Год назад нам показалось, что курс получился слишком латуроцентричным (хотя возможно ли иначе?), и мы начали восстанавливать справедливость, записывая подкасты о других акторно-сетевых теоретиках с экспертами. Так родился эпизод о раннем творчестве Мишеля Каллона, которое мы обсудили с Николаем Руденко.

В основной части эпизода поднимаются следующие вопросы:
— Фальсификационизм Поппера и гипотетизм Каллона
— Знакомство с Б. Латуром и ведение периодического издания
— Д. Блур: что можно позаимствовать и за что критиковать?
— М. Серр: апроприация перевода и квази-объектов
— Пример перевода на беспилотных автомобилях
— «Паразит» и дестабилизация старого порядка
— Почему Каллон не хайпанул так же, как и Латур?
— Обвинения АСТ в макиавеллизме

В расширенном выпуске:
— «Левиафан» Гоббса – первая актор-сеть
— Черные ящики и формирование властных отношений
— Как понятие черного ящика объясняет силу науки?
— Что есть у Каллона кроме гребешков? Электромобиль и др.
— Рассмотрение самой АСТ как актора

​Острый живот

Так получилось, что на днях я попал в больницу. И вероятно из-за того, что в последнее время я вливаю билд на медицинского sts-ника, этот визит открыл во мне темную сторону назойливого и любопытного пациента. «Почему вы возите меня на коляске, если я могу передвигаться сам?», «А что это значит, что вы тут приглашенный врач?». Очередное любопытство было связано с надписью в кабинете УЗИ «ДИАГНОЗ ОСТРЫЙ ЖИВОТ НЕ НАЗЫВАТЬ!». Врач лишь успела ответить мне, что это для диагностов, но наш разговор прервала необходимость вызывать следующего пациента.

Этот кейс я пытался собрать, задавая вопрос чату-GPT, экспертам на TheQuestion и даже коллеге по конференции, который по счастливой случайности оказался рентгенологом — в интернете информации об этом не было. Вариантов объяснения было несколько — и они все строят разный и иногда противоречивый образ острого живота. Прямо как атеросклероз в нидерландской больнице у А. Мол. Я попробовал оставаться «чужаком» по-латуровски и не вдаваться в содержание диагноза, а сосредоточиться на высказываниях. Поэтому, если я скажу что-то некорректное с медицинской точки зрения — у меня кардбланш на свинство.

Один из наиболее частых сюжетов говорит, что острый живот — это слишком общий, комплексный симптом или просто неграмотная формулировка, которая ни о чем конкретном не говорит. Этот диагноз ставит врач-клиницист до выяснения причины боли, а диагност уже должен выяснить причину. Острый живот может быть вызван различными причинами, такими как аппендицит, язва желудка, перитонит и другие заболевания (от GPT). Иными словами, ты приходишь на УЗИ, чтобы понять, почему у тебя болит живот, а тебе говорят: «У вас болит живот» – «Окей, буду знать». Это напоминает мем с ребенком на сеансе у психолога:

— Женя, что у тебя ассоциируется со словом солнце?
— Тепло, свет, веснушки, радость
— А со словом музыка?
— Дружба, ранетки
— Так. А со словом семья?
— Проблемы
— Понятно… Женя, у тебя проблемы в семье!

Следующий сюжет связан с тем, что исследования УЗИ для постановки острого живота недостаточно. Теперь это все-таки диагноз, который можно поставить, но для этого нужно достаточное количество оснований? Но нет, надпись на стене все-таки не позволяет его называть.

Наконец, есть версия, что упоминание острого живота может вызвать страх и беспокойство у пациентов. Следовательно, врачам следует использовать более точные и не пугающие формулировки (тоже). Только потом пациенты переводят взгляд на табличку, написанную большими буквами, и начинают подозревать, что врач скрывает что-то за своими нейтральными высказываниями?

