Пост Саши Степановой в FB о том, что не работает в продвижении книги и реплика Вильяма в тлг о том, что не работает вообще ничего, отчасти справедливы. Но справедливы они в большей степени в отношении книг ноунеймов и малоизвестных авторов. Если же есть уже какой-никакой узнаваемый писательский бренд, то, видимо, начинают работать немного другие законы, в том числе сарафанные.

Тут, однако, нужно понимать вот ещё что. Неудачная книга, книга со слабым, невнятным текстом не взлетит так и так. Да, можно влить триллиарды фунты стерлингов в продвижение такой книги, но эффект будет краткосрочным. И тут я целиком и полностью согласен с Александром Прокоповичем, который прямо говорит – качество текста решает всё. Есть хорошая во всех смыслах книга, значит с ней будет работать и сам издатель, потому что ему это выгодно – поддувать в паруса и так летящей вперёд яхты.

Вопрос о качестве книги, кстати, хорошо коррелируется с темой, которую недавно обсуждали ребята на питерской встрече ФИКШН35. Там было много любопытного высказано, но вынырнувший из сумрака Прокопович (в буквальном смысле, кек=), расставил чётко акценты и в этом вопросе. Хорошая книга – она априори будет о современном, и даже если тематически будет касаться событий какого-нибудь средневековья, она так или иначе будет говорить о том, что важно здесь и сейчас. Вот этот посыл, кажется, ребята с ФИКШНа не уловили, хотя он основополагающий.

«Попугай Флобера» Джулиана Барнса – это, конечно, в высшей степени искромётная эссеистика, выводящая в роли попугая самого Гюстава (а вовсе не медведя). Причём попугая не в смысле штампованного образа какой-то глупости, громогласности, напыщенности, а такого – печального, ворчливо-занудного, всегда и везде ощущающего тесноту невидимой клетки быта, в которой до конца не развернуться громадности писательского дара.

Теперь бы почитать-перечитать Флобера ещё, да только когда и как исхитриться…

Вячеслав Ставецкий – «Жизнь А. Г.»

Вот многие критики журят-уличают Вячеслава Ставецкого с книгой «Жизнь А. Г.» в том, что это стилизация под испаноязычный магический реализм, а я не соглашусь. То есть, да, конечно, стилизация, но стилизация, как по мне, настолько самобытная, что правильнее говорить просто о нашем, ростовском (в широком смысле – российском, но это как-то не звучит, сорри) феномене крепкого, состоявшегося писателя из молодого поколения.

А что же в Ставецком феноменального? Да вот чёрт его разберёт, если честно. Ничего же вроде бы особенного в «Жизни А. Г.» нет – это просто хороший, крепко слаженный текст. Но – как начинаешь читать, так и едешь по накатанной, врастаешь, влипаешь вглубь опять же не особо сюжетного повествования, и оторваться сложновато. Для меня такое редкость, особенно в случае с нашими русскими писателями.

Не буду, пожалуй, детализировать сюжет, и так уже другие обозреватели всё разложили по полочкам. Коротко, из точки А в точку Я: жил-был в испанской альтернативной реальности такой генерал-диктатор Аугусто Гофредо Авельянеда де ла Гардо, наломал он немало дров за короткое время своего владычества. Ну и посадили его в результате удавшегося переворота в клетку и давай катать по городам-весям. Целых 25 лет катали, а потом пришли большевики (Красная Фаланга) и, наконец, сделали секир-башка несчастному А. Г.

Роман Ставецкого тщательно, с применением точечных художественных ланцетов препарирует душу А. Г., и в этом для меня, любителя психологического сканирования, большая отрада. Притом тут интересно придуман, к примеру, заход диктатора в жизнь уличного клоуна, исполняющего фокусы с целью демонстрации своего глубочайшего презрения к окружающей его толпе. Бедный человек только не предугадал, что профессия клоуна (так же, как и профессия диктатора, ага) может стать натурой, определяющей контуры даже вроде бы однозначной судьбы.

Нет, правда, лично для меня книга Вячеслава Ставецкого стала ещё одним приятным открытием за эти полгода (вслед за Евгенией Некрасовой с «Калечиной-Малечиной»). Хороший, приятный, хоть и немного барочный, страдающей тучностью не всегда удачных метафор-сравнений, язык, сюжет, который тут однозначно есть, – думаю, что роман «Жизнь А.Г.» вполне заслуженно добрался до шорт-листа «Большой Книги», и очень хочется верить, что он войдёт в тройку призёров. Для меня это пока первое место из всего прочитанного из списка номинированного.

