А вот кому литературной конкурс от РЖД под патронажем «Литературной газеты»? Судя по всему, организаторы ожидают нечто патриотическое, скрепоносное, в духе неувядающего соцреализма, ведь конкурс посвящается 45-летию с начала строительства Байкало-Амурской магистрали. И можно было бы попробовать постебаться чисто ради прикола (благо, что заявлены призовые в 200 000 рублей), но время как-то жалко тратить…

​​Вот такие новости настигают по итогам сценарного конкурса IWantFilm, куда я за несколько дней до дедлайна отослал наспех состряпанный синопсис «Искандера и Горемыки».

Вообще, конечно, я понимаю, что история «ИиГ» – это отличная история, которую я до сих пор с удовольствием перечитываю. Она вполне кинематографична и сериальна (а заявку я отсылал именно на мини-сериал). Верю, что рано или поздно «Искандер и Горемыка» выйдет в составе отдельного сборника с какими-нибудь рассказами, хотя, в принципе, я могу написать и продолжение, намётки чисто умозрительные есть.

И в целом, анализируя постфактум, я понимаю, что у меня вообще любая история вполне переводится в сценарий. Даже роман «Ракалия», на который продолжают поступать рецензии в стиле – ну, это нечто невразумительно-бессюжетное, непонятное, странное (а кое-кто даже намекает на то, что и откровенно графоманское😁😢).

В Мск на итоговую встречу IWantFilm «лихо врываться» я не планирую, но видео с этого мероприятия посмотрю. И оставлю ссылочку для всех заинтересованных – 19 августа, в 20:00 в большом зале TELEGRAPH.

Роман Сенчин – «Дождь в Париже»

На самом деле, сложновато писать рецензию на роман-самоочевидность. А я всё-таки думаю, что Сенчин свой «Дождь в Париже» задумывал именно в качестве явной самоочевидности. Тематической, символической, жанровой вообще.

Ну, правда: главный герой, 40-летний, никакими талантами не блещущий мужик из тувинской провинции, будет постанывать от остро напавшего кризиса среднего возраста. Спасибо, кэп.

Поехавший в Париж 40-летний, никакими талантами не блещущий мужик из тувинской провинции, будет настолько сильно стонать в припадке кризиса среднего возраста, что Парижа-то этого не увидит, он из гостиничного номера выберется раза три-четыре. Спасибо, кэп.

Поехавший в Париж 40-летний, никакими талантами не блещущий мужик из тувинской провинции, в припадке кризиса среднего возраста будет плыть по волнам ностальгии и никуда из неё так и не выплывет (получается роман без чётко определённого финала). Еще раз – спасибо кэп.

Сенчин – опытный, уверенный в себе писатель, – сознательно используя этот стандартный набор клише, всё же не сумел из них выстроить что-то интересное, цепляющее по-настоящему. В книге есть хорошие, цветные картинки-истории из времён молодости лирического героя, Андрея Топкина. Есть острые, хорошо прорисованные зарисовки о национальной проблематике и о до сих пор спящем, латентном сепаратизме тувинцев. Но в общее романное русло эти отдельные ручейки-истории так и не стекаются: «Дождь в Париже» оставляет послевкусие какой-то недоделанности, незавершённости с неизменно при этом маячащим вопросом – «Ну и что?».

Отдельного внимания, наверное, заслуживает тема неудачных любовных отношений этого самого Топкина с тремя бывшими жёнами. Вот именно эта тема могла бы, имхо, вывести роман к общему знаменателю, если бы Сенчин чуть-чуть поменял угол зрения и, вместо того чтобы топить Топкина (а?! каково? Ай да Сенчин, ай да сукин сын) в чёрных водах меланхолии, просто бы попробовал поразмышлять – а почему некоторым женщинам не по пути в лодке с плывущим по течению жизни супер-обыкновенным человеком? Ну и чисто технически меня позабавили некоторые сенчинские обороты как раз в историях между эМ и Жо: «членчик», «ущельеце между ног», «выплеснулось семя» – такое захочешь и специально ведь не придумаешь (но вообще-то в серьёзном, а не, скажем, в пародийном романе это моветон).

