подумала, что вот это праваческое «они критикуют капитализм, а сами берут деньги за свой труд/просят донаты, лоооол», — это пример такой смешной критики, которая не столько критикует свой объект, сколько занимается саморазоблачением и демонстрацией своих предпосылок. в этом случае демонстрируется неспособность мыслить системно и представление, что все общественные явления (или борьба против них) существуют исключительно как индивидуальное поведение отдельных людей, то есть единственная борьба с капитализмом — это личное неучастие в нём (ну и понятно, насколько это представление подкрепляют поп-феминизм и в особенности экологичность как лайфстайл). это похоже на то, как в коммунистическом манифесте написано про обвинение коммунистов в желании создать общность жён: это обвинение смешно, потому что в первую очередь разоблачает отношение обвинителей к женщинам как к своей собственности, которую они боятся потерять.

против фрейдовского «анатомия это судьба» обычно выставляют бовуаровское «женщиной не рождаются, ею становятся», как будто эти два автора находятся на разных полюсах, но между тем фрейд и бовуар в этом отношении вообще-то очень близки. потому что бовуар конечно не предполагает никакой вариативности сочетаний пола и гендера (она и слова такого не использует) — её интересует, что предопределяет «тот облик, который принимает в обществе самка человека» (не объяснимый биологией, экономикой и т. д.). фрейд, с другой стороны, в лекции о женственности говорит о том, что задача психоанализа не описать, чем является женщина, а подступиться «к вопросу о том, как она ею становится». иными словами, анатомия всё ещё имеет значение для бовуар (потому что женщиной становится именно самка человека, весь вопрос в том, как и почему), и не является достаточным объяснением для фрейда (потому что половое различие у него — это продукт психосексуальной истории человека). на полях можно отметить, что в каком-то смысле фрейд тут даже меньше эссенциалист, чем бовуар, потому что ей в общем понятно, что такое женщина/женственность, а он говорит, что вразумительного ответа на этот вопрос не найти...

это всё конечно же не отменяет мизогинии фрейда и феминизма бовуар, как и того факта, что теории их обоих можно и нужно развивать дальше и ставить на службу освободительной мысли! просто такое маленькое интересное замечание о неожиданном сходстве.

быть честно и последовательно верным чьей-то мысли — значит предать её дух и движение, а изменить — значит по-настоящему сохранить верность

описывая в «тимее» четыре простейших тела (огонь, воздух, воду и землю), из которых формируются все остальные, платон на самом деле описал четыре фундаментальных взаимодействия современной физики. в пользу этого говорит не только численное соответствие и фундаментальная природа взаимодействий и стихийных частиц, но и тот факт, что обеим этим системам присуща асимметрия, выделяющая один элемент по отношению к другим. платон пишет, что первые три тела (огненный тетраэдр, воздушный октаэдр и водяной икосаэдр) составлены из одинаковых треугольников, и поэтому могут преобразовываться друг в друга, и только кубическая земля всегда остаётся землёй. в современной физике же до сих пор не найдена частица, отвечающая за гравитационное взаимодействие, тогда как для остальных такие частицы описаны, а значит — в каком-то смысле эквиваленты (можно сравнить их заряд, массу и т. д.). и неудивительно, что гравитации соответствует именно земля.

немного рандомной информации: значительная часть того, как психоанализ представлен в культуре — это его специфически англоязычные (особенно американские) изводы и истолкования, и это касается даже терминов.

например, если вы встречали в околопсихоаналитических текстах такое страшное слово как «катексис», то знайте, что вообще-то у фрейда его нет: переводчик фрейда на английский решил таким красивым эзотерическим термином перевести слово Besetzung, «занятие/загрузка». такая же история со словом «анаклитический», характеризующим отношения между сексуальным влечением и естественной потребностью типа голода — у фрейда было вполне обыденное слово anlehnen, «прислонять». но почему бы не сделать текст более загадочным. ещё более распространённый пример — это знаменитая тройка «эго, суперэго, ид». как вы уже догадались, фрейд использовал das Ich, das Über-Ich, das Es — то есть самоочевидные для немецкоязычного читателя «я, сверх-я, оно».

но самая серьёзная и влиятельная (не в хорошем смысле) особенность терминологии в стандартном англоязычном переводе фрейда — это перевод слов Instinkt и Trieb без различия как instinct. между тем, для фрейда различие между инстинктом и влечением/драйвом было принципиально. сексуальность он понимал как влечения, а влечения — это отклонение от «естественной программы» инстинкта, нечто на границе между телом, сознанием и культурой, не имеющее заранее заданного объекта. и поэтому обвинения фрейда в биологизаторстве в значительной степени являются результатом всего лишь переводческой неточности, которая тем не менее серьёзно повлияла на развитие психоанализа и то, какую форму он принял в англоязычном мире.

левым конечно очень просто свалиться в консерватизм, потому что их с консерваторами сближает критическое отношение к овеществлению, разрушению связей и всем прочим вещам, характеризующим развитие капитализма. например, в критике проституции и суррогатного материнства с точки зрения того что, мол, капитал на святое покусился, отчуждает само тело, сексуальность, репродуктивную способность, самое естественное и непосредственное, левая критика почти до неразличимости сливается с консервативной. то же можно сказать и о других вещах: современная «экономизированная» культура свиданий и романтических отношений, эмоциональный капитализм, страдания по поводу пустоты и бездушности массовой культуры, и так далее.

