малоизвестных авторов. Если же есть уже какой-никакой узнаваемый писательский бренд, то, видимо, начинают работать немного другие законы, в том числе сарафанные.

Тут, однако, нужно понимать вот ещё что. Неудачная книга, книга со слабым, невнятным текстом не взлетит так и так. Да, можно влить триллиарды фунты стерлингов в продвижение такой книги, но эффект будет краткосрочным. И тут я целиком и полностью согласен с Александром Прокоповичем, который прямо говорит – качество текста решает всё. Есть хорошая во всех смыслах книга, значит с ней будет работать и сам издатель, потому что ему это выгодно – поддувать в паруса и так летящей вперёд яхты.

Вопрос о качестве книги, кстати, хорошо коррелируется с темой, которую недавно обсуждали ребята на питерской встрече ФИКШН35. Там было много любопытного высказано, но вынырнувший из сумрака Прокопович (в буквальном смысле, кек=), расставил чётко акценты и в этом вопросе. Хорошая книга – она априори будет о современном, и даже если тематически будет касаться событий какого-нибудь средневековья, она так или иначе будет говорить о том, что важно здесь и сейчас. Вот этот посыл, кажется, ребята с ФИКШНа не уловили, хотя он основополагающий.

«Попугай Флобера» Джулиана Барнса – это, конечно, в высшей степени искромётная эссеистика, выводящая в роли попугая самого Гюстава (а вовсе не медведя). Причём попугая не в смысле штампованного образа какой-то глупости, громогласности, напыщенности, а такого – печального, ворчливо-занудного, всегда и везде ощущающего тесноту невидимой клетки быта, в которой до конца не развернуться громадности писательского дара.

Теперь бы почитать-перечитать Флобера ещё, да только когда и как исхитриться…

Вячеслав Ставецкий – «Жизнь А. Г.»

Вот многие критики журят-уличают Вячеслава Ставецкого с книгой «Жизнь А. Г.» в том, что это стилизация под испаноязычный магический реализм, а я не соглашусь. То есть, да, конечно, стилизация, но стилизация, как по мне, настолько самобытная, что правильнее говорить просто о нашем, ростовском (в широком смысле – российском, но это как-то не звучит, сорри) феномене крепкого, состоявшегося писателя из молодого поколения.

А что же в Ставецком феноменального? Да вот чёрт его разберёт, если честно. Ничего же вроде бы особенного в «Жизни А. Г.» нет – это просто хороший, крепко слаженный текст. Но – как начинаешь читать, так и едешь по накатанной, врастаешь, влипаешь вглубь опять же не особо сюжетного повествования, и оторваться сложновато. Для меня такое редкость, особенно в случае с нашими русскими писателями.

Не буду, пожалуй, детализировать сюжет, и так уже другие обозреватели всё разложили по полочкам. Коротко, из точки А в точку Я: жил-был в испанской альтернативной реальности такой генерал-диктатор Аугусто Гофредо Авельянеда де ла Гардо, наломал он немало дров за короткое время своего владычества. Ну и посадили его в результате удавшегося переворота в клетку и давай катать по городам-весям. Целых 25 лет катали, а потом пришли большевики (Красная Фаланга) и, наконец, сделали секир-башка несчастному А. Г.

Роман Ставецкого тщательно, с применением точечных художественных ланцетов препарирует душу А. Г., и в этом для меня, любителя психологического сканирования, большая отрада. Притом тут интересно придуман, к примеру, заход диктатора в жизнь уличного клоуна, исполняющего фокусы с целью демонстрации своего глубочайшего презрения к окружающей его толпе. Бедный человек только не предугадал, что профессия клоуна (так же, как и профессия диктатора, ага) может стать натурой, определяющей контуры даже вроде бы однозначной судьбы.

Нет, правда, лично для меня книга Вячеслава Ставецкого стала ещё одним приятным открытием за эти полгода (вслед за Евгенией Некрасовой с «Калечиной-Малечиной»). Хороший, приятный, хоть и немного барочный, страдающей тучностью не всегда удачных метафор-сравнений, язык, сюжет, который тут однозначно есть, – думаю, что роман «Жизнь А.Г.» вполне заслуженно добрался до шорт-листа «Большой Книги», и очень хочется верить, что он войдёт в тройку призёров. Для меня это пока первое место из всего прочитанного из списка номинированного.

​​Почитал рассказы в литературном номере Esquire.

Мария Галина «Апрель жестокий месяц»: крепкая такая зарисовка из мира мрачного будущего, в котором, кажется, популяции всех зверюшек и птичек переместились в «Красную книгу». Рассказ с открытой концовкой под лирическую грусть из поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля», неплохо.