В целом, прочитал я «Дождь в Париже» и прочитал. А перечитывать не буду. Скучно потому что.

Потешный «националист» Холмогоров, рассматривая «Однажды в Голливуде» сквозь призму якобы поворота Тарантино к идеям правого консерватизма, забывает (а скорее всего, просто не знает, не осознаёт), что для настоящего творца, мастера, всегда делающего так, как никто другой, такого понятия, как идеология не существует.

И любые идеологические конструкты, моральные, а нередко и аморальные, смыслы – это всего лишь шарики в руках ироничного фокусника, исполняющего прихотливый номер перед публикой, которая не всегда понимает – а почему? а зачем именно этот номер здесь и сейчас? наверное, фокусник сошёл с ума, ведь до этого он исполнял нечто другое.

Нет, не сошёл, просто ему так хочется.

Я придерживаюсь мнения, что сегодня любому писателю в процессе работы над любым более или менее крупным произведением нужно думать заранее о перспективе будущего киновоплощения его замысла. И потому я краем глаза стараюсь послеживать за тенденциями того, что происходит в индустрии кино в целом и в сериальном мире в частности (краем глаза – потому что времени на это катастрофически не хватает).

Поэтому, собственно, я не мог пропустить финализирующую встречу проекта IWantFilm High Concept, на которой, как и ожидал, Игорь Мишин поделился очень интересными наблюдениями не только по итогам конкурса сценариев, но и в целом.

Игорь Мишин, кстати, довольно крутой мужик, это продюсер кино и телевидения, предприниматель, медиаменеджер. Основатель студий «MIG PICTURES» и «MIG SERIESPRODUCTION», генеральный директор телеканала «ТНТ» (2014—2016), кинокомпании «Амедиа» (2006—2007), основатель и генеральный директор телекомпании «Четвёртый канал» (1991—2008). Вице-президент Академии Российского телевидения, член Европейской киноакадемии. Ну, то есть – явно что-то да понимающий в кинче человек.

В общем, я тут коротко законспектировал основные моменты полуторачасовой ютуб-трансляции, чекайте, кому тоже интересно и любопытно – о том, что важно и что нужно иметь в виду при создании сценария для независимых сериальных интернет-проектов (официальное российское ТВ, разумеется, в пролёте – об этом Мишин вскользь тоже сказал на встрече).

Для тех, кто не хочет возиться с прокси для открытия telegraph-странички, точно такой же конспект в ВК.

Вильям недавно сетовал на то, что Минск после Калининграда кажется пустым и увядающим, а мне как-то совершенно в тему попалась зарисовка-обращение из книги Ольгерда Бахаревича «Собаки Европы» (роман вошёл в шорт «Большой книги», и рецензию на него я напишу, как дочитаю).

Даже и не знаю, в Минске, увы, не бывал, ничего сказать не могу, но с Бахаревичем отчасти согласен в том, что, конечно, неплохо бы уже вывести из топонимики даже моего Питера весь этот ссср (один памятник Ленину, скажем, на Московской можно оставить в качестве экзотики). Ну, 30 лет уж прошло, а весь этот призрачный советский мусор до сих пор захламляет пространство всех городов и весей – зачем? Притом ведь молодёжь в большей своей части слабо уже представляет, кто такой был этот Владимир Ильич, уже не говоря о всякого рода прочих Луначарских, Орджоникидзе, Кировых; один только Сталин то тут, то там пытается скульптурным фениксом возродиться из пепла под вялые пиар-камлания каких-то мутных политических фриков и маргиналов. Но всё тщетно, и ветер забвения развеет советский прах лет через -цать окончательно.

Вечер в хату всем любителям и поклонникам Ницше. Именно в честь 175-летия этого немецкого философа в vk-паблике «Восхождение | Меритократия» объявлен литературный конкурс с призовым фондом в 100 000 рублей.

Организаторы (точнее – организатор) принимает тексты в четырёх следующих жанрах:

– Стихотворение
– Полемическое сочинение
– Исторический очерк
– Сказка

Но! Тему и объём определяют сами номинанты, то есть полная свобода творчества. Победителю в каждой из номинаций достанется по 25 000 рублей.