​​Почитал рассказы в литературном номере Esquire.

Мария Галина «Апрель жестокий месяц»: крепкая такая зарисовка из мира мрачного будущего, в котором, кажется, популяции всех зверюшек и птичек переместились в «Красную книгу». Рассказ с открытой концовкой под лирическую грусть из поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля», неплохо.

Алексей Поляринов «Кувшин»: любопытный мистический рассказ из мира охваченных Гражданской войной США. Довольно остроумно Поляринов сравнивает человеческое тело с кувшином, которое можно «загрузить» целой каруселью человеческих же душ. Немного приоткрывающая завесу над кувшинной тайной концовка подпитана, кажется, мрачноватым настроением откуда-то из Лавкрафта.

Любовь Мульменко «Этот человек»: отличный рассказ про любовный треугольник, один из «углов» которого в лице странной социопатки Оли чуть ли не сводит с ума главную героиню, театральную актрису Нину. Рассказ как будто заканчивается ничем, мотивация этой самой Ольги так и остаётся непонятной, но, на самом деле, автор виртуозно последней фразой расставляет все точки над i. Один из лучших текстов всего сборника (имхо).

Кадзуо Исигуро «Лето после войны»: ещё один замечательный рассказ, в котором, кажется, ничего не происходит – это просто зарисовка из жизни японской семьи. Если вглядеться в текст, то, в принципе, понятно, что за неспешным развёртыванием взаимоотношений близких людей проглядывает венчики множества самых разных историй, распутывать которые и не нужно – иначе текст потускнеет, поблекнет и растеряет свою магию.

Дарья Бобылева «Секта»: довольно простенький по фабуле рассказец, который к финалу оборачивается мрачноватым мистическим хоррором, где, правда, никто не погибает. Ничего особенного я тут не увидел, это просто профессионально сделанный крепкий текст.

Дмитрий Глуховский «Сера»: откровенно скучная и незамысловатая социально-бытовая зарисовка из жизни норильчан, которые и рады бы вырваться из окружающего экологически-производственного ада, да некуда – только разве что в смерть. Казалось бы, сама тема должна пробивать на какие-то эмоции, но нет, – у меня полное равнодушия послевкусие. Возможно, на восприятие влияет ещё и сугубо диалоговая форма передачи сюжета.

Шамиль Идиатуллин «Я наберу»: ещё один довольно скучный рассказ с невнятной к тому же концовкой. Автор пытается за счёт фантастического элемента – исчезновение из реальности целой российской губернии со столицей – что-то выжать, но неумело как-то получается, слабо. Не понра.

Джо Хилл «Вы свободны»: рассказ от сына самого Стивена Кинга (пишущего под творческим псевдонимом). Это довольно любопытный «синопсис» для крупного романа, в котором можно было бы эпично развернуть истории самых разных людей, застигнутых ядерным апокалипсисом в летящем самолёте. В качестве рассказа всё тоже очень неплохо, но чувствуется, что замах тут именно что на толстенную книгу – я бы почитал, даже несмотря на прямолинейную политически-мировоззренческую определённость позиции автора, который вслед за своим именитым отцом явно симпатизирует демократам (в противовес республиканцам). В тексте эта определённость вылазит изо всех щелей, а я не люблю таких мощных кувалд однозначности, тоньше надо, писательское же мастерство – оно в нюансах и в точечных эскизах.

Может возникнуть вопрос: а в чём чисто тематически сходство собранных в этом номере Esquire текстов?

Сергей в недавней заметке пишет, что тематически некоторые рассказы – это истории про вторжение в личную жизнь человека. Пожалуй, так и есть, не все, но большинство текстов действительно про вторжение, а уж громадный по замыслу рассказ Джо Хилла вообще оборачивается громадной же метафорой вторжения в жизнь каждого человека ядерной войны.

Я бы, правда, отметил, что важность темы вторжения продиктована внутренним ощущением все-таки вызревающего российского гражданского общества в необходимости защиты личного пространства.

Личное пространство для западного обывателя священно, на его охране от посягательств построена вся судебно-законодательная система. У нас же едва только народившийся средний (но не равный среднему в западном понимании) класс городского жителя-гражданина только сейчас начинает полноценно осознавать важность такого индивидуального статус-кво. Отсюда все эти постоянные срачи в FB вечно чем-то обиженной общественности (в основном, леволиберального фланга), отсюда новая и широкая, разливающаяся по всей стране волна недовольства властью, которая даже с точки зрения усредненного пролетария – просто охренела, так как вторгается в его личную жизнь с навязываемым диктатом несправедливых законов, нечестных выборов и т. д. Всё это, кажется, один большой тренд, с которым придётся считаться абсолютно всем, вне зависимости от социального положения, связей, денег на счёту и личной власти.

