Писатель и теоретик культуры Марк Фишер стал известен в 2000-е годы под именем k-punk. Именно так назывался его блог, в котором Фишер писал о современной электронной музыке, поп-культуре и политике. Публикуем перевод его записи от 23 января 2005 года, посвященной мессенджерам, киберфеминизму, мужской мастурбации, изобретению графического пользовательского интерфейса и «Голому Завтраку» Дэвида Кроненберга.

https://syg.ma/@lika-kareva/mark-fishier-nieprieryvnyi-kontakt

довольно распространено мнение, что человека от (остальных) животных отличает способность речи. и тем более такое различие ожидается от структурного психоанализа, в котором символический порядок играет такую важную роль, а «бессознательное структурировано как язык». тем не менее, лакан (сам, кстати, собачник) утверждал, что животные вполне способны на речь: они обращаются к нам с сигналами (голосовыми, телесными), которые мы истолковываем с большей или меньшей верностью, они сами прислушиваются к нашей речи и учатся её понимать. более того, животное, живущее с человеком, через причастность к общему символическому порядку может как бы заразиться человеческим бессознательным: научиться чувствовать вину, вытеснять влечения и так далее — пусть даже и в какой-то редуцированной форме.

разница между человеком и животным, в таком случае, заключается не в способности говорить, но в адресации речи: животное всегда обращается ровно к тому, с кем оно говорит (скорее всего — к своему хозяину): оно знает, чего и от кого хочет своей речью добиться; тогда как люди, обращаясь друг к другу, всегда на самом деле в какой-то степени обращаются к большому другому, к другому другого, в котором, предположительно, и основан символический порядок, и который, как нам кажется, чего-то от нас требует.

таким образом, разница между животной и человеческой речью в том, что человеческая речь всегда направлена фундаментально не по адресу, расходится со своей непосредственной целью. но интересно, что, если целью анализа может являться признание того, что большого другого не существует, получается, что в ходе анализа субъект в каком-то смысле проходит через становление животным?

мы вроде бы все понимаем, что, если делать вид, что гендера или расы не существует, и утверждать, что для нас все — «просто люди», сексизм и расизм от этого не исчезнут. но в каких-то других областях мы часто ведём себя противоположным образом. типа, например, когда говорим, что концепты «мужественность» и «женственность» — это какой-то вредный, бессмысленный и не имеющий отношения к действительности булшит, и вообще, мол, давайте просто перестанем гендерировать человеческие качества и склонности. может быть и правда булшит, может быть и правда хорошо бы перестать их гендерировать, да только здесь и сейчас эти концепты, какими бы (возможно) противоречивыми они ни были, продолжают существовать и быть реальностью для большинства людей.

дискурс и язык действительно в очень большой степени определяют социальную реальность, но их нужно понимать не как то, что мы вертим в руках и используем, как хотим, а то, что вертит нами и использует нас — то есть, как материю (неразрывно связанную с «более материальной» материей базиса). и конечно же критика языка — это нужно и правильно, и всё-таки иногда мы как будто забываем, что от того, что мы нечто раскритиковали, оно не становится тут же менее реальным. что наша критика для символического порядка — как анархо-сквот для капитализма, в лучшем случае, а в худшем мы становимся похожи на того героя анекдота в начале «немецкой идеологии», который пытался победить проблему того, что люди регулярно тонут в водоёмах, доказывая, что силы тяжести не существует.

короче, я сама не очень чётко представляю, на что конкретно я сейчас ругаюсь, но у меня часто бывает чувство, что популярная критика гендера и сексуальности принимает формы, которые одновременно оторваны от реальности и наивно-прескриптивны. а хорошая критика идёт не от абстрактного нормативного представления о том, как было бы хорошо и правильно, а от познания действительности как она есть в историческом настоящем. возвращаясь к примеру с мужественностью и женственностью — по-моему, намного продуктивнее эти понятия переосмыслять, деконструировать, наделять новыми смыслами, чем говорить, что они просто ненастоящие и плохие, и надеяться, что они просто испарятся. и то же с гендером, с религией и кучей других вещей.

тот факт, что угнетение женщин или расизм существовали до капитализма, никак не противоречит утверждению о том, что сейчас все эти явления могут рассматриваться как взаимосвязанные элементы одной системы, и что борьба с ними может и должна быть объединённой.