Дедлайн – 15 октября сего года.

​​Диана Сеттерфилд – «Пока течёт река»

Многие критики и просто читатели пишут, что в сравнении с дебютным, по-настоящему прорывным романом «Тринадцатая сказка» (а я его пока что не читал, а нужно бы, наверное) эта третья книга чего-то не того.

И я, пожалуй, понимаю, что тут «не того». Концептуальный замысел Сеттерфилд представить историю обнаруженной в реке мёртвой, но ожившей девочки, в которой три семьи «хотят» увидеть свою родственницу, в виде большой могучей реки с ответвляющимися руслами – он не получился. Кажется, сама Диана просто не справилась с задачей – очень уж хотела она слепить нечто такое викторианско-эмбиентное, атмосферное, со стилизацией, что ли, под Диккенса. Но в результате рассказанная история просто разваливается – не композиционно (хотя и к «речной», извилистой композиции можно предъявить претензии), а в силу какой-то чрезмерной надуманности.

Вот этой вычурной надуманностью и пронизана вся немаленькая по объёму книга, хотя вполне понятно, что Сеттерфилд хотела как лучше (тут я её вполне понимаю: перед писателем стоит задача и её нужно решать; другой вопрос, что порой писательская задача решается далеко не лучшим образом). Эта же надуманность вкупе с искусственной атмосферностью довольно быстро оборачивается затянутостью, каким-то вязким бессюжетием, в котором тонут важные для повествования детальки и даже у опытного читателя, готового разобраться во всём до конца, возникает закономерный вопрос – wtf?

Но вообще я не жалею, что прочитал книгу «Пока течёт река». Хотя бы потому, что современную зарубежную прозу я практически не читаю (а хочется, но как объять необъятное?) и любое произведение (жанровое ли, внежанровое ли – неважно) всё же так или иначе даёт возможность хотя одним глазком оценить то, что делают сегодня зарубежные коллеги.

Для тех, кто не читал «Пока течёт река», но хочет примерно понять о чём идёт речь чисто по сюжету, оставляю скрин официальной аннотации от «Азбуки-Аттикус».

Сегодня 120-летний юбилей писателя, которому не повезло родиться в советской стране, которую он, кажется, искренне любил и ради которой жил даже в своём творчестве.

Эссе, посвящённое туркменской страничке жизни Андрея Платонова, я отправлял на конкурс «Нового мира», но в число победителей Василевский его не определил. Поскольку другим литературным журналам оно тоже не нужно, просто оставлю его опубликованным в рамках VK-статьи.

Кому интересно по ссылке – «Такыр его жизни»

Евгений Водолазкин – «Лавр»

Будет, наверное, смотреться дурновкусием, но я позволю высказаться, просто утвердить – эта книга войдёт (уже вошла) в канон русской литературы начала XXI века. Будут где-то там в безнадёжно далёком будущем на книжной полочке красоваться какие-то отдельные корешки Пелевина, кого-нибудь ещё и ещё, и будет выглядывать томик водолазкинского «Лавра».

Потому что это книга, которая пронизана универсумом даже не русского мира, а – русского духа. Со всей его болью, страданием, всегдашним примирением с несправедливостью при внутренним кипении от несправедливости, с созерцанием не вширь, а вовнутрь. Вовнутрь, в себя смотрит герой Водолазкина – Арсений, Устин, Амвросий, Лавр – на всём протяжении романа и ничего особенного не видит. Потому что нет ничего особенного в человеке, – «то, что человеку даётся по силе его, и есть наилучшее».

А даётся всем разное. Вот Лавру был вроде бы дан дар исцеления людей, но он использует его от случая к случаю, тогда, когда нужно или когда хочется, но может и не использовать. Возможно, это и есть для него наилучшее?