Наши писатели этот тренд чувствуют и так или иначе затрагивают тему вторжения, каждый на свой лад, в индивидуальной стилистике, но говорят, по сути, об одном.

Замечательный сериал от Netflix «Матрёшка» с потрясающе харизматичной Наташей Лионн внезапно заканчивается на шестой серии из восьми. Дальше по сюжету врубается какая-то якобы всё объясняющая банальщина с флешбеками из детства героини и прочей ерундой – даже и не знаю, что там на второй сезон из всего этого можно наковырять.

По-моему придумать крышесносную историю причины возникновения «дня сурка» ещё никому никогда не удавалось, и тут, конечно, есть над чем подумать.

Александр Гоноровский «Собачий лес»: история, приправленная щепоткой педофилии

Это очередная книга из шорта «Большой книги» от российского сценариста Александра Гоноровского. По формату – как бы социально-мистическая повесть, опубликована в 2-м номере журнала «Новый мир» за 2019 год.

Социальная потому, что тут переплетаются всякие разные события первой половины прошлого века с гео-тэгами от имперской ещё Пруссии до советского захолустью образца 1961 года. Мистическая, поскольку повествование пронизывает дух Гретель – некоей огромной вязаной куклы, способной сохранять в себе воспоминания своих владельцев.
Но сама история про то, как пропадают детишки <в лесу собачьем> подмосковном как раз-таки приходится на 1961 год. Карусель переплетающихся отовсюду отрывочных историй (привет от сценариста Тарантино, что ли?), на самом деле, поначалу очень тяжело воспринимается – в резонанс «Собачьего леса» въезжаешь не сразу, но потом все ниточки связываются воедино и расставляются все нужные точки в основной истории. У которой, к слову, нет особой морали: как я понял, Гоноровский, просто немного наваял нечто по мотивам своего советского детства – это такой довольно стандартный ход, отчасти мне напомнивший роман Валерия Бочкова «Латгальский крест». Финал «Собачьего леса» просто-напросто пронизан ностальгией главных героев по стародавним временам, ну ок.
Повесть сама по себе добротная, придираться не к чему – по языку всё гладко-приятно, есть интересные образы сравнения, диалоги вполне аутентичные даже с точки зрения шестилетних детей.

А вот что меня малость смутило, так это зачем-то вплетённые Гоноровским в общую ткань сцены, отдающие педофилическим душком. Далее спойлеры: шестилетние мальчик и девочка рассматривают взрослый журнал, где взрослая тётенька делает минет взрослому дяденьке. Эх… Но дальше больше, любознательные детишки решают повторить этот трюк друг с другом в собачьем лесу – ну, там, конечно, не полноценный акт любви, имитация (дети же). Но блин! Это как и зачем? Главное, совершенно проходные сцены, ничего не дающие основному сюжету и ни на что не влияющие. Зачем же, автор, зачем это? Сорри, но показалось, что тут Гоноровский решил творчески воплотить какие-то личные фантазии (я никого ни в чём не обвиняю, всего лишь предполагаю).

Резюмируя: сама по себе история меня особо не впечатлила. Полноценному погружению мешает рваность повествования, ну и само по себе – в итоге ничего особенного. Честно говоря, по большому гамбургскому, я не уверен, что повесть Александра Гоноровского достойна премии «Большой книги». Лонг-лист – ещё куда ни шло, но шорт…

Esquire объявил в VK народный литературный конкурс рассказов на свободную тему с дедлайном до 11 августа. Ажиотаж, конечно, необыкновенный, смотрю по ленте с тэгом #vktalents_esquire, что чуть ли не каждые пятнадцать минут публикуется новый текст.

Но общее качество, к сожалению, не ахти. Проглядел, что люди выкладывали с момента запуска конкурса – и это большей частью около-графоманские размышлизмы «дождь-пледик-лавандовый раф», бессюжетные подростковые зарисовки, где в героях Он-Она-Прыжокскрыши или вечная посконная и примитивнейшая фэнтэзятина (вот где Esquire и где вся эта фэнтэзятина, о чём люди думают?). Бедным, несчастным редакторам журнала придётся много скроллить…

У меня по-прежнему в фаворитах весьма депрессивный, мрачный, но крепко, профессионально сделанный рассказ от Ольги Птицевой «Оно само». И вот ещё весьма любопытный, неплохо скроенный текст от Валентины Щербак «Тряска».

