​В начале этого года к команде Versia присоединился бесценный кадр и просто мой друг – переводчица, исследовательница философии Майя Шестакова. В паблике уже вышло несколько ее работ в области философии науки, социальной эпистемологии и другим темам – в ближайшее время я буду почаще рассказывать о них здесь. Одним из первых переводов Майи была заметка Бруно Латура о коронакризисе «Не дайте хорошему кризису пропасть зря».

Бруно Латур не только успешно применял свою теорию к собственной жизни, но и использовал довольно очевидные и при этом эффективные способы продвижения своего медийного образа. Одним из таких было быстрое реагирование на инфоповоды, которые теоретик обрамлял в логике своей философии, несмотря на болезнь и преклонный возраст. До своей смерти в октябре он даже успел осмыслить события, которые начали греметь в прошедшем году.

А чуть более года назад Латур написал очередные размышления о пандемии коронавируса. В них французский теоретик вновь – как и в «Пастеризации Франции» — осмысляет отношения между человеком и микроорганизмами. Можем ли мы вернуться в до-ковидное состояние? Какой урок следует вынести из затихающей пандемии? Читайте в этом лонгриде.

Все мы привыкли к четкому разделению научного поля на «физиков и лириков» или «технарей и гуманитариев», где философия, как правило, относится ко вторым. Сегодня мы все чаще замечаем размытие границ между этими иногда противоборствующими сторонами. В социальных науках и философии исследователи все больше обращают внимание на культурные контексты формирования технологий (STS, UX), изучают высшую математику для анализа данных (big data), применяют цифровые методы в гуманитарной среде (digital humanities) и так далее.

Помимо методов, за всем этим стоит и крепкая философская теория, которая зачастую просто не может не принимать в учет достижения естественных и технических наук. Более того, многие социальные теоретики приходят в гуманитарную сферу именно из числа «технарей». Сегодня вместе с коллегами из Magisteria мы расскажем о нескольких таких авторах.

История мира — это история взаимодействующих форм или объектов всевозможных размеров на всевозможных уровнях

(с) Грэм Харман — автор объектно-ориентированной онтологии

​В книге «Эпоха надзорного капитализма» Шошана Зубофф резко критикует крупные интернет-корпорации, обвиняя их в развитии надзорного капитализма – нового экономического порядка, который претендует на человеческий опыт как на сырье, бесплатно доступное для скрытого коммерческого извлечения, прогнозирования и продажи. Примечательно, что в этой дискуссии раскрывается принципиально разные взгляды на природу технологий у Зубофф и сторонников надзорного капитализма.

Когда только начинали разрабатываться технологии, которые собирают данные о поведении пользователей – типа умного дома –, предполагалось, что храниться эти данные будут у самих юзеров. Затем эта информация начала переходить в руки производителей под предлогом того, что это необходимо для улучшения продукта. Однако такая ориентация на пользователя продлилась недолго.

В какой-то момент корпорации обнаружили то, что Зубофф называет «поведенческим излишком». Они поняли, что на основе получаемых данных можно предсказывать поведение пользователей и даже конструировать его при помощи настройки рекламы. Таким образом, настоящими клиентами корпораций стали не люди, а другие компании. Люди же с тех пор стали лишь де-индивидуализированным сырьем для продажи.

Основная линия критики американской писательницы заключается в том, что Google, Facebook и Amazon и другие корпорации создают новый порядок власти, который реализуется за счет асимметрии знания – они знаю все о нас, а мы о них не знаем ничего. Более того, путь к такой асимметрии поддерживался властями под предлогом того, что эти данные необходимы для предотвращения терроризма и другой преступности.

Наконец, этот путь не встретил особых препятствий и со стороны общественности, поскольку она воспринимает это нормальным порядком вещей. Это реализуется за счет того, что мы ставит знак «равно» между надзорным капитализмом и используемым им технологиями. Для Зубофф же это две принципиально разные вещи – кукловод и марионетка.

К такому отождествлению нас подталкивает идея технологического детерминизма, которая активно поддерживается корпорациями – они «хотят, чтобы мы думали, что их практики являются неизбежным выражением технологий, которые они используют». Когда объемы и отсутствие ограничений в сборе данных вскрылось для общественности, Эрик Шмидт сказал: «Реальность такова, что поисковые системы, включая Google, в течение какого-то времени сохраняют эту информацию».