Алексей Поляринов «Кувшин»: любопытный мистический рассказ из мира охваченных Гражданской войной США. Довольно остроумно Поляринов сравнивает человеческое тело с кувшином, которое можно «загрузить» целой каруселью человеческих же душ. Немного приоткрывающая завесу над кувшинной тайной концовка подпитана, кажется, мрачноватым настроением откуда-то из Лавкрафта.

Любовь Мульменко «Этот человек»: отличный рассказ про любовный треугольник, один из «углов» которого в лице странной социопатки Оли чуть ли не сводит с ума главную героиню, театральную актрису Нину. Рассказ как будто заканчивается ничем, мотивация этой самой Ольги так и остаётся непонятной, но, на самом деле, автор виртуозно последней фразой расставляет все точки над i. Один из лучших текстов всего сборника (имхо).

Кадзуо Исигуро «Лето после войны»: ещё один замечательный рассказ, в котором, кажется, ничего не происходит – это просто зарисовка из жизни японской семьи. Если вглядеться в текст, то, в принципе, понятно, что за неспешным развёртыванием взаимоотношений близких людей проглядывает венчики множества самых разных историй, распутывать которые и не нужно – иначе текст потускнеет, поблекнет и растеряет свою магию.

Дарья Бобылева «Секта»: довольно простенький по фабуле рассказец, который к финалу оборачивается мрачноватым мистическим хоррором, где, правда, никто не погибает. Ничего особенного я тут не увидел, это просто профессионально сделанный крепкий текст.

Дмитрий Глуховский «Сера»: откровенно скучная и незамысловатая социально-бытовая зарисовка из жизни норильчан, которые и рады бы вырваться из окружающего экологически-производственного ада, да некуда – только разве что в смерть. Казалось бы, сама тема должна пробивать на какие-то эмоции, но нет, – у меня полное равнодушия послевкусие. Возможно, на восприятие влияет ещё и сугубо диалоговая форма передачи сюжета.

Шамиль Идиатуллин «Я наберу»: ещё один довольно скучный рассказ с невнятной к тому же концовкой. Автор пытается за счёт фантастического элемента – исчезновение из реальности целой российской губернии со столицей – что-то выжать, но неумело как-то получается, слабо. Не понра.

Джо Хилл «Вы свободны»: рассказ от сына самого Стивена Кинга (пишущего под творческим псевдонимом). Это довольно любопытный «синопсис» для крупного романа, в котором можно было бы эпично развернуть истории самых разных людей, застигнутых ядерным апокалипсисом в летящем самолёте. В качестве рассказа всё тоже очень неплохо, но чувствуется, что замах тут именно что на толстенную книгу – я бы почитал, даже несмотря на прямолинейную политически-мировоззренческую определённость позиции автора, который вслед за своим именитым отцом явно симпатизирует демократам (в противовес республиканцам). В тексте эта определённость вылазит изо всех щелей, а я не люблю таких мощных кувалд однозначности, тоньше надо, писательское же мастерство – оно в нюансах и в точечных эскизах.

Может возникнуть вопрос: а в чём чисто тематически сходство собранных в этом номере Esquire текстов?

Сергей в недавней заметке пишет, что тематически некоторые рассказы – это истории про вторжение в личную жизнь человека. Пожалуй, так и есть, не все, но большинство текстов действительно про вторжение, а уж громадный по замыслу рассказ Джо Хилла вообще оборачивается громадной же метафорой вторжения в жизнь каждого человека ядерной войны.

Я бы, правда, отметил, что важность темы вторжения продиктована внутренним ощущением все-таки вызревающего российского гражданского общества в необходимости защиты личного пространства.

Личное пространство для западного обывателя священно, на его охране от посягательств построена вся судебно-законодательная система. У нас же едва только народившийся средний (но не равный среднему в западном понимании) класс городского жителя-гражданина только сейчас начинает полноценно осознавать важность такого индивидуального статус-кво. Отсюда все эти постоянные срачи в FB вечно чем-то обиженной общественности (в основном, леволиберального фланга), отсюда новая и широкая, разливающаяся по всей стране волна недовольства властью, которая даже с точки зрения усредненного пролетария – просто охренела, так как вторгается в его личную жизнь с навязываемым диктатом несправедливых законов, нечестных выборов и т. д. Всё это, кажется, один большой тренд, с которым придётся считаться абсолютно всем, вне зависимости от социального положения, связей, денег на счёту и личной власти.