Почему здесь вообще появился этот набор слов? Потому что мое актуальное исследование связано с экспертизой, и подобные кейсы вызывают у меня любопытство. Если это для врачей, то почему такое экспертное предписание не прописано в учебных пособиях, методичках или не передается устно, а именно в такой форме — в виде надписи, представленной на всеобщее обозрение? Получается, и все остальные врачебные знания и навыки могут висеть на стене. Но висит именно этот. Если доводить ситуацию до абсурда, то какой-то пациент может подорвать авторитет медиков высказыванием: «То есть если врач по счастливой случайности заметит очередное предписание у себя в кабинете, то у моего сеанса есть шанс на успех?».

Короче говоря, по вопросу о табличке на стене было всего два варианта ответа. Первый предполагает, что табличка — это некий локальный мем. Второй гласит: видимо, были случаи, когда диагносты писали такой диагноз под определенным кодом — тогда страховая компания может не оплатить работу врача. Теперь в это рассуждение активнее включаются бюрократические приколы. Казалось бы, говорим о конкретном феномене человеческого тела, а сколько много в него вписано социальных и технических контекстов.

Теперь, если среди моей аудитории есть имеющие к этому отношение люди, буду рад узнать ваши версии. И простите меня за то, что я тут пишу. Все-таки я недавно был в больнице – у меня не все в порядке с головой. Именно с головой, с животом вообще никаких проблем не было.

​Уже не в первый раз я прибегаю к одному очень занимательному и буквальному примеру гибридного возникновения проблемы национального масштаба. Под гибридным подразумевается смешение социальных, природных, технических и других причин – все они изучаются на языках разных дисциплин и требуют разных решений.

В конце XX века из-за лопнувшего «пузыря» глобальных финансовых спекуляций в Джакарте многие здания остались недостроенными, а большая часть населения потеряла работу. При этом всем из-за регулярного потепления воды в восточной части Тихого океана, подвалы недостроенных домов оказались залитыми, что стало благоприятной средой для комаров и, следовательно, вспышке малярии в городе. Здесь мы видим смешение социального в виде перераспределения капиталов, технического в виде построек, а также природного в виде подъема уровня воды и самих комаров.

Кому это решать, исходя из вышеописанной научной демаркации? Логика постгуманизма и неоматериализма предполагает, что эту проблему невозможно обозначить как исключительно естественнонаучную или социальную – границы и вовсе мешают. Гибридные причины, гибридные решения.

Этот кейс мне полюбился после прочтения «Города в теории» Елены Трубиной. В одной из глав она берет за основу латуровскую критику различения между обществом и природой. Трубина проблематизирует границу между городом как символом прогресса и природой как символом чего-то неизменного, традиционного и покоренного. В этом лонгриде я сделал небольшой обзор главы «Город и природа», в которой исследовательница рассматривает и гибридное восприятие мегаполиса, и тенденцию ухода социальных наук от человека к проводам, трубам, городским лисам и так далее.

— — —

Кстати, у меня сегодня день рождения, а значит у меня есть полное право кринжануть, попросив вас о репостах, донатах и любых других способах поддержки моего канала. Спасибо!

​Как правило, антропология и Латур представляются нам именно в связке с lab studies и эссе о симметрии. Так, в «Лабораторной жизни» авторы подходят к изучению лабораторных практик так, будто ученые – это представители незнакомого им племени. Однако в личной жизни Латура имела место одна трагичная история, которую по своей обстановке можно отнести к привычной всем социальной антропологии.

В «Науке в действии» французский философ рассказывает о праздновании защиты диссертации Марка Оже – антрополога, скорее всего известного вам по «не-местам». Это происходило в 74-ом году на побережье Берега Слоновой Кости в гостях у некого Бонифация, информанта Оже. Вопреки предупреждениям информанта, один из гостей пошел купаться в океан. Бонифаций посчитал своим долгом последовать за ним, в результате чего и погиб. Сам же гость уцелел.

Для нас совершенно неудивительно, что Латур сразу испугался грядущего негодования местных жителей в отношении его спутников и его самого. Он говорит: «Я чувствовал свою ответственность как европеец и страшно злился на своего друга, другого европейца, из‑за которого трагически погиб наш хозяин. А еще я боялся, что жители деревни, точно так же проинтерпретировав события, обратят свой гнев на нас. Я крепко прижимал к себе свою дочь в надежде защитить ее».