Ну и я тоже решил поучаствовать, положил на стенку к себе «Пиратское такси». Рассказ на одну из моих любимых уже тем, про такси – немного с юмором и с оттенком философской грусти в финале.

Алексей Сальников – «Опосредованно»

Это, наверное, трудно после успешно дебютировавшего и в целом неплохого романа (имею в виду, конечно же, «Петровых в гриппе…», а «Отдел» я пока не читал) удержать планку и, сленгово выражаясь, не скатиться в глазах профессиональных критиков куда-то в район плинтуса. По мнению многих уважаемых рецензентов, сальниковский «Опосредованно» если и не скатился, то определённо куда-то покатился по наклонной; я же не буду столь категоричным в оценках.

Потому что, на самом деле, ведь перед нами всё тот же Алексей Борисович, что и «Петровых» написал, просто тут, в «Опосредованно», чисто текстуально он более небрежен, размашист, неаккуратен и оттого, пожалуй, скучноват немного и затянут. Да, есть такое, но я бы не стал за это сильно минусовать книгу. Поскольку в этом же фишка Сальникова – развёртывать в совершенно разные стороны совершенно бытовые сценки, разворачивать бесконечные диалоги, подхватывая по пути миллион совершенно разных и, казалось бы, лишних деталей. Это не всем нравится и понять недовольство непривычного к такому читателю можно.
Что касается самого сюжета, а точнее двух ответвлений, которые по мнению критиков вообще никак друг с другом не сращиваются воедино – а почему все думают, что перед Сальниковым стояла обязательная задача выдать что-то такое мягкое, ламповое, округлое со всех сторон, к чему и близко не подкопаться? Мне показалось, что история Лены, главной героини, в двух её ипостасях – стихотворно-«наркоманской» и семейно-бытовой – и не должны составлять единое целое. Неслучайно же и название романа намекает на то, что увлечение запрещённой, вызывающей нарко-трипы, поэзии к жизни конкретного человека (Елены) относится опосредованно. Притом, что это только у Лены так, а другим персонажам, тому же Снаружу, незадачливому поэто-барыге, или неприкаянному Михаилу «стишки», по сути, ломают жизнь, заставляют их маяться в поиске чего-то недостижимого. В этой опосредованности личное счастье Лены, у которой увлечение стишками постепенно вытесняется разрастающимися сюжетами её громадной семьи.

Об этом-то счастье, кажется, и хотел поведать Сальников. Это вообще вроде бы магистральная тема у него – ведь и в «Петровых…» всё вертится вокруг отдельной семьи с вкраплениями более или менее доброжелательных знакомых. Семью, со всеми её мельчайшими водоворотами судеб отдельных персонажей, с бытом, который засасывает всех и каждого – вот что исследует Сальников с присущей его прозе стилистической скрупулёзностью, и это не такая уж и плохая тема, даже с учётом того, что иногда его немного заносит в тину мрачной хтони российской реальности.

Я не думаю, что роман «Опосредованно» окажется в лидерской премиальной тройке «Большой книги», но рад, что именно его книга, вот такая вся аляпистая и немного неуклюжая, всё же отмечена шортом крупной литературной премии. Потому что такой Сальников – певец простой русской семьи, со всеми её бедами и радостями, – нам нужен, и его книги, надеюсь, в перспективе большого литературного процесса не затеряются.

​​Моя любимая рубрика: #вечные_темы_любого_толстого_российского_журнала

И я вот, правда, не понимаю. Что или кто тянет строгать эту никому не нужную сто лет писанину, тщательно приправленную унылым садомазохизмом? Что или кто заставляет редакторов "толстяков" с тем же умиленным садомазохизмом вытягивать в каждый номер по три-четыре штуки такого рода рассказов-повестей? Что там в головах у людей? Или они реально думают, что вся эта хрень чернушная - это признак и маркер серьёзной, большой литературы? Вот поэтому вас никто и не читает, у людей личной бытовухи у самих, как компоста за баней, и в текст они лезут за тем, чтобы отвлечься от этой бытовухи, залипнуть на какой-нибудь истории, которой с ними никогда не произойдёт.

Тут ведь как: нарубил человек по-быстрому мясной хтони, полил её погуще кровавым кетчупом, завернул в блин как бы узнаваемых реалий, и всё шаверма с пылу с жару ушла довольно потирающему лапки редактору "толстяка". Эти двое счастливы-довольны и даже, кажется, не замечают, что их постылый шаурмянный ларёк находится где-то на парковочных задах огромного, блескучего, переливающегося всеми красками гипер-молла с сиящей вывеской "Мировая литература".