Внешняя форма, сюжетная, впрочем, далеко тут не основная. И большой роли не играющая – она лишь канва для общей житийной формы построения лоскутно-пёстрого мира, состоящего из вплетённых автором религиозных, бытийных, исторических мотивов, набранных от времён античности до времён СССР. Расплетать их, наверное, интересно какому-нибудь филологу или историку, глубоко погружённому в тему, умеющему увидеть отголосок цитаты из Библии или жития святого, а мне, как неспециалисту, но писателю, просто прикольно понимать, что такое многослойное тело вполне имеет право на существование. Это такой постмодернизм для узкого круга лиц, который в то же время хорошо заходит и не очень начитанному неспециалисту вроде меня.

Мне зашло потому, что в «Лавре» помимо прочего иллюстрируется хоть и несвежая, но близкая мне мысль – времени как такового нет. Время – это фикция, отмеряющая в человеческом воображении, маркирующая различные процессы. Процесс какого-нибудь действия, процесс перехода из точки А в точку Б (в «Лавре» это путешествие Арсения вместе с Амброджо в Иерусалим), процесс рождения, становления, старения и смерти (а это вся книга в целом). Процессов много, и всего они пронизывают нашу жизнь, пересекаясь, вплетаясь друг в друга, – и как-то глупо эту махину пробовать измерить, пробовать привести к единому знаменателю при помощи линейки времени.

Водолазкин в «Лавре», кажется, понимает это как никто другой. Поэтому-то и перемешивает времена через видения будущего у Амброджо, через дикое перемешивание в речи героев-персонажей несочетаемой друг с другом лексики из прошлого-будущего. Ну и, конечно, обнаруженная в средневековом лесу пластиковая бутылка – это явление того же порядка. Времени-то нет, какая разница – когда и в каком месте объявиться этой самой бутылке? Мне немного странно, кстати, что немало людей по серьёзке выкапывает этот якобы «ляп» из текста – такое впечатление, что они не поняли сути «Лавра». Скорее всего, действительно не поняли.

Конечно, для того чтобы испечь такой вот невообразимый пирог текста, нужно обладать редким писательским даром, а он у Евгения Германовича есть, есть, как бы ни хейтили его уже сегодня за слабый «Брисбен». Слабый он или нет не берусь утверждать, «Брисбен» я только начал читать, а начал я его читать после сознательно усвоенного «Лавра», и предварительно имею в голове: что бы человек не написал после, но одна эта книга искупает любые последующие неудачи и провалы.

​​Евгения Некрасова – «Несчастливая Москва»: пять казней московских

Прочитал по случаю эту небольшую повествушку Некрасовой, которой она, кажется, очаровала пару лет назад «лицейское» жюри, захватив второе место на конкурсе.

Что имею сказать – очень мило. Ну правда, Некрасова чуть постебалась, поигралась с москвичами, которые обитают во всех этих транспортных кольцах (МКАД, ТТК, Садовое, Бульварное, метро- и железнодорожное, даже намекнула на кремлёвское кольцо, внутри которого никто почти что не живёт), наслала на коренных и понаехавший целых пять казней. Вот они: в первый день москвичи превращаются в уродцев самых разных, во второй – тонут в похоти пресладострастной, в третий день лишаются самых разных конечностей, в четвёртый день взрослые теряют детей в неизвестности, а на пятый превращаются в истинных британцев, общающихся друг с другом на смеси лондонского, posh, brummie, scouse, шотландского, ирландского, йоркширского и даже манчестерского. На шестой день уже ничего не происходит, и это, понятное дело, благо, благо свершившегося очищения. Очищения в буквальном смысле – людей из центра столицы вымыло начисто, одна главная героиня повести колесит на велике по Бульварному кольцу. Какой в этом смысл? По большому счёту никакого – это всего лишь глум над народным штампом о том, что москвичи все зажрались и неплохо бы их этта… кирпичом в морду. Вот Евгения и запустила кирпич, интеллигентский только такой, с начертанными на нём в качестве эпиграфа цитатами из Платонова, Цветаевой и Земфиры.