При расследовании произошедшего обе стороны имели одинаковые факты, ими в равной степени двигал страх и жажда истины, однако местные жители провели совершенно иные линии связей между имеющимися элементами. Причины и следствия были распределены настолько иначе, что виноватой оказалась дальняя родственница Бонифация. Как добавляет Денис Сивков, это один из множества антропологических кейсов, подтверждающих, что всегда есть множество разных интерпретаций, в равной степени имеющих право на существование. Этот принцип в дальнейшем оказывается важным и для исследований науки и технологий.

​Мусорка во дворе вашего дома — тоже технология, на которую может обратить внимание STS-исследователь. Ее стабильное функционирование уже привычно для нас складывается из смешения не только технических, но и социальных и биологических факторов. Во время пандемии коронавируса я заметил такой социотехнический характер засорения мусорок Петербурга.

Не так давно в некоторых многоэтажных жилых комплексах начали появляться крытые помойки — теперь к мусорным бакам имеют доступ только жильцы соседних домов. Они требуют от человека множественного прямого контакта: применение ключа-магнита, открытия двери и повторения этой процедуры с другой стороны после помещения мусорного пакета в бак.

При этом гигиенические предписания во время эпидемии у многих вырабатывают привычку минимизировать касания тех или иных объектов руками. Заразной становится не только болезнь, но и меры ее предотвращения. В связи с этим процедура выноса мусора ограничивается лишь разовым открытием двери с попыткой добросить мусорный пакет с места — а это не всегда и не всем удается.

В результате таких промахов начинается засорение пространства между баками внутри крытой помойки. Как следствие, затрудняется процесс вывоза отходов. Таким образом, технология на практике используется не в соответствии с ее дизайном.

За счет чего смартфон является именно смартфоном? На одном уровне это алюминиево-кремниевое стекло, процессор и микросхемы. На другом – камера, динамики, датчики. Еще дальше – мобильные операторы и интернет-магазины, которые составляют огромную долю функционала. Убери из айфона гнездо для симкарты – это уже айпод. Убери из него процессор или другой жизненно важный элемент – это бесполезный кирпич.

В первые месяцы развития проекта мы активно призывали других таких же студентов присылать свои университетские эссе и другие тексты. Первым из таких предложенных материалов стал лонгрид моего однокурсника по бакалавриату. Сейчас он признается, что текст сыроват – но кто так не говорит? В этом лонгриде он вкратце рассказал об «Объектах и пространствах» Джона Ло – одного из авторов акторно-сетевой теории – который переносит принципы математической топологии на социальные науки. Как можно догадаться из вступления выше, автор текста попытался применить такую логику к осмыслению смартфона как части нашей социальности.

​Если у тебя есть молоток, то все начинает казаться гвоздем

Британский STS-исследователь Джек Стилго часто рекомендует своим начинающим студентам книгу белорусско-американского писателя Евгений Морозова «Кликни сюда, чтобы все сохранить». В центре внимания данной книги термин солюционизм (solutionism) – стремление цифровой эпохи решить любые проблемы – от преступности и коррупции до загрязнения атмосферы и ожирения – с помощью исчисления, отслеживания, геймификации и так далее. Во-первых, Морозов опасается, что все это может в корне изменить природу нашего поведения, которое мы хотим «починить». Во-вторых, сегодня есть тренд начинать размышления с самой технологии, а не с социального запроса, для которого та разрабатывается.

«Если у тебя есть молоток, то все начинает казаться гвоздем». Мы начинаем подбирать проблемы под тот инструмент, который у нас есть, игнорируя неподходящие. Евгений Морозов акцентирует внимание и на том, как такой подход меняет природу самой решаемой проблемы. Стилго аргументирует это размышлениями моральных философов о том, является ли «забывание» проблемой. За ее постановкой и технологическим решением можно понаблюдать в фильме «Вечное сияние чистого разума». Это научно-фантастическая спекуляция, в которой отсутствие возможности забыть какие-либо душевные травмы подается как некоторое упущение человечества. Подобные произведения позволяют отрефлексировать проблемы, которые ставятся в контексте технологий – что является одной из задач STS исследователя.