А вот кому литературной конкурс от РЖД под патронажем «Литературной газеты»? Судя по всему, организаторы ожидают нечто патриотическое, скрепоносное, в духе неувядающего соцреализма, ведь конкурс посвящается 45-летию с начала строительства Байкало-Амурской магистрали. И можно было бы попробовать постебаться чисто ради прикола (благо, что заявлены призовые в 200 000 рублей), но время как-то жалко тратить…

​​Вот такие новости настигают по итогам сценарного конкурса IWantFilm, куда я за несколько дней до дедлайна отослал наспех состряпанный синопсис «Искандера и Горемыки».

Вообще, конечно, я понимаю, что история «ИиГ» – это отличная история, которую я до сих пор с удовольствием перечитываю. Она вполне кинематографична и сериальна (а заявку я отсылал именно на мини-сериал). Верю, что рано или поздно «Искандер и Горемыка» выйдет в составе отдельного сборника с какими-нибудь рассказами, хотя, в принципе, я могу написать и продолжение, намётки чисто умозрительные есть.

И в целом, анализируя постфактум, я понимаю, что у меня вообще любая история вполне переводится в сценарий. Даже роман «Ракалия», на который продолжают поступать рецензии в стиле – ну, это нечто невразумительно-бессюжетное, непонятное, странное (а кое-кто даже намекает на то, что и откровенно графоманское😁😢).

В Мск на итоговую встречу IWantFilm «лихо врываться» я не планирую, но видео с этого мероприятия посмотрю. И оставлю ссылочку для всех заинтересованных – 19 августа, в 20:00 в большом зале TELEGRAPH.

Роман Сенчин – «Дождь в Париже»

На самом деле, сложновато писать рецензию на роман-самоочевидность. А я всё-таки думаю, что Сенчин свой «Дождь в Париже» задумывал именно в качестве явной самоочевидности. Тематической, символической, жанровой вообще.

Ну, правда: главный герой, 40-летний, никакими талантами не блещущий мужик из тувинской провинции, будет постанывать от остро напавшего кризиса среднего возраста. Спасибо, кэп.

Поехавший в Париж 40-летний, никакими талантами не блещущий мужик из тувинской провинции, будет настолько сильно стонать в припадке кризиса среднего возраста, что Парижа-то этого не увидит, он из гостиничного номера выберется раза три-четыре. Спасибо, кэп.

Поехавший в Париж 40-летний, никакими талантами не блещущий мужик из тувинской провинции, в припадке кризиса среднего возраста будет плыть по волнам ностальгии и никуда из неё так и не выплывет (получается роман без чётко определённого финала). Еще раз – спасибо кэп.

Сенчин – опытный, уверенный в себе писатель, – сознательно используя этот стандартный набор клише, всё же не сумел из них выстроить что-то интересное, цепляющее по-настоящему. В книге есть хорошие, цветные картинки-истории из времён молодости лирического героя, Андрея Топкина. Есть острые, хорошо прорисованные зарисовки о национальной проблематике и о до сих пор спящем, латентном сепаратизме тувинцев. Но в общее романное русло эти отдельные ручейки-истории так и не стекаются: «Дождь в Париже» оставляет послевкусие какой-то недоделанности, незавершённости с неизменно при этом маячащим вопросом – «Ну и что?».

Отдельного внимания, наверное, заслуживает тема неудачных любовных отношений этого самого Топкина с тремя бывшими жёнами. Вот именно эта тема могла бы, имхо, вывести роман к общему знаменателю, если бы Сенчин чуть-чуть поменял угол зрения и, вместо того чтобы топить Топкина (а?! каково? Ай да Сенчин, ай да сукин сын) в чёрных водах меланхолии, просто бы попробовал поразмышлять – а почему некоторым женщинам не по пути в лодке с плывущим по течению жизни супер-обыкновенным человеком? Ну и чисто технически меня позабавили некоторые сенчинские обороты как раз в историях между эМ и Жо: «членчик», «ущельеце между ног», «выплеснулось семя» – такое захочешь и специально ведь не придумаешь (но вообще-то в серьёзном, а не, скажем, в пародийном романе это моветон).

В целом, прочитал я «Дождь в Париже» и прочитал. А перечитывать не буду. Скучно потому что.