Можно было бы отметить, что основным героем «Несчастливой Москвы» вырисована сама Москва, но уж как-то избирательно, если честно. Потому что и персонажи тут какие-то общероссийские, легко перемещаемые, например, во Владивосток или в Калугу. И сами московские локации взятые как будто наобум, штрихами – хотя атмосферно выведенный Новый Арбат, как по мне, прелесть как хорош, он и самому мне таким представляется в нечастые выезды в столицу (а я люблю московский центр, гораздо больше питерского, он весь такой как будто растворяется в грёзах о спокойствии и отдыхе от давящего со всех сторон глав-имперского мундира).

Любопытен некрасовский язык в «Несчастливой Москве». Он весь сочится густым, вязким, ломким и оттого как будто корявым по форме экспериментом в слова. Я и сам такое люблю, правда, делаю это сейчас с большой аккуратностью, потому как периодически прилетают плюхи от добровольных читателей за «стилистические ошибки начписа» (ну, правда, люди не понимают, что русский язык писателю дан для самых разных игр, а не для скучного, линейного сюжетного повествования). Позже, к слову, в той же «Калечине-Малечине» Некрасова уже с языком тоже куда как корректнее и «правильнее» обращается, хотя и там есть много классных находок. «Несчастливая Москва» же, надо полагать, – это такой творческий выплеск, проба пера без оглядки по сторонам, и я даже немного удивлён, что жюри «Лицея» оценило эту попытку по достоинству.

Резюмируя: мне понравилась повесть как по форме, так и по содержанию, она прелестна. Единственное нарекание в том, что уж больно это всё несерьёзно, легковесно, необременительно, но по большому счёту – какое это нарекание? Именно такой и должна выглядеть современная хорошая русская проза без притворств и попыток обгладывания великого наследия несчастных наших титанов из века XIX – начала XX.

В последнее время в книжных блогерских кругах модно обсуждать тему того, почему современная российская литература никак не хочет отражать актуальные вопросы современности, трагические страницы, рефлексировать по поводу всякого рода фантомных болей поколения (особенно поколения 30-летних).

Как мне кажется, российская литература не то, что не хочет, она просто не может. В том смысле, что фрагментация постсоветского (но во многом ещё советского по генезису) общества за последние 30 лет приобрела грандиозные масштабы. На всех уровнях – от локального, семейного, до общефедерального, государственного. Ну, в самом деле, что общего, кроме слова «Россия», «Путин», «коррупция» может быть у слесаря из Владивостока и профессора Европейского университета в Петербурге? Даже взгляды на жизнь, на историю этой самой России формируются совершенно разными информационными интернет-пузырями, которые сами полнятся пластами фейков, пропагандистских уловок, манипулятивных техник и т. д. Объять всё это необъятное не то, что в книге, которая неизбежно будет запаздывать от актуалочки пусть не на 15, но на 2-3 года, сложно и в кино, и в театре – всё равно на выходе будет продукт, который отображает взгляд с одной, двух, максимум трёх сторон. И этот взгляд никак не затронет ещё тридцать три стороны, у каждой из которых своя правда на мир.

Пока в обществе не будет более или менее устраивающего всех взгляда на общую нашу Россию, не будет и литературы, которая способна максимально беспристрастно и чутко отражать эту современную Россию. Но, боюсь, такой России у нас уже не будет никогда, процесс ментально-регионального, социального (а в будущем и фактического) распада империи продолжается.

Что в этой ситуации может сделать писатель, который всё же хочет как-то зафиксировать текущий момент? На мой взгляд, – попробовать отобразить процесс мягкой «гражданской войны» какого-никакого гражданского общества с тем государством (или «элитой»), которая навязывает обществу свои правила жизни. Эта «война» обострилась в последние два-три года, вовлекая всё новых и новых людей не только в столицах, но и в провинции. Протест против пенсионной реформы, различные эко-акции (Шиес – самая яркая точка), протестное голосование прошлого года в регионах, митинги в Москве и бесконечная борьба многочисленных правозащитных организаций за каждого буквально активиста в судах – вот эта мягкая «гражданская война», которую глобально пока что никто не фиксирует. Вроде бы некую попытку отрефлексировать эти процессы делает Шамиль Идиатуллин в книге «Бывшая Ленина», но, судя по рецензиям критиков, попытка неудачная. А неудачная, наверное, потому что автор сосредотачивается на какой-то отдельной проблеме (протесты против мусорных свалок), а картинку надо брать панорамно – с погружением и констатацией факта: да, это мягкая «гражданская война», которая (очень хочется на это надеяться) не превратится в жёсткое противостояние с кровопролитием.