говорить, что патриархат предшествовал капитализму, а значит, сейчас он представляет из себя отдельную сущность, и борьба с ним должна вестись отдельно от борьбы с капитализмом — это всё равно что сказать, что классовое разделение существовало до капитализма, и что с ним поэтому надо бороться отдельно от борьбы против самого капитализма.

история — это текучий процесс, и каждое историческое настоящее — это целое, в котором все элементы определяют друг друга, находятся в напряжении друг с другом, противоречат друг другу, и из этих противоречий рождаются новые настоящие с их целостностью и противоречивостью. не существует явлений, которые как возникли из определённых предпосылок, так и продолжают существовать сквозь тысячелетия, абсолютно неизменные и опирающиеся на те же предпосылки. для их воспроизведения должны воспроизводиться и предпосылки, а они неизбежно меняются с течением истории. если предпосылкой для угнетения женщин однажды стала разница в репродуктивных функциях полов, это не значит, что эта предпосылка сейчас продолжает функционировать так же, как десять тысяч лет назад, потому что изменился контекст, техника, культура, производство. если капитализм однажды возник из столкновения новорождённого пролетариата с концентрацией капитала в ходе колонизации и огораживания, это не значит, что эти процессы происходят сейчас точно так же, как 500 лет назад. история движется, капитализм создаёт себе новые предпосылки. (это не значит и обратного — пролетаризация и примитивное накопление капитала происходят и сейчас, но они происходят в иных контекстах и условиях.)

всё это к тому, что новая историческая формация, тем более имеющая такой радикально всемирный характер, как капитализм, вырастает из предшествующего исторического материала — из классового различия, из денег, из торговли и ростовщичества, используя их, инкорпорируя их в себя и неизбежно меняя их.

и то же происходит с неравенством мужчин и женщин. да, оно предшествовало формированию капитализма, но капитализм как новое историческое целое включает его в себя на совершенно новых основаниях. он использует его для разделения продуктивного и репродуктивного труда, выводит женщин по ту сторону экономики, закрепляя их в новообразованной сфере частного, обеспечивая таким образом неоплачиваемое воспроизводство рабочей силы мужчин-пролетариев. тогда же появляется идеология нуклеарной семьи и культурный контролирующий образ женщины как нежной и заботливой матери и жены, место которой дома. одновременно с этим женщины функционируют как резервная армия труда, существование которой позволяет капиталу регулировать стоимость рабочей силы, бороться с профсоюзами, сегментировать рынок рабочей силы. это только усугубляет уже существующее противостояние интересов мужчин и женщин, усиливает враждебность первых по отношению ко вторым, закрепление культурных стереотипов, проявление власти в том числе в форме насилия, и так далее.

это всё очень грубый и поверхностный обзор, но суть его в том, что при капитализме угнетение женщин существует не как какая-то отдельная неизменная древняя сущность, но как абсолютно необходимое следствие исторической логики капитала и неотъемлемый элемент его системы.

но такой взгляд отвергает не только радикально-феминистское представление о патриархате как о транс-исторической сущности, но и ортодоксально-марксистский подход, который видит только борьбу рабочих и собственников — не замечая, что капитализм распространяется и по ту сторону «официальной» экономики, в сферу воспроизводства, что на его границах и в его глубине продолжает происходить примитивная аккумуляция внеэкономическими способами, и что она имеет необходимо гендерный и расовый характер. это всё не значит, что никаких противоречий между борьбой с экономической эксплуатацией и борьбой с угнетением женщин быть не может. это значит только то, что нужно стремиться вырабатывать такую теорию и политику, которая бы имела в виду всю систему как противоречивое целое.

подумала, что вот это праваческое «они критикуют капитализм, а сами берут деньги за свой труд/просят донаты, лоооол», — это пример такой смешной критики, которая не столько критикует свой объект, сколько занимается саморазоблачением и демонстрацией своих предпосылок. в этом случае демонстрируется неспособность мыслить системно и представление, что все общественные явления (или борьба против них) существуют исключительно как индивидуальное поведение отдельных людей, то есть единственная борьба с капитализмом — это личное неучастие в нём (ну и понятно, насколько это представление подкрепляют поп-феминизм и в особенности экологичность как лайфстайл). это похоже на то, как в коммунистическом манифесте написано про обвинение коммунистов в желании создать общность жён: это обвинение смешно, потому что в первую очередь разоблачает отношение обвинителей к женщинам как к своей собственности, которую они боятся потерять.