Потешный «националист» Холмогоров, рассматривая «Однажды в Голливуде» сквозь призму якобы поворота Тарантино к идеям правого консерватизма, забывает (а скорее всего, просто не знает, не осознаёт), что для настоящего творца, мастера, всегда делающего так, как никто другой, такого понятия, как идеология не существует.

И любые идеологические конструкты, моральные, а нередко и аморальные, смыслы – это всего лишь шарики в руках ироничного фокусника, исполняющего прихотливый номер перед публикой, которая не всегда понимает – а почему? а зачем именно этот номер здесь и сейчас? наверное, фокусник сошёл с ума, ведь до этого он исполнял нечто другое.

Нет, не сошёл, просто ему так хочется.

Я придерживаюсь мнения, что сегодня любому писателю в процессе работы над любым более или менее крупным произведением нужно думать заранее о перспективе будущего киновоплощения его замысла. И потому я краем глаза стараюсь послеживать за тенденциями того, что происходит в индустрии кино в целом и в сериальном мире в частности (краем глаза – потому что времени на это катастрофически не хватает).

Поэтому, собственно, я не мог пропустить финализирующую встречу проекта IWantFilm High Concept, на которой, как и ожидал, Игорь Мишин поделился очень интересными наблюдениями не только по итогам конкурса сценариев, но и в целом.

Игорь Мишин, кстати, довольно крутой мужик, это продюсер кино и телевидения, предприниматель, медиаменеджер. Основатель студий «MIG PICTURES» и «MIG SERIESPRODUCTION», генеральный директор телеканала «ТНТ» (2014—2016), кинокомпании «Амедиа» (2006—2007), основатель и генеральный директор телекомпании «Четвёртый канал» (1991—2008). Вице-президент Академии Российского телевидения, член Европейской киноакадемии. Ну, то есть – явно что-то да понимающий в кинче человек.

В общем, я тут коротко законспектировал основные моменты полуторачасовой ютуб-трансляции, чекайте, кому тоже интересно и любопытно – о том, что важно и что нужно иметь в виду при создании сценария для независимых сериальных интернет-проектов (официальное российское ТВ, разумеется, в пролёте – об этом Мишин вскользь тоже сказал на встрече).

Для тех, кто не хочет возиться с прокси для открытия telegraph-странички, точно такой же конспект в ВК.

Вильям недавно сетовал на то, что Минск после Калининграда кажется пустым и увядающим, а мне как-то совершенно в тему попалась зарисовка-обращение из книги Ольгерда Бахаревича «Собаки Европы» (роман вошёл в шорт «Большой книги», и рецензию на него я напишу, как дочитаю).

Даже и не знаю, в Минске, увы, не бывал, ничего сказать не могу, но с Бахаревичем отчасти согласен в том, что, конечно, неплохо бы уже вывести из топонимики даже моего Питера весь этот ссср (один памятник Ленину, скажем, на Московской можно оставить в качестве экзотики). Ну, 30 лет уж прошло, а весь этот призрачный советский мусор до сих пор захламляет пространство всех городов и весей – зачем? Притом ведь молодёжь в большей своей части слабо уже представляет, кто такой был этот Владимир Ильич, уже не говоря о всякого рода прочих Луначарских, Орджоникидзе, Кировых; один только Сталин то тут, то там пытается скульптурным фениксом возродиться из пепла под вялые пиар-камлания каких-то мутных политических фриков и маргиналов. Но всё тщетно, и ветер забвения развеет советский прах лет через -цать окончательно.

Вечер в хату всем любителям и поклонникам Ницше. Именно в честь 175-летия этого немецкого философа в vk-паблике «Восхождение | Меритократия» объявлен литературный конкурс с призовым фондом в 100 000 рублей.

Организаторы (точнее – организатор) принимает тексты в четырёх следующих жанрах:

– Стихотворение
– Полемическое сочинение
– Исторический очерк
– Сказка

Но! Тему и объём определяют сами номинанты, то есть полная свобода творчества. Победителю в каждой из номинаций достанется по 25 000 рублей.

Дедлайн – 15 октября сего года.

​​Диана Сеттерфилд – «Пока течёт река»

Многие критики и просто читатели пишут, что в сравнении с дебютным, по-настоящему прорывным романом «Тринадцатая сказка» (а я его пока что не читал, а нужно бы, наверное) эта третья книга чего-то не того.