самое главное, что все эти вещи и правда являются проблемой и усугубляют общий процесс отчуждения и овеществления. но чем правильная левая критика должна отличаться от консервативной — это пониманием того, что капитал невозможно замедлить или «вернуть как было». проституция, суррогатное материнство и эмоциональный капитализм не угрожают вот-вот ещё сильнее продвинуть отчуждение, они существуют уже сейчас, в результате вполне объективных процессов, затрагивая вполне конкретных людей, и этого не отменить морализаторством и заламыванием рук.

в классической марксистской теории пролетариат обретает классовое сознание не в консервативно-ностальгическом порыве (мол, да что же это такое делается), а в осознании своей позиции как наиболее овеществлённой и отчуждённой. в полном признании своего существования как товара. (именно так например лукач понимает гегелевское превращение субстанции в субъект в конкретно-исторической реальности.)

так что левая критика современных форм овеществления, хотя часто и вполне справедливо разделяет с консервативной свой объект, в предлагаемых методах должна кардинально отличаться: смотреть не назад, а вперёд, призывать не к запрету и охранительству, а к солидарности и классовому сознанию.

хот тейк: наша современная концентрация на своих ментальных заболеваниях и прочем — это во всяком случае отчасти защитный механизм против современного неолиберального императива продуктивности, эффективности и саморазвития. будучи неспособными (по вполне объективным причинам) этому идеалу соотвествовать, мы чувствуем вину и справляемся с ней через идентификацию с каким-то condition: мол, это требование для меня неактуально, у меня вот какое состояние, смотрите, его даже наука подтверждает. невыполнимое требование перенаправляется на мифическую фигуру «психически здорового нейротипика», который идеально справляется со всеми препятствиями, растёт, развивается, не прокрастинирует, не тревожится и т. д.: вот для него оно актуально — это про него, но не про меня. и это всё абсолютно понятно и логично, но на самом деле проблема ведь не в том, что лично мы не способны соответствовать идеалу (а кто-то якобы способен), а в том, что этот идеал — это идеологическая конструкция, и неадекватно само требование ему соответствовать, а не мы.

при всём моём уважении к всяческим культурно-релятивистским и социально-конструктивистским способам описания реальности, у меня есть чувство, что одна из основных их слабостей — это неспособность дать отчёт, почему же всё сложилось именно так, а не иначе. и, следовательно, все исторические формы с такой точки зрения сопровождает какой-то дух необязательности, случайности, даже волюнтаризма: мол, кто-то придумал такую культурную конфигурацию, в которой женщины будут угнетены — а мог бы не придумать, и всё могло бы быть по-другому.

конечно, мне не кажется, что нужно защищать полностью детерминистичный взгляд на историю. но всё-таки есть разница между признанием существования субъективных факторов, случайности, конкурирующих тенденций — и непризнанием существования какой-либо объективности вообще. потому что невозможно дать объяснение тому факту, что во многих человеческих обществах в той или иной степени угнетены женщины, и нигде — мужчины, не обращаясь к объективным материальным условиям, одним из которых непременно окажутся репродуктивные различия. и это, разумеется, не значит, что они до сих пор играют ту же роль, что десять тысяч лет назад, потому что история не неподвижна и, опять же, не детерминирована. но отрицать влияние каких-то таких вещей на исторические моменты ради борьбы с (чем? эссенциализмом?) мне кажется странным. короче, как детерминистам, так и конструктивистам, наверное, не хватает диалектики...

В «Пире» Платона впервые было сформулировано отличие философии от мудрости: философия — это влюблённый полубог, который стремится к объекту, но никогда его не достигает окончательно; философия связывается с любовью и нехваткой, тогда как мудрость принадлежит блаженным богам, не знающим ни нехватки, ни любви. В противовес этому Гегель в предисловии к «Феноменологии духа» утверждает, что пришло время, чтобы философия из любви к мудрости стала самой мудростью, чтобы разделение между ней и предметом её стремлений было снято, а субстанция стала субъектом. Это программное заявление призвано открыть новую эпоху духа, ведущую к абсолютному знанию и освобождающую философию от её несовершенства.

Однако этот шаг выглядит совсем не таким очевидным с точки зрения психоанализа. Известно различие, которое Фрейд проводил между скорбью и меланхолией. И то, и другое вызвано утратой любимого объекта (в результате смерти, расставания, и т. д.), однако скорбь предполагает проживание потери и постепенный возврат либидо, связанного с объектом, внутрь Я (с тем, чтобы впоследствии сформировать новые катексисы), тогда как в случае меланхолии работы по декатектированию не происходит: потерянный объект не осознаётся как потерянный, инвестиция либидо сохраняется, несмотря на реальное отсутствие объекта. В этой ситуации Я вынуждено инкорпорировать объект внутрь себя, принимая его очертания и возвращая либидо таким патологическим способом. Не умея отгоревать потерю, о которой я не знаю, я становлюсь этой потерей, поглощаю её. Поэтому упрёки меланхолика в собственный адрес так похожи на упрёки в адрес кого-то другого: его Я направляет само на себя весь заряд амбивалентных чувств, предназначенных потерянному объекту.