против фрейдовского «анатомия это судьба» обычно выставляют бовуаровское «женщиной не рождаются, ею становятся», как будто эти два автора находятся на разных полюсах, но между тем фрейд и бовуар в этом отношении вообще-то очень близки. потому что бовуар конечно не предполагает никакой вариативности сочетаний пола и гендера (она и слова такого не использует) — её интересует, что предопределяет «тот облик, который принимает в обществе самка человека» (не объяснимый биологией, экономикой и т. д.). фрейд, с другой стороны, в лекции о женственности говорит о том, что задача психоанализа не описать, чем является женщина, а подступиться «к вопросу о том, как она ею становится». иными словами, анатомия всё ещё имеет значение для бовуар (потому что женщиной становится именно самка человека, весь вопрос в том, как и почему), и не является достаточным объяснением для фрейда (потому что половое различие у него — это продукт психосексуальной истории человека). на полях можно отметить, что в каком-то смысле фрейд тут даже меньше эссенциалист, чем бовуар, потому что ей в общем понятно, что такое женщина/женственность, а он говорит, что вразумительного ответа на этот вопрос не найти...

это всё конечно же не отменяет мизогинии фрейда и феминизма бовуар, как и того факта, что теории их обоих можно и нужно развивать дальше и ставить на службу освободительной мысли! просто такое маленькое интересное замечание о неожиданном сходстве.

быть честно и последовательно верным чьей-то мысли — значит предать её дух и движение, а изменить — значит по-настоящему сохранить верность

описывая в «тимее» четыре простейших тела (огонь, воздух, воду и землю), из которых формируются все остальные, платон на самом деле описал четыре фундаментальных взаимодействия современной физики. в пользу этого говорит не только численное соответствие и фундаментальная природа взаимодействий и стихийных частиц, но и тот факт, что обеим этим системам присуща асимметрия, выделяющая один элемент по отношению к другим. платон пишет, что первые три тела (огненный тетраэдр, воздушный октаэдр и водяной икосаэдр) составлены из одинаковых треугольников, и поэтому могут преобразовываться друг в друга, и только кубическая земля всегда остаётся землёй. в современной физике же до сих пор не найдена частица, отвечающая за гравитационное взаимодействие, тогда как для остальных такие частицы описаны, а значит — в каком-то смысле эквиваленты (можно сравнить их заряд, массу и т. д.). и неудивительно, что гравитации соответствует именно земля.

немного рандомной информации: значительная часть того, как психоанализ представлен в культуре — это его специфически англоязычные (особенно американские) изводы и истолкования, и это касается даже терминов.

например, если вы встречали в околопсихоаналитических текстах такое страшное слово как «катексис», то знайте, что вообще-то у фрейда его нет: переводчик фрейда на английский решил таким красивым эзотерическим термином перевести слово Besetzung, «занятие/загрузка». такая же история со словом «анаклитический», характеризующим отношения между сексуальным влечением и естественной потребностью типа голода — у фрейда было вполне обыденное слово anlehnen, «прислонять». но почему бы не сделать текст более загадочным. ещё более распространённый пример — это знаменитая тройка «эго, суперэго, ид». как вы уже догадались, фрейд использовал das Ich, das Über-Ich, das Es — то есть самоочевидные для немецкоязычного читателя «я, сверх-я, оно».

но самая серьёзная и влиятельная (не в хорошем смысле) особенность терминологии в стандартном англоязычном переводе фрейда — это перевод слов Instinkt и Trieb без различия как instinct. между тем, для фрейда различие между инстинктом и влечением/драйвом было принципиально. сексуальность он понимал как влечения, а влечения — это отклонение от «естественной программы» инстинкта, нечто на границе между телом, сознанием и культурой, не имеющее заранее заданного объекта. и поэтому обвинения фрейда в биологизаторстве в значительной степени являются результатом всего лишь переводческой неточности, которая тем не менее серьёзно повлияла на развитие психоанализа и то, какую форму он принял в англоязычном мире.