Такой «подтасовкой» он хотел скрыть свои коммерческие интересы за природой технологии – якобы она неизменна. В такой логике технологии неизбежно меняют наш мир, а мы вынуждены к этом изменениям приспосабливаться. Зубофф же занимает полярную позицию – социального детерминизма. В этой логике технологии никогда не были вещью в себе, изолированной от экономики. Согласно Веберу, они формируются для выполнения тех или иных коммерческих целей.

Как говорит Зубофф, надзорный капитализм использует множество технологий, но его нельзя приравнять ни к одной из них – ни алгоритмы, ни машинный интеллект, ни какие-либо операции. Виновными в нынешнем положении дел являются не технологии, а надзорные капиталисты – «те кукловоды, которые прячутся за занавесом, приводя в действие машины и задавая им направление».

Латур всегда выходил лидером из коллективных проектов (Каллон, Вулгар и др.) и победителем интеллектуальных дуэлей (Блур, Брикмон, Сокал и др.). Можно сказать, что жизненный путь Латура был наглядным примером реализации акторно-сетевой логики – формирования качественных и работающих союзов.

Когда-то он утверждал, что Луи Пастер скорее хороший менеджер, нежели великий ученый (хотя не спорит с последним). То же можно сказать и относительно самого Латура. «Наука в действии» во многом похожа на некоторое пособие по научному-технологическому (и не только) менеджменту. В соответствии с ним факты и технологии представляются, как черные ящики, которые необходимо закрыть, чтобы они стали действительными.

P.S. По просьбам читателей дублирую лонгрид в instant view на канале. Вообще этот текст завершал нашу неделю постов по Латуру после его смерти. Ранее я и не предполагал, что могу испытывать чувство потери в отношении научного автора, который «где-то там далеко» во многих смыслах. Тем не менее, именно это и произошло, когда я наткнулся на новость об уходе теоретика 9-го октября. Видимо, к тому моменту Латур уже стал чем-то родным после стольких обсуждений и локальных мемов в нашем проекте и Центре STS.

В 80-ые годы социальные исследователи науки резко обратили свое внимание на технологии. Это произошло не только из-за понимания того, что «в них вписаны многочисленные ценности, установки и стереотипы», но и, как говорит С. Вулгар, из-за предпочтения в финансировании тех проектов, которые применимы на практике.

В этом контексте появляется направление с несколько забавной аббревиатурой SCoT – социальное конструирование технологий – связанное с именами В. Байкера и Т. Пинча. В сегодняшнем лонгриде даем ответ на следующие вопросы. Какой важнейший аргумент они привносят в поле STS? За что их критиковали в этом же поле, и как СКоТы на это ответили? Что такое технологический фрейм и другое.

​«Сильная программа» — один из наиболее громких интеллектуальных продуктов Эдинбургской школы социологии знания. Эта программа зиждется на выдвинутых Дэвидом Блуром 4-ёх принципах, которые были призваны порвать со слабостью прежних теоретиках в области социологии науки. К слову, стоит обратить внимание на их иерархию – каждый следующий принцип предполагает применение предыдущего.

Дэвид Блур считал, что к 70-ым годам XX века социология знания была слаба, поскольку стремилась ограничить свою область применения вместо ее расширения. Исследователи боялись обращаться к содержанию самого научного знания, останавливаясь на институциональных структурах науки и ее социальных контекстах. В целях дать социологии больше возможностей, Блур предложил 4 методологических принципа для новой программы социологии знания.

Принцип каузальности
Для Блура научное знание – это не «истинное убеждение», а «все то, что люди считают знанием». Следовательно, у каждого убеждения есть условия, благодаря которым они возникли в научном сообществе или обществе в целом. Принцип каузальности требует поиска именно таких условий вместо предположения о том, что наше знание является отражением действительности.

Принцип беспристрастности
Как правило, социологи и философы руководствуются задачей объяснить только условия возникновения ложного знания. Истинное же не подвергается каузальному объяснению, так как стремление к истине для них рационально и естественно. Как говорит Блур: «сильная программа должна быть беспристрастна в отношении истины и лжи» – и те, и те имеют условия своего возникновения, которые должен обнаружить социолог.