Но не напоминает ли механизм меланхолии о жесте Гегеля? Вместо того, чтобы признать недостижимость — потерю — желанного объекта, философия в его лице отрицает сам факт непреодолимого разрыва между ней и мудростью, провозглашает, что она и есть мудрость. Не справившись с трудом по непрерывному отзыву и выдвижению новых и новых либидинозных инвестиций в ускользающий объект, философия пытается отменить статус объекта как объекта, съесть его, стать им. Может быть, последовавшая за Гегелем неклассическая философия, в первую очередь озабоченная критикой собственных претензий и оснований, подозревающая сама за собой скрытые мотивы и нечистые помыслы, обязана этой аутоагрессией именно ему — тому, кто меланхолически инкорпорировал мудрость внутрь Я философии и, таким образом, пытаясь достичь синтеза, в действительности произвёл патологический раскол, в котором Я обречено бомбардировать само себя требованиями, упрёками и подозрениями, предназначенными для того, кого нет и никогда не было.

я поняла, почему мне не нравится, когда фокусом феминизма делают «борьбу с гендерными стереотипами». как будто проблема в том, что все вокруг думают, что женщины должны быть такими-то и заниматься тем-то — и надо просто всем рассказать, что нет, женщины могут быть любыми. могут-то могут, но фокус на «стереотипах» как будто вообще упускает причины, по которым женщины действительно чаще такие-то и занимаются тем-то — экономические причины, психосексуальные, не знаю какие ещё. и это опять получается такой либерально-просвещенческий подход: мол, НА САМОМ ДЕЛЕ мы все уже сейчас имеем в себе потенциал, чтобы быть абсолютно свободными и реализовывать себя, как захотим, и только неправильное воспитание или неправильные образы в культуре нас сдерживают. всего-то надо скорректировать общественное мнение, и всё будет ок. тогда как в действительности в значительно большей степени, чем предрассудки и стереотипы, нас определяет, например, экономическая ситуация — и сколько бы мы ни говорили, что девочки тоже могут лазать по деревьям, на системное неравенство это особенно не повлияет, потому что «стереотипы» являются следствием и эффектом разделения труда и распределения власти по линии гендера, а не их причиной. и бороться надо прежде всего с причинами, а не с эффектами.

я конечно же не хочу сказать, что нужно перестать челленджить стереотипы — будучи эффектами, они всё ещё реально влияют на нашу жизнь и ограничивают — но делать их преодоление главной и чуть ли не единственной целью феминизма как-то странно... ведь для многих женщин «стереотипная женственность» в том или ином смысле — это не результат какого-то внешнего давления, от которого они мечтают освободиться, а просто то, кем они являются в нынешних условиях, и та стратегия жизни, которая в этих условиях является последовательной.

часто говорят о том, как феминизм бывает склонен занимать позицию «белой спасительницы» по отношению к тем женщинам, которых мейнстримные западные феминистки считают более угнетёнными, — женщинам из стран третьего мира, мусульманкам, секс-работницам и т. д. но мне кажется есть ещё одна интересная штука, параллельная этому желанию спасти страдающих, и она заключается в идентификации с ними. наверное, это особенно свойственно радикальному феминизму с его идеей сестринства всех женщин и общего женского опыта. то есть не «бедные угнетённые женщины ирана, надо скорее принести им культуру и свободу», а «мы женщины ирана» — то есть мы забиты, мы бесправны, нас убивают и насилуют каждый день. понятно, почему это риторически убедительная штука — она делает НАШИ проблемы самыми неотложными. но сомнительность её заключается в том, что по факту говорящие чаще всего не являются ни мусульманками, ни секс-работницами, и реальный опыт этих вполне конкретных групп женщин становится просто материалом для политической мобилизации другой группы женщин.

мне кажется очень яркий пример тому — это споры вокруг секс-работы, когда одним из аргументов против становится «проституция вредит всем женщинам, потому что поддерживает идею, что женское тело — это товар». этот аргумент можно использовать даже в спорах с самими секс-работницами, которые твою позицию не разделяют. мол, тебе, уважаемая вебкам-модель, может и кажется, что ты ведёшь нормальную жизнь, но вообще-то из-за того, что ты её ведёшь, страдают все женщины мира (включая меня).

то есть более угнетённые группы женщин конструируются в качестве жертв ровно с той целью, чтобы жертвой могла себя почувствовать радикальная феминистка, и именно она (представляя «всех женщин мира») оказывается в итоге самой большой жертвой. ведь отдельная «хорошо устроившаяся» секс-работница знакома только со своим единичным опытом, который является исключением из правил, тогда как радикальная феминистка стоит за «женщин вообще» и говорит от лица абсолютно всех: и секс-работниц (всех, не только привилегированного меньшинства), и мусульманок, и так далее. реальными голосами