Преимущество такого взгляда в том, что актуальности он, скорее всего, в ближайшие два-три года не потеряет. Ведь по уверениям множества экспертов страна сейчас ещё только вступает в «эпоху трансфера» (постепенного отхода Владимира Путина от власти в пользу преемника). А значит, основные события противостояния на всех социальных уровнях – только впереди, и человек заранее отрефлексировавший это противостояние имеет все шансы стать пророком в гибнущем отечестве.

Я посмотрел две серии и не понял, о какой надежде речь. Только что отсмотрев «Озарк», мне не то что не хочется сравнивать (ибо нечего), а как бы это... впрочем, вы поняли.
Может быть, когда я приступлю к съемкам (вот-вот) своего сериала, мои герои тоже будут жрать, бухать и материться половину эпизода (а вторую половину целоваться и приставать к жёнам и партнершам), я этого не знаю, может быть герои сериала, как и книжные герои тоже ведут себя непредсказуемо, могут сказать, например, режиссёру: «А иди ты к <вырезано цензурой>, что хочу, то и делаю в кадре!!!», я этого тоже пока не знаю, но то, что я сейчас увидел, навевает именно на такие мысли.
Опять же. По первым двум сериям видно, что сценарий это 98% успеха. Можно простить убогую игру актеров, но неправдоподобие созданного мира, его искусственность и притянутость за уши, в которые можно поверить лишь при условии ампутации 2/3 мозга, простить нельзя.
И сюжеты. Одно и то же. Менты. Мэры. Взятки. Коррупция. Все. Фантазии больше нет.

Я тоже посмотрел две серии по наводке как раз Вильяма. И что-то тоже остался в недоумении – прорывом не пахнет и близко.

Тут фишка в чём: где-то с середины 90-х в РФ запустили целую волну условных сериалов а-ля «Улицы разбитых фонарей». «Урф» с высоченной колокольни 2019 года смотрятся, конечно, весьма наивно и детски, но, блинский, этим сериалом как раз была задана планка, до которой многим современным мыльно-криминальным «шедеврам» как до Луны. Вспомнить одну даже сцену из серии, что ли, «Целую, Ларин», где под цепляющую сердце лиричную тему Андрея Сигле этот самый Ларин сидит на подоконнике, разговаривая с крысом, а за окном белоснежная тоска Невы с видом на Стрелку – и это обычный, проходной сериал. Это то, как делали кино в проклятые 90-е, без раздутых бюджетов, практически на коленке.

Теперь же предлагают кушать этот самый «Смерч». По сюжету заезженная колея – проворовавшиеся провинциальные недо-олигархи, которые пачками скупают суды-прокуратуру-ментов, сами менты, которые в перерывах между бухачем и сексом, пытаются прижучить этих олигархов за счёт… полного внеправового беспредела (ну а как назвать опера, который организовывает нападение на избирательный штаб коррупционера-олигарха?). Что хотят показать сценаристы «Шторма»? Что во вставшей с колен, как бы победившей коррупцию путинской России даже уже и обычные менты – это те же самые бандосы, только с правильными корочками в кармане (спасибо, кэп). Это в противовес как раз «Улицам разбитых фонарей», где по сюжету нищие, несчастные, задолбанные разгулом криминала менты остаются по-прежнему честными, просто выполняющими свою работу людьми.

И вот анализируя очередной продукт Хлебникова, снова задумываешься – а на кого рассчитан этот самый картонный, скроенный из всевозможных шаблонов «Смерч»? Уже даже домохозяйкам, которые всё равно не смотрят платный онлайн-кинотеатр Start, наверное, за 30 лет вся эта тягомотина должна бы надоесть. Ну, господину Хлебникову (и тем продюсерам, что заказывают музыку), видимо, в его сценарной башне из слоновой кости виднее чего хочУт смотреть люди.