Принцип симметрии
Принцип симметрии направлен против тех, кто принимает предыдущие два принципа, однако при этом дает объяснение истинному и ложному знанию с применением разных типов причин. Так, эмпиризм Бэкона предлагал объяснять истину психическими особенностями человеческого безукоризненного человеческого восприятия, а ложное знание – социальными причинами, которые искажают это восприятие. Принцип симметрии же предполагает использование одинаковых типов причин ко обоим типам знания.

Несмотря на спор между Эдинбургской школой и акторно-сетевой теорией, именно принцип симметрии Блура в дальнейшем предвосхитил известный принцип обобщенной симметрии в работах Латура и Каллона – о необходимости применения одинакового регистра для описания действий человеческих и не-человеческих акторов. Подробнее об их противостоянии можно узнать на нашем аудиокурсе по акторно-сетевой теории.

Принцип рефлексивности
Все описанные выше принципы должны применяться и к самой социологии знания. В предыдущих версиях социологии знания – например, Мангейма и Шеллера – применение таких принципов к своим теориям предполагало бы не-истинность последних, поскольку социальное могло объяснять только ошибки. Для сильной программы это не представляет угрозы, ведь социальное участвует в формировании как истинного, так и ложного знания.

​Где изучать социологию и философию технологий?

За рубежом образовательные программы по социальным исследованиям науки и техники (STS) плодятся еще с 60-ых годов прошлого века. Более того, эти курсы зачастую читаются в инженерных и технических вузах. У нас же направление STS куда менее развито, тем не менее, уже есть несколько оптимальных инициатив.

Сейчас время поступления для абитуриентов, в связи с чем мы подготовили небольшую подборку образовательных программ о том, как социальные и гуманитарные науки осмысляют науку и технологии. В этой подборке мы расскажем лишь о небольшом количестве программ, связанных с социальными исследованиями науки и технологий (STS). Если же вы знаете о других хороших местах по этому направлению в нашей стране – обязательно сообщите об этом в комментариях.

Европейский университет в Санкт-Петербурге
«Исследования науки и технологий»
Магистратура
Ранее отдельная программа, сейчас реализуется Центром STS как трек магистратуры «Социальные исследования». Основное преимущество – ведущие отечественные исследователи STS в качестве преподавателей.

Томский государственный университет
«Инновации и общество: наука, техника, медицина»
Магистратура
Междисциплинарная программа, разработанная при поддержке Европейского университета в Санкт-Петербурге, Сибирского государственного медицинского университета и Университета Маастрихта в рамках Программы Эразмус+.

Казанский федеральный университет
«Философия цифрового общества»
Магистратура
Программа разработана совместно с Digital Media Lab и ориентирована на подготовку специалистов в сфере гейм-дизайна и разработки AR/VR приложений. Курс разбит на три блока: социо-гуманитарный, программирование и нарративный дизайн.

Университет ИТМО
«Digital Humanities»
Магистратура
Несколько выбивающееся из общего списка направление, которое, тем не менее, регулярно обращается к теоретическим истокам современной философии и STS, а также активно применяет технологические методы в гуманитарных исследованиях.

МГТУ им. Н.Э. Баумана
«Социология техники и инженерной деятельности»
Бакалавриат
Единственная из данного списка программа бакалавриата, выпускники которой получают комплексные навыки, позволяющие организовать эффективное информационное сопровождение инновационных процессов в технической и социальной сфере.

​Техника и дистанция – Хайдеггер vs Латур

Какую роль технологии играют в человеческом взаимодействии? Философы и социологи по-разному отвечают на этот вопрос, говоря о том, что технические устройства меняют или ломают коммуникацию, создают для нее условия или вообще не оказывают никакого влияния. Иногда взгляды могут разниться в зависимости от представления о «естественном состоянии».