И я, пожалуй, понимаю, что тут «не того». Концептуальный замысел Сеттерфилд представить историю обнаруженной в реке мёртвой, но ожившей девочки, в которой три семьи «хотят» увидеть свою родственницу, в виде большой могучей реки с ответвляющимися руслами – он не получился. Кажется, сама Диана просто не справилась с задачей – очень уж хотела она слепить нечто такое викторианско-эмбиентное, атмосферное, со стилизацией, что ли, под Диккенса. Но в результате рассказанная история просто разваливается – не композиционно (хотя и к «речной», извилистой композиции можно предъявить претензии), а в силу какой-то чрезмерной надуманности.

Вот этой вычурной надуманностью и пронизана вся немаленькая по объёму книга, хотя вполне понятно, что Сеттерфилд хотела как лучше (тут я её вполне понимаю: перед писателем стоит задача и её нужно решать; другой вопрос, что порой писательская задача решается далеко не лучшим образом). Эта же надуманность вкупе с искусственной атмосферностью довольно быстро оборачивается затянутостью, каким-то вязким бессюжетием, в котором тонут важные для повествования детальки и даже у опытного читателя, готового разобраться во всём до конца, возникает закономерный вопрос – wtf?

Но вообще я не жалею, что прочитал книгу «Пока течёт река». Хотя бы потому, что современную зарубежную прозу я практически не читаю (а хочется, но как объять необъятное?) и любое произведение (жанровое ли, внежанровое ли – неважно) всё же так или иначе даёт возможность хотя одним глазком оценить то, что делают сегодня зарубежные коллеги.

Для тех, кто не читал «Пока течёт река», но хочет примерно понять о чём идёт речь чисто по сюжету, оставляю скрин официальной аннотации от «Азбуки-Аттикус».

Сегодня 120-летний юбилей писателя, которому не повезло родиться в советской стране, которую он, кажется, искренне любил и ради которой жил даже в своём творчестве.

Эссе, посвящённое туркменской страничке жизни Андрея Платонова, я отправлял на конкурс «Нового мира», но в число победителей Василевский его не определил. Поскольку другим литературным журналам оно тоже не нужно, просто оставлю его опубликованным в рамках VK-статьи.

Кому интересно по ссылке – «Такыр его жизни»

Евгений Водолазкин – «Лавр»

Будет, наверное, смотреться дурновкусием, но я позволю высказаться, просто утвердить – эта книга войдёт (уже вошла) в канон русской литературы начала XXI века. Будут где-то там в безнадёжно далёком будущем на книжной полочке красоваться какие-то отдельные корешки Пелевина, кого-нибудь ещё и ещё, и будет выглядывать томик водолазкинского «Лавра».

Потому что это книга, которая пронизана универсумом даже не русского мира, а – русского духа. Со всей его болью, страданием, всегдашним примирением с несправедливостью при внутренним кипении от несправедливости, с созерцанием не вширь, а вовнутрь. Вовнутрь, в себя смотрит герой Водолазкина – Арсений, Устин, Амвросий, Лавр – на всём протяжении романа и ничего особенного не видит. Потому что нет ничего особенного в человеке, – «то, что человеку даётся по силе его, и есть наилучшее».

А даётся всем разное. Вот Лавру был вроде бы дан дар исцеления людей, но он использует его от случая к случаю, тогда, когда нужно или когда хочется, но может и не использовать. Возможно, это и есть для него наилучшее?

Внешняя форма, сюжетная, впрочем, далеко тут не основная. И большой роли не играющая – она лишь канва для общей житийной формы построения лоскутно-пёстрого мира, состоящего из вплетённых автором религиозных, бытийных, исторических мотивов, набранных от времён античности до времён СССР. Расплетать их, наверное, интересно какому-нибудь филологу или историку, глубоко погружённому в тему, умеющему увидеть отголосок цитаты из Библии или жития святого, а мне, как неспециалисту, но писателю, просто прикольно понимать, что такое многослойное тело вполне имеет право на существование. Это такой постмодернизм для узкого круга лиц, который в то же время хорошо заходит и не очень начитанному неспециалисту вроде меня.

Мне зашло потому, что в «Лавре» помимо прочего иллюстрируется хоть и несвежая, но близкая мне мысль – времени как такового нет. Время – это фикция, отмеряющая в человеческом воображении, маркирующая различные процессы. Процесс какого-нибудь действия, процесс перехода из точки А в точку Б (в «Лавре» это путешествие Арсения вместе с Амброджо в Иерусалим), процесс рождения, становления, старения и смерти (а это вся книга в целом). Процессов много, и всего они пронизывают нашу жизнь, пересекаясь, вплетаясь друг в друга, – и как-то глупо эту махину пробовать измерить, пробовать привести к единому знаменателю при помощи линейки времени.