​​«Сорокин-трип»… Сорокин-трип в пространстве открытой площадки петербургского острова «Новая Голландия» оказался кайфным. Прозрачные прохладные сумерки с плывущими в синюшном небе оранжевыми облачками, приглушённый шум города на фоне и яркий свет экрана, в который погружаешься на полтора часа целиком.

Удивительно, но при всей отлакированности сорокинского образа, в фильме-монологе – просто человек. Нет, ну как, Владимир Георгиевич, конечно, далеко не просто. Он, видно, что готовился, придумывал-продумывал какие-то фразы, близкие к афоризмам по сути, но тем не менее – обошлось без той приторной, вычурной позолоты, которой я, честно говоря, опасался.

Сапрыкину с Желновом в профессионализме не откажешь, они сделали фильм максимально откровенным, насколько вообще мог бы сам Сорокин откровенно раскрыться (а ему, интроверту, это очень сложно, что тоже видно). И атмосферно-тревожный, шелестящий эмбиент в качестве саунда, и графические вставки, и документальные съёмочные отрывки, и чтение отрывков сорокинской прозы голосом-роботом – всё органично сплелось, склеилось в единую картинку сорокин-трипа.

О чём он говорил-рассказывал? Это невозможно передать, потому что никакой особенной логичной последовательности не было, разве что условно хронологической – от безбашенного авангарда впротивовес сыпящейся советской системе до фразы давно уже все понявшего человека – «Будущее России всегда в её настоящем» (это я передаю смысл примерно). Ну и в финале вообще шикарное размышление о том, что человек одновременно и ужасен, и прекрасен; о том, что вселенная конечна и нет в этой вселенной никого кроме человека, хоть мы и пытаемся найти внеземной разум – в этом-то и есть усмешка бога, ограничить человека чисто человеческим. Всё это без единого намёка на пафос – спокойным, иногда слегка ироничным голосом.

Можно по-разному относиться к спорному творчеству Сорокина, оно – вопрос не любви/нелюбви, а, скорее, понимания того зачем это сделано, как сделано и почему именно так. Творчество, впрочем, на какой-то краткий промежуток времени (на полтора часа) можно отделить от личности человека, который сам по себе искусство, который сам по себе трип в размышлениях и взглядах на жизнь. И это понимание – ключ к фильму «Сорокин-трип».

Минуты две на финальных титрах новоголландская публика рукоплескала – это ли не показатель того, что и фильм состоялся, и Владимир Георгиевич Сорокин у нас (у всех, у страны в целом) тоже состоялся.

На самом деле, тема утерянного детства (потерянного рая) у Пелевина одна из второстепенно-магистральных. Достаточно вспомнить один из характерных в этом роде ранних рассказов, в котором показано постепенное взросление лирического героя – «Онтология детства» (забавно, перечитав сегодня «Онтологию…», я обнаружил в тексте словосочетание «синий фонарь» – это отсылка к одноимённому пелевинскому рассказу, где героями выведено дети, рассказывающие друг другу страшилки в пионерлагере).

А вот фрагмент из «Чапаева и пустоты», не совсем про детство, про юность, но с тем же эмоционально-смысловым оттенком ностальгии:

«При первом взгляде на эту бутылку Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на желтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой – тогда еще не были поставлены точки над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решетка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора.

А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль – о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом».

Можно ругать Пелевина сколько угодно, но я готова простить его за одни лишь эти строки:

– А почему вы думаете, что в детстве жизнь счастливая? – спросил Валентин.

– Потому что в детстве не знаешь, куда тебя кривая вывезет. Можешь стать героем-летчиком, можешь – серийным убийцей. Можешь – миллионером, реально. Можно уйти в будущее по любой тропинке. А когда перед человеком открыты все дороги, он счастливый и веселый от одного сознания – даже если никуда по ним не пойдет. Все шлагбаумы подняты, из окна видна даль и все такое. Когда взрослеем, шлагбаумы один за другим опускаются, и путей впереди остается все меньше и меньше.