В сериале «Phenomena» Йозеф Гатти стирает грань между художественным выражением и научным экспериментом – или подчеркивает, что при определенных обстоятельствах они могут быть одним и тем же. Он проводит эксперименты, которые создают поразительные визуальные эффекты, манипулируя материей и энергией. При этом режиссер не использует никаких «цифровых трюков» – только тривиальные методы монтажа.

Каждый эпизод разделен на различные научные области: энергия, материя, электричество и магнетизм. Рассказчик дает краткий обзор предмета – чтобы зрители не чувствовали себя нелепо, поскольку забыли все, чему их учили в средней школе – и объясняет последующий эксперимент. В сериале впечатляюще визуализированы взаимодействие спиртов, масел и чернил, потоки электричества в режиме реального времени, звуковые волны в виде геометрических узоров и многое другое.

​В начале этого года к команде Versia присоединился бесценный кадр и просто мой друг – переводчица, исследовательница философии Майя Шестакова. В паблике уже вышло несколько ее работ в области философии науки, социальной эпистемологии и другим темам – в ближайшее время я буду почаще рассказывать о них здесь. Одним из первых переводов Майи была заметка Бруно Латура о коронакризисе «Не дайте хорошему кризису пропасть зря».

Бруно Латур не только успешно применял свою теорию к собственной жизни, но и использовал довольно очевидные и при этом эффективные способы продвижения своего медийного образа. Одним из таких было быстрое реагирование на инфоповоды, которые теоретик обрамлял в логике своей философии, несмотря на болезнь и преклонный возраст. До своей смерти в октябре он даже успел осмыслить события, которые начали греметь в прошедшем году.

А чуть более года назад Латур написал очередные размышления о пандемии коронавируса. В них французский теоретик вновь – как и в «Пастеризации Франции» — осмысляет отношения между человеком и микроорганизмами. Можем ли мы вернуться в до-ковидное состояние? Какой урок следует вынести из затихающей пандемии? Читайте в этом лонгриде.

Все мы привыкли к четкому разделению научного поля на «физиков и лириков» или «технарей и гуманитариев», где философия, как правило, относится ко вторым. Сегодня мы все чаще замечаем размытие границ между этими иногда противоборствующими сторонами. В социальных науках и философии исследователи все больше обращают внимание на культурные контексты формирования технологий (STS, UX), изучают высшую математику для анализа данных (big data), применяют цифровые методы в гуманитарной среде (digital humanities) и так далее.

Помимо методов, за всем этим стоит и крепкая философская теория, которая зачастую просто не может не принимать в учет достижения естественных и технических наук. Более того, многие социальные теоретики приходят в гуманитарную сферу именно из числа «технарей». Сегодня вместе с коллегами из Magisteria мы расскажем о нескольких таких авторах.

История мира — это история взаимодействующих форм или объектов всевозможных размеров на всевозможных уровнях

(с) Грэм Харман — автор объектно-ориентированной онтологии

​В книге «Эпоха надзорного капитализма» Шошана Зубофф резко критикует крупные интернет-корпорации, обвиняя их в развитии надзорного капитализма – нового экономического порядка, который претендует на человеческий опыт как на сырье, бесплатно доступное для скрытого коммерческого извлечения, прогнозирования и продажи. Примечательно, что в этой дискуссии раскрывается принципиально разные взгляды на природу технологий у Зубофф и сторонников надзорного капитализма.

Когда только начинали разрабатываться технологии, которые собирают данные о поведении пользователей – типа умного дома –, предполагалось, что храниться эти данные будут у самих юзеров. Затем эта информация начала переходить в руки производителей под предлогом того, что это необходимо для улучшения продукта. Однако такая ориентация на пользователя продлилась недолго.