левым конечно очень просто свалиться в консерватизм, потому что их с консерваторами сближает критическое отношение к овеществлению, разрушению связей и всем прочим вещам, характеризующим развитие капитализма. например, в критике проституции и суррогатного материнства с точки зрения того что, мол, капитал на святое покусился, отчуждает само тело, сексуальность, репродуктивную способность, самое естественное и непосредственное, левая критика почти до неразличимости сливается с консервативной. то же можно сказать и о других вещах: современная «экономизированная» культура свиданий и романтических отношений, эмоциональный капитализм, страдания по поводу пустоты и бездушности массовой культуры, и так далее.

самое главное, что все эти вещи и правда являются проблемой и усугубляют общий процесс отчуждения и овеществления. но чем правильная левая критика должна отличаться от консервативной — это пониманием того, что капитал невозможно замедлить или «вернуть как было». проституция, суррогатное материнство и эмоциональный капитализм не угрожают вот-вот ещё сильнее продвинуть отчуждение, они существуют уже сейчас, в результате вполне объективных процессов, затрагивая вполне конкретных людей, и этого не отменить морализаторством и заламыванием рук.

в классической марксистской теории пролетариат обретает классовое сознание не в консервативно-ностальгическом порыве (мол, да что же это такое делается), а в осознании своей позиции как наиболее овеществлённой и отчуждённой. в полном признании своего существования как товара. (именно так например лукач понимает гегелевское превращение субстанции в субъект в конкретно-исторической реальности.)

так что левая критика современных форм овеществления, хотя часто и вполне справедливо разделяет с консервативной свой объект, в предлагаемых методах должна кардинально отличаться: смотреть не назад, а вперёд, призывать не к запрету и охранительству, а к солидарности и классовому сознанию.

хот тейк: наша современная концентрация на своих ментальных заболеваниях и прочем — это во всяком случае отчасти защитный механизм против современного неолиберального императива продуктивности, эффективности и саморазвития. будучи неспособными (по вполне объективным причинам) этому идеалу соотвествовать, мы чувствуем вину и справляемся с ней через идентификацию с каким-то condition: мол, это требование для меня неактуально, у меня вот какое состояние, смотрите, его даже наука подтверждает. невыполнимое требование перенаправляется на мифическую фигуру «психически здорового нейротипика», который идеально справляется со всеми препятствиями, растёт, развивается, не прокрастинирует, не тревожится и т. д.: вот для него оно актуально — это про него, но не про меня. и это всё абсолютно понятно и логично, но на самом деле проблема ведь не в том, что лично мы не способны соответствовать идеалу (а кто-то якобы способен), а в том, что этот идеал — это идеологическая конструкция, и неадекватно само требование ему соответствовать, а не мы.

при всём моём уважении к всяческим культурно-релятивистским и социально-конструктивистским способам описания реальности, у меня есть чувство, что одна из основных их слабостей — это неспособность дать отчёт, почему же всё сложилось именно так, а не иначе. и, следовательно, все исторические формы с такой точки зрения сопровождает какой-то дух необязательности, случайности, даже волюнтаризма: мол, кто-то придумал такую культурную конфигурацию, в которой женщины будут угнетены — а мог бы не придумать, и всё могло бы быть по-другому.

конечно, мне не кажется, что нужно защищать полностью детерминистичный взгляд на историю. но всё-таки есть разница между признанием существования субъективных факторов, случайности, конкурирующих тенденций — и непризнанием существования какой-либо объективности вообще. потому что невозможно дать объяснение тому факту, что во многих человеческих обществах в той или иной степени угнетены женщины, и нигде — мужчины, не обращаясь к объективным материальным условиям, одним из которых непременно окажутся репродуктивные различия. и это, разумеется, не значит, что они до сих пор играют ту же роль, что десять тысяч лет назад, потому что история не неподвижна и, опять же, не детерминирована. но отрицать влияние каких-то таких вещей на исторические моменты ради борьбы с (чем? эссенциализмом?) мне кажется странным. короче, как детерминистам, так и конструктивистам, наверное, не хватает диалектики...