Немецкий философ Мартин Хайдеггер полагал, что беспрестанно появляющиеся технологии «сжимают» время и пространство. Различение «близкое – далекое» всегда было одним из фундаментальных для человека. Однако благодаря транспорту, телевидению и другим инновациям, то, что всегда находилось на дистанции – в разных смыслах этого слова – теперь «спекается в недалекое единообразие». В эссе «Вещь» Хайдеггер пишет:

«Куда раньше человек добирался неделями и месяцами, туда теперь он попадает на летающей машине за ночь. О чём в старину он узнавал лишь спустя годы, а то и вообще никогда, о том сегодня радио извещает его ежечасно в мгновение ока. Созревание и цветение растений, сокровенно совершавшиеся на протяжении времён года, киноплёнка демонстрирует теперь публично за минуту»

Таким образом, роль техники в повседневной жизни человека заключается в «сцепке», соединения удаленного. Эту тенденцию можно заметить и сегодня. Например, технология беспилотников позволяет их операторам быть «сцепленными» с зоной боевых действий даже в условиях их нахождения в разных точках мира. А технологии типа ZOOM позволили нам сжать повседневное пространство до пределов квартиры во время ковида.

Такая интуиция кажется нам вполне достоверной. Но что, если техника делает все в точности, да наоборот – не устраняет дистанцию, а создает ее? Такой точки зрения придерживается французский социолог Бруно Латур. В статье «Об интеробъективности» приводит в пример стаю из сотни бабуинов, коммуникация между которыми размывается между всеми, потому что каждый из них видит и знает действия другой особи.

По мнению Латура, человеческая коммуникация отличается тем, что она дискретна, т.е. происходит в относительно уединенных пространствах. Эти пространства разграничены стенами и другими техническими элементами, которые могут сигнализировать о характере взаимодействия – «фреймированного взаимодействия». Если же эти элементы пропадут, взаимодействие может быть измениться или разрушиться, поскольку для него нет соответствующей «сцены».

Таким образом, Хайдеггер и Латур исходят из разных посылок о естественном состоянии. Для первого это состояние, при котором люди находятся в положении «близко» или «далеко» относительно друг друга. Для второго – все связаны и не разделены, подобно тому, как это происходит в стае бабуинов. У Хайдеггера технологии соединяют, а у Латура – разъединяют.

​Веревка как философия видеоигры

«Сначала человечество изобрело палку. Это было оружие, средство борьбы с плохими вещами. Затем люди изобрели веревку. Веревка наоборот нужна была для того, чтобы притягивать и привязывать к себе хорошие вещи»
(с) Кобо Абэ «Веревка» & эпиграф игры Death Stranding

При разработке Death Stranding Хидео Кодзима полагал, что большинство современных ему видеоигр основаны на идее палки – т. е. насилия и конфликтов. Опираясь на произведения Кобо Абэ «Веревка» и «Человек, превратившийся в палку», гейм-дизайнер включил в свою игру не только палки, но и веревки в виде наручников, пуповин, ладоней и других соединительных нитей. Добавлением такого средства для установления связи и удержания позитивных моментов Кодзима пытался создать новый жанр. Игрок может по-разному использовать то, что попадает ему в руки – для насилия или мирных решений. Эта амбивалентность соответствует оригиналу Кобо Абэ, где веревка, несмотря на ее предназначение, стала орудием убийства человека.

Веревка и палка, несомненно, являются технологиями. Логика палки – это отношение к технологии исключительно как к средству достижения целей. Еще Мартин Хайдеггер в «Вопросе о технике» и других работах критиковал подобное отношение, свойственное именно нашей западной цивилизации. По мнению философа, вследствие такого утилитаризма сам человек и природа ставятся на конвейер. Юк Хуэй подхватывает идею о том, что западное мышление не универсальное – есть отличающие способы видения техники, которые присущи другим культурам. Хайдеггер и сам считал, что одну из альтернатив можно найти в идеях античных мыслителей до Платона.

​Дискриминирующий лифт

Помните, как у Латура дверь дискриминировала разные группы людей? При установке механического доводчика дверь закрывалась быстро, «грубо», что могло нанести ущерб тем, кто не знал о таком «поведении» объекта – например, неместные. Это можно решить с помощью улучшения доводчика до гидравлического, более «мягкого». Однако такое изменение дискриминировало уже другие группы людей – детей и пожилых. Им может просто не хватать сил, которые надо передать двери для открытия.

Подобный же сюжет однажды затронул всем нам известный борец с популяризацией. Студентки социологического факультета московской ВШЭ пожаловались ректору на лифт, который их дискриминирует. Произошло это из-за того, что, согласно своей программе, конструкция не начинала движение, если нагрузка была менее 50 килограммов. Неизвестно, предполагал ли разработчик такое «поведение», но лифт просто не воспринимал такой вес за человека, которому необходимо воспользоваться услугами не-человеческого актора.