В какой-то момент корпорации обнаружили то, что Зубофф называет «поведенческим излишком». Они поняли, что на основе получаемых данных можно предсказывать поведение пользователей и даже конструировать его при помощи настройки рекламы. Таким образом, настоящими клиентами корпораций стали не люди, а другие компании. Люди же с тех пор стали лишь де-индивидуализированным сырьем для продажи.

Основная линия критики американской писательницы заключается в том, что Google, Facebook и Amazon и другие корпорации создают новый порядок власти, который реализуется за счет асимметрии знания – они знаю все о нас, а мы о них не знаем ничего. Более того, путь к такой асимметрии поддерживался властями под предлогом того, что эти данные необходимы для предотвращения терроризма и другой преступности.

Наконец, этот путь не встретил особых препятствий и со стороны общественности, поскольку она воспринимает это нормальным порядком вещей. Это реализуется за счет того, что мы ставит знак «равно» между надзорным капитализмом и используемым им технологиями. Для Зубофф же это две принципиально разные вещи – кукловод и марионетка.

К такому отождествлению нас подталкивает идея технологического детерминизма, которая активно поддерживается корпорациями – они «хотят, чтобы мы думали, что их практики являются неизбежным выражением технологий, которые они используют». Когда объемы и отсутствие ограничений в сборе данных вскрылось для общественности, Эрик Шмидт сказал: «Реальность такова, что поисковые системы, включая Google, в течение какого-то времени сохраняют эту информацию».

Такой «подтасовкой» он хотел скрыть свои коммерческие интересы за природой технологии – якобы она неизменна. В такой логике технологии неизбежно меняют наш мир, а мы вынуждены к этом изменениям приспосабливаться. Зубофф же занимает полярную позицию – социального детерминизма. В этой логике технологии никогда не были вещью в себе, изолированной от экономики. Согласно Веберу, они формируются для выполнения тех или иных коммерческих целей.

Как говорит Зубофф, надзорный капитализм использует множество технологий, но его нельзя приравнять ни к одной из них – ни алгоритмы, ни машинный интеллект, ни какие-либо операции. Виновными в нынешнем положении дел являются не технологии, а надзорные капиталисты – «те кукловоды, которые прячутся за занавесом, приводя в действие машины и задавая им направление».

Латур всегда выходил лидером из коллективных проектов (Каллон, Вулгар и др.) и победителем интеллектуальных дуэлей (Блур, Брикмон, Сокал и др.). Можно сказать, что жизненный путь Латура был наглядным примером реализации акторно-сетевой логики – формирования качественных и работающих союзов.

Когда-то он утверждал, что Луи Пастер скорее хороший менеджер, нежели великий ученый (хотя не спорит с последним). То же можно сказать и относительно самого Латура. «Наука в действии» во многом похожа на некоторое пособие по научному-технологическому (и не только) менеджменту. В соответствии с ним факты и технологии представляются, как черные ящики, которые необходимо закрыть, чтобы они стали действительными.

P.S. По просьбам читателей дублирую лонгрид в instant view на канале. Вообще этот текст завершал нашу неделю постов по Латуру после его смерти. Ранее я и не предполагал, что могу испытывать чувство потери в отношении научного автора, который «где-то там далеко» во многих смыслах. Тем не менее, именно это и произошло, когда я наткнулся на новость об уходе теоретика 9-го октября. Видимо, к тому моменту Латур уже стал чем-то родным после стольких обсуждений и локальных мемов в нашем проекте и Центре STS.

В 80-ые годы социальные исследователи науки резко обратили свое внимание на технологии. Это произошло не только из-за понимания того, что «в них вписаны многочисленные ценности, установки и стереотипы», но и, как говорит С. Вулгар, из-за предпочтения в финансировании тех проектов, которые применимы на практике.

В этом контексте появляется направление с несколько забавной аббревиатурой SCoT – социальное конструирование технологий – связанное с именами В. Байкера и Т. Пинча. В сегодняшнем лонгриде даем ответ на следующие вопросы. Какой важнейший аргумент они привносят в поле STS? За что их критиковали в этом же поле, и как СКоТы на это ответили? Что такое технологический фрейм и другое.