В «Пире» Платона впервые было сформулировано отличие философии от мудрости: философия — это влюблённый полубог, который стремится к объекту, но никогда его не достигает окончательно; философия связывается с любовью и нехваткой, тогда как мудрость принадлежит блаженным богам, не знающим ни нехватки, ни любви. В противовес этому Гегель в предисловии к «Феноменологии духа» утверждает, что пришло время, чтобы философия из любви к мудрости стала самой мудростью, чтобы разделение между ней и предметом её стремлений было снято, а субстанция стала субъектом. Это программное заявление призвано открыть новую эпоху духа, ведущую к абсолютному знанию и освобождающую философию от её несовершенства.

Однако этот шаг выглядит совсем не таким очевидным с точки зрения психоанализа. Известно различие, которое Фрейд проводил между скорбью и меланхолией. И то, и другое вызвано утратой любимого объекта (в результате смерти, расставания, и т. д.), однако скорбь предполагает проживание потери и постепенный возврат либидо, связанного с объектом, внутрь Я (с тем, чтобы впоследствии сформировать новые катексисы), тогда как в случае меланхолии работы по декатектированию не происходит: потерянный объект не осознаётся как потерянный, инвестиция либидо сохраняется, несмотря на реальное отсутствие объекта. В этой ситуации Я вынуждено инкорпорировать объект внутрь себя, принимая его очертания и возвращая либидо таким патологическим способом. Не умея отгоревать потерю, о которой я не знаю, я становлюсь этой потерей, поглощаю её. Поэтому упрёки меланхолика в собственный адрес так похожи на упрёки в адрес кого-то другого: его Я направляет само на себя весь заряд амбивалентных чувств, предназначенных потерянному объекту.

Но не напоминает ли механизм меланхолии о жесте Гегеля? Вместо того, чтобы признать недостижимость — потерю — желанного объекта, философия в его лице отрицает сам факт непреодолимого разрыва между ней и мудростью, провозглашает, что она и есть мудрость. Не справившись с трудом по непрерывному отзыву и выдвижению новых и новых либидинозных инвестиций в ускользающий объект, философия пытается отменить статус объекта как объекта, съесть его, стать им. Может быть, последовавшая за Гегелем неклассическая философия, в первую очередь озабоченная критикой собственных претензий и оснований, подозревающая сама за собой скрытые мотивы и нечистые помыслы, обязана этой аутоагрессией именно ему — тому, кто меланхолически инкорпорировал мудрость внутрь Я философии и, таким образом, пытаясь достичь синтеза, в действительности произвёл патологический раскол, в котором Я обречено бомбардировать само себя требованиями, упрёками и подозрениями, предназначенными для того, кого нет и никогда не было.

я поняла, почему мне не нравится, когда фокусом феминизма делают «борьбу с гендерными стереотипами». как будто проблема в том, что все вокруг думают, что женщины должны быть такими-то и заниматься тем-то — и надо просто всем рассказать, что нет, женщины могут быть любыми. могут-то могут, но фокус на «стереотипах» как будто вообще упускает причины, по которым женщины действительно чаще такие-то и занимаются тем-то — экономические причины, психосексуальные, не знаю какие ещё. и это опять получается такой либерально-просвещенческий подход: мол, НА САМОМ ДЕЛЕ мы все уже сейчас имеем в себе потенциал, чтобы быть абсолютно свободными и реализовывать себя, как захотим, и только неправильное воспитание или неправильные образы в культуре нас сдерживают. всего-то надо скорректировать общественное мнение, и всё будет ок. тогда как в действительности в значительно большей степени, чем предрассудки и стереотипы, нас определяет, например, экономическая ситуация — и сколько бы мы ни говорили, что девочки тоже могут лазать по деревьям, на системное неравенство это особенно не повлияет, потому что «стереотипы» являются следствием и эффектом разделения труда и распределения власти по линии гендера, а не их причиной. и бороться надо прежде всего с причинами, а не с эффектами.

я конечно же не хочу сказать, что нужно перестать челленджить стереотипы — будучи эффектами, они всё ещё реально влияют на нашу жизнь и ограничивают — но делать их преодоление главной и чуть ли не единственной целью феминизма как-то странно... ведь для многих женщин «стереотипная женственность» в том или ином смысле — это не результат какого-то внешнего давления, от которого они мечтают освободиться, а просто то, кем они являются в нынешних условиях, и та стратегия жизни, которая в этих условиях является последовательной.