В очередной раз замечаем, что именно лифт стал часто упоминаемым объектом в социальных исследованиях науки и технологий. Например, И. Гофман в «Смущении и социальной организации» уже говорил о встроенности смущения в организацию посредством лифта. С другой стороны, Р. Колхас (вообще оба автора не имеют прописки в STS, однако нередко вспоминаются в этой области знания) в «Нью-Йорке вне себя» отмечал роль данной технологии в становлении независимости этажей друг от друга – теперь в одном доме может быть бизнес-центр, церковь и магазины. Последнее – очередная иллюстрация латуровской логики «расцепления», о которой мы рассказывали на днях.

​Как воплощается терроризм?

«У нас есть склонность придавать гораздо большее значение маловероятным угрозам и бросать огромные моральные и материальные силы на борьбу с ними, при этом игнорируя известные, гораздо более высоковероятные и гораздо более опасные факторы. Например, по широко известной статистике страховых компаний, вероятность погибнуть от теракта гораздо ниже, чем вероятность погибнуть от падения с высоты собственного роста. При этом мы можем пойти на вокзал и увидеть совершенно беспрецедентные меры по предотвращению терактов»

Это рассуждение Андрея Летарова я обнаружил в одном из подкастов, которые слушал при подготовке материала для написания бакалаврского диплома. Здесь примечателен не только социальный феномен парадоксальной оценки рисков (возможно, у него даже есть какое-то название). Мы также можем взглянуть на это как на интерпретацию терроризма в качестве гибридного объекта, который воплощается через упомянутые беспрецедентные меры. В своем дипломе я подобным же образом пытался представить ковид как гибридный объект. В таком смысле ковид не был ограничен лишь микроорганизмом: элементами его социоматериальной топологии также были карантинные меры, маски, таблички, новые привычки и т.д. – все они формировали реальность, в которой вирус воспроизводился как существующий.

​«Наследники» и надзорный капитализм

Заметил в сатирическом сериале «Наследники» («Succession») забавную иллюстрацию надзорного капитализма, о котором я не так давно рассказывал. К новоиспеченному руководителю новостного канала обращается его помощник с рекомендациями по изменению грядущего выступления:

— С твоей речью есть небольшая проблема
— С речью?
— Да, юристы и пиарщики попросили тебе сообщить, что слоган «ATN. Мы слушаем» лучше заменить.
— Ладно, только мне действительно нравится этот слоган. Звучит, будто мы и правда слушаем
— Да, только в электронном телегиде на наших приставках есть режим голосовой активации, и он правда… В общем, это спорный вопрос сбора данных, дело в том, что мы и правда типа слушаем.
— Прослушиваем?
— Все сложно, но да. Кажется, что иногда мы активно прослушиваем
— Мы слушаем?
— Да, но это лишь для сбора пользовательских данных. Но если об этом узнают, то…
— ***
— В общем да. И стоит ли тебе сейчас говорить: «Мы слушаем», когда мы и правда слушаем?
— Почему я об этом не знал?
— Тот парень сказал, что почти все законно, но официально подтвердить отказался, так что…
— И какой у меня теперь будет слоган?
— Не знаю. Нам вот предложили «Мы вас слышим». Это лучше?
— Фокус-группа была в восторге. Проклятье!

И действительно, новый вариант слогана действительно выглядит проигрышнее, потому что слышать и слушать, как нас учили, это две совершенно разных вещи. Чуть ярче эту разницу схватывает английский язык: hear и listen to – первое отсылает к физической способности воспринимать звуки, тогда как второе предполагает внимание и интерес к тому, что ты слушаешь. Благодаря приведенному отрывку, можно понять, что технологии сбора данных делают эту игру слов еще более значимой, привнося новые коннотации.

При этом стоит теперь обратить внимание на неведение руководства (которое получило свою должность по родственным связям) о таком порядке вещей, или на их приоритете, чтобы все лишь звучало так, «будто мы и правда слушаем». Вероятно, ирония сценариста в том, что при таком изменении слогана все встает на свои места – ведь герой отрывка вовсе не слушает своих пользователей.