Наши писатели этот тренд чувствуют и так или иначе затрагивают тему вторжения, каждый на свой лад, в индивидуальной стилистике, но говорят, по сути, об одном.

Замечательный сериал от Netflix «Матрёшка» с потрясающе харизматичной Наташей Лионн внезапно заканчивается на шестой серии из восьми. Дальше по сюжету врубается какая-то якобы всё объясняющая банальщина с флешбеками из детства героини и прочей ерундой – даже и не знаю, что там на второй сезон из всего этого можно наковырять.

По-моему придумать крышесносную историю причины возникновения «дня сурка» ещё никому никогда не удавалось, и тут, конечно, есть над чем подумать.

Александр Гоноровский «Собачий лес»: история, приправленная щепоткой педофилии

Это очередная книга из шорта «Большой книги» от российского сценариста Александра Гоноровского. По формату – как бы социально-мистическая повесть, опубликована в 2-м номере журнала «Новый мир» за 2019 год.

Социальная потому, что тут переплетаются всякие разные события первой половины прошлого века с гео-тэгами от имперской ещё Пруссии до советского захолустью образца 1961 года. Мистическая, поскольку повествование пронизывает дух Гретель – некоей огромной вязаной куклы, способной сохранять в себе воспоминания своих владельцев.
Но сама история про то, как пропадают детишки <в лесу собачьем> подмосковном как раз-таки приходится на 1961 год. Карусель переплетающихся отовсюду отрывочных историй (привет от сценариста Тарантино, что ли?), на самом деле, поначалу очень тяжело воспринимается – в резонанс «Собачьего леса» въезжаешь не сразу, но потом все ниточки связываются воедино и расставляются все нужные точки в основной истории. У которой, к слову, нет особой морали: как я понял, Гоноровский, просто немного наваял нечто по мотивам своего советского детства – это такой довольно стандартный ход, отчасти мне напомнивший роман Валерия Бочкова «Латгальский крест». Финал «Собачьего леса» просто-напросто пронизан ностальгией главных героев по стародавним временам, ну ок.
Повесть сама по себе добротная, придираться не к чему – по языку всё гладко-приятно, есть интересные образы сравнения, диалоги вполне аутентичные даже с точки зрения шестилетних детей.

А вот что меня малость смутило, так это зачем-то вплетённые Гоноровским в общую ткань сцены, отдающие педофилическим душком. Далее спойлеры: шестилетние мальчик и девочка рассматривают взрослый журнал, где взрослая тётенька делает минет взрослому дяденьке. Эх… Но дальше больше, любознательные детишки решают повторить этот трюк друг с другом в собачьем лесу – ну, там, конечно, не полноценный акт любви, имитация (дети же). Но блин! Это как и зачем? Главное, совершенно проходные сцены, ничего не дающие основному сюжету и ни на что не влияющие. Зачем же, автор, зачем это? Сорри, но показалось, что тут Гоноровский решил творчески воплотить какие-то личные фантазии (я никого ни в чём не обвиняю, всего лишь предполагаю).

Резюмируя: сама по себе история меня особо не впечатлила. Полноценному погружению мешает рваность повествования, ну и само по себе – в итоге ничего особенного. Честно говоря, по большому гамбургскому, я не уверен, что повесть Александра Гоноровского достойна премии «Большой книги». Лонг-лист – ещё куда ни шло, но шорт…

Esquire объявил в VK народный литературный конкурс рассказов на свободную тему с дедлайном до 11 августа. Ажиотаж, конечно, необыкновенный, смотрю по ленте с тэгом #vktalents_esquire, что чуть ли не каждые пятнадцать минут публикуется новый текст.

Но общее качество, к сожалению, не ахти. Проглядел, что люди выкладывали с момента запуска конкурса – и это большей частью около-графоманские размышлизмы «дождь-пледик-лавандовый раф», бессюжетные подростковые зарисовки, где в героях Он-Она-Прыжокскрыши или вечная посконная и примитивнейшая фэнтэзятина (вот где Esquire и где вся эта фэнтэзятина, о чём люди думают?). Бедным, несчастным редакторам журнала придётся много скроллить…

У меня по-прежнему в фаворитах весьма депрессивный, мрачный, но крепко, профессионально сделанный рассказ от Ольги Птицевой «Оно само». И вот ещё весьма любопытный, неплохо скроенный текст от Валентины Щербак «Тряска».

Ну и я тоже решил поучаствовать, положил на стенку к себе «Пиратское такси». Рассказ на одну из моих любимых уже тем, про такси – немного с юмором и с оттенком философской грусти в финале.