– Да, – согласился Валентин. – Взросление – это утрата возможностей. Только дело не в том, что шлагбаумы закрываются. Они, может, и не закрываются. Просто в жизни каждый день надо делать выбор, находить себе путь. А если прошел под один шлагбаум, уже не сможешь под другой.

– О чем я и говорю. Дорожки ветвятся, ветвятся, а потом из всех мировых маршрутов остается только тропинка на работу, и ты уже полностью взрослый.

Ольгерд Бахаревич – «Собаки Европы»: под гнётом Российского Райха унылые песни…

Вот у нас мало кто интересуется белорусскими реалиями, а оказывается, что и там литературная жизнь кипит. Есть даже местные звёзды, которые вовсю издаются и переводятся на пол-Европы. Некий (А)Ольгерд Бахаревич, например.

Этот Бахаревич нынче лихо влетел в шорт-лист «Большой книги» с романом «Собаки Европы». Ну и, значит, я этих «Собак…» прочитал, готов обозревать.

Обозреваю: очень странно. Странно в том смысле, что это ещё один текст, который, кажется, попал шорт по непонятной мне случайности. И никакого национального предубеждения или там имперского шовинизма по отношения к белорусам у меня нет – в рамках культурного восточнославянского братства мы все одно дело делаем (невзирая на пограничные столбики и политическую глупость кремлёвских субъектов, превращающих эти столбики в непроницаемые заборы).

Мне просто непонятно, что из себя «Собаки Европы» представляют такого уникального, что их нужно двигать к вершинам «Большой книги». В книге как-то даже не обнаруживается единой композиционной спаянности – это просто шесть относительно небольших рассказов-повестей, связанных разве что отдельными символическими артефактами и кивками-отсылками друг на друга. Создаётся впечатление, что Бахаревич решил просто собрать воедино отдельные сюжеты, притом, что сами по себе сюжеты не заканчиваются ничем.
Можно было бы (и многие критики – уже) вчитать сюда концептуальный замысел объединения историй в некий обзор национального белорусского характера, который ломается в обозримом будущем под гнётом наползшего Российского Райха. Очевидно что-то такое Бахаревич и имел в виду, но, сорри, – как это оправдывает слабость каждой индивидуальной истории?

Мне в целом понравился замысел первой главы, «Мы лёгкие, как бумага», где лирический герой придумывает искусственный язык бальбуту и делится им с кругом восторженных приближенных любителей конлангов. Очень гудски, видно, что Ольгерд вложился сердцем в эту самую бальбуту, даже мини-словарь включил в книгу (забавно, что бальбута помимо воли автора зажила своей жизнью – на этот язык перевёл своё стихотворение белорусский поэт Андрей Хаданович). И вот если бы эту главу расширить, продумать и набить мясцом фабулу, то мог бы получиться очень крепкий, хороший роман.

Но остальные истории из «Собак Европы» – это что и зачем? Ещё куда ни шло читается и воспринимается мини-детектив в сеттинге грядущего европейского средневековья (глава «След»). А прочее? Типа магический реализм со старухой-шептуньей в главной роли? Минский травелог с пакетом в руках? Шпионская повесть о белорусской партизанке, скрывающейся в лесах от идущих по следу карателей из Российского Райха? Несерьёзно. Да и болтаются финальной пустотой все эти истории, не связываясь воедино ни во что конкретное.

Общее настроение у «Собак Европы» такое: литература (любая) помирает, а малые народы (пресловутые «европейские собаки») тоже помирают, потому что пришли и времена большого имперского варвара, и крутого мирового раздрая. Ну ок, ок, допустим, а книга-то почему настолько невнятная?

​​Я и не знал, что Гёте значится в авторах популярного интернет-выражения.

​​Добрые люди в одном из литературных пабликов обратили внимание на мой же комент Мёбиуса.

Вчитался, и правда ведь😄

Все способные поддержать Павла Устинова собираются в комментариях у Николая Солодникова - https://m.facebook.com/nikolaj.solodnikov/posts/2443491385736617