часто говорят о том, как феминизм бывает склонен занимать позицию «белой спасительницы» по отношению к тем женщинам, которых мейнстримные западные феминистки считают более угнетёнными, — женщинам из стран третьего мира, мусульманкам, секс-работницам и т. д. но мне кажется есть ещё одна интересная штука, параллельная этому желанию спасти страдающих, и она заключается в идентификации с ними. наверное, это особенно свойственно радикальному феминизму с его идеей сестринства всех женщин и общего женского опыта. то есть не «бедные угнетённые женщины ирана, надо скорее принести им культуру и свободу», а «мы женщины ирана» — то есть мы забиты, мы бесправны, нас убивают и насилуют каждый день. понятно, почему это риторически убедительная штука — она делает НАШИ проблемы самыми неотложными. но сомнительность её заключается в том, что по факту говорящие чаще всего не являются ни мусульманками, ни секс-работницами, и реальный опыт этих вполне конкретных групп женщин становится просто материалом для политической мобилизации другой группы женщин.

мне кажется очень яркий пример тому — это споры вокруг секс-работы, когда одним из аргументов против становится «проституция вредит всем женщинам, потому что поддерживает идею, что женское тело — это товар». этот аргумент можно использовать даже в спорах с самими секс-работницами, которые твою позицию не разделяют. мол, тебе, уважаемая вебкам-модель, может и кажется, что ты ведёшь нормальную жизнь, но вообще-то из-за того, что ты её ведёшь, страдают все женщины мира (включая меня).

то есть более угнетённые группы женщин конструируются в качестве жертв ровно с той целью, чтобы жертвой могла себя почувствовать радикальная феминистка, и именно она (представляя «всех женщин мира») оказывается в итоге самой большой жертвой. ведь отдельная «хорошо устроившаяся» секс-работница знакома только со своим единичным опытом, который является исключением из правил, тогда как радикальная феминистка стоит за «женщин вообще» и говорит от лица абсолютно всех: и секс-работниц (всех, не только привилегированного меньшинства), и мусульманок, и так далее. реальными голосами, ситуациями, желаниями и проблемами разных отдельных групп женщин можно пожертвовать ради блага для всех сразу — и так уж получилось, что про это благо больше всего знают преимущественно белые женщины из развитых стран, не мигрантки, не секс-работницы...

мне кажется, самый смешной пример этой логики — это «транссексуальная империя» дженис реймонд, в которой про переход транс-женщин утверждается, что “all transsexuals rape women's bodies by reducing the real female form to an artifact”. то есть тут жертвой, которую американская радикальная феминистка поднимает на флаг, становится даже уже не какая-то максимально далёкая от неё группа угнетённых женщин, а идея женщины, женское тело как абстракция — но страдания реймонд от этого не становятся менее настоящими...

мне кажется, ошибка всяких научных разоблачений каких-то элементов человеческой культуры («это на самом деле просто эволюционный механизм... это всего лишь гормоны...» и т. д.) — это игнорирование тех усложнённых и извращённых способов, которыми достигается естественная цель. да, мы являемся животными и нами в конечном итоге движут биологические механизмы — но самое интересное же не в них, а в том, какой долгий и причудливый путь мы выбираем для удовлетворения простых в общем-то импульсов, иногда настолько долгий, что удовлетворение так и не наступает.

в конечном счёте любовь может быть и является просто эволюционным механизмом, приводимым в движение нейромедиаторами и необходимым для воспроизводства и выживания вида. но по-моему этот факт — ничто по сравнению с тем, насколько далеко от своей непосредственной цели он заходит. где простая и скучная функция передачи генов, — а где стихи катулла, парфюмерная индустрия, тренды из тамблера и теология мейстера экхарта?

при этом мне кажется равно неправильным выделять эти сложности как какую-то отдельную силу или сущность, противопоставленную природе — говорить о духе или культуре как чём-то антагонистичном ей. скорее в природе самой природы есть что-то, что заставляет её отклоняться.

наука стремится свести как можно большее количество явлений к как можно меньшему количеству причин. и наверное в этом самом по себе нет проблемы, но очень круто, когда акцент смещается с небольшого количества причин на тот путь, который их связывает с описываемыми явлениями. и, наверное, такая наука оказывается ближе уже к рассказыванию истории, чем к построению системы — даже если система в ней всё равно предполагается.