Водолазкин в «Лавре», кажется, понимает это как никто другой. Поэтому-то и перемешивает времена через видения будущего у Амброджо, через дикое перемешивание в речи героев-персонажей несочетаемой друг с другом лексики из прошлого-будущего. Ну и, конечно, обнаруженная в средневековом лесу пластиковая бутылка – это явление того же порядка. Времени-то нет, какая разница – когда и в каком месте объявиться этой самой бутылке? Мне немного странно, кстати, что немало людей по серьёзке выкапывает этот якобы «ляп» из текста – такое впечатление, что они не поняли сути «Лавра». Скорее всего, действительно не поняли.

Конечно, для того чтобы испечь такой вот невообразимый пирог текста, нужно обладать редким писательским даром, а он у Евгения Германовича есть, есть, как бы ни хейтили его уже сегодня за слабый «Брисбен». Слабый он или нет не берусь утверждать, «Брисбен» я только начал читать, а начал я его читать после сознательно усвоенного «Лавра», и предварительно имею в голове: что бы человек не написал после, но одна эта книга искупает любые последующие неудачи и провалы.

​​Евгения Некрасова – «Несчастливая Москва»: пять казней московских

Прочитал по случаю эту небольшую повествушку Некрасовой, которой она, кажется, очаровала пару лет назад «лицейское» жюри, захватив второе место на конкурсе.

Что имею сказать – очень мило. Ну правда, Некрасова чуть постебалась, поигралась с москвичами, которые обитают во всех этих транспортных кольцах (МКАД, ТТК, Садовое, Бульварное, метро- и железнодорожное, даже намекнула на кремлёвское кольцо, внутри которого никто почти что не живёт), наслала на коренных и понаехавший целых пять казней. Вот они: в первый день москвичи превращаются в уродцев самых разных, во второй – тонут в похоти пресладострастной, в третий день лишаются самых разных конечностей, в четвёртый день взрослые теряют детей в неизвестности, а на пятый превращаются в истинных британцев, общающихся друг с другом на смеси лондонского, posh, brummie, scouse, шотландского, ирландского, йоркширского и даже манчестерского. На шестой день уже ничего не происходит, и это, понятное дело, благо, благо свершившегося очищения. Очищения в буквальном смысле – людей из центра столицы вымыло начисто, одна главная героиня повести колесит на велике по Бульварному кольцу. Какой в этом смысл? По большому счёту никакого – это всего лишь глум над народным штампом о том, что москвичи все зажрались и неплохо бы их этта… кирпичом в морду. Вот Евгения и запустила кирпич, интеллигентский только такой, с начертанными на нём в качестве эпиграфа цитатами из Платонова, Цветаевой и Земфиры.

Можно было бы отметить, что основным героем «Несчастливой Москвы» вырисована сама Москва, но уж как-то избирательно, если честно. Потому что и персонажи тут какие-то общероссийские, легко перемещаемые, например, во Владивосток или в Калугу. И сами московские локации взятые как будто наобум, штрихами – хотя атмосферно выведенный Новый Арбат, как по мне, прелесть как хорош, он и самому мне таким представляется в нечастые выезды в столицу (а я люблю московский центр, гораздо больше питерского, он весь такой как будто растворяется в грёзах о спокойствии и отдыхе от давящего со всех сторон глав-имперского мундира).

Любопытен некрасовский язык в «Несчастливой Москве». Он весь сочится густым, вязким, ломким и оттого как будто корявым по форме экспериментом в слова. Я и сам такое люблю, правда, делаю это сейчас с большой аккуратностью, потому как периодически прилетают плюхи от добровольных читателей за «стилистические ошибки начписа» (ну, правда, люди не понимают, что русский язык писателю дан для самых разных игр, а не для скучного, линейного сюжетного повествования). Позже, к слову, в той же «Калечине-Малечине» Некрасова уже с языком тоже куда как корректнее и «правильнее» обращается, хотя и там есть много классных находок. «Несчастливая Москва» же, надо полагать, – это такой творческий выплеск, проба пера без оглядки по сторонам, и я даже немного удивлён, что жюри «Лицея» оценило эту попытку по достоинству.

Резюмируя: мне понравилась повесть как по форме, так и по содержанию, она прелестна. Единственное нарекание в том, что уж больно это всё несерьёзно, легковесно, необременительно, но по большому счёту – какое это нарекание? Именно такой и должна выглядеть современная хорошая русская проза без притворств и попыток обгладывания великого наследия несчастных наших титанов из века XIX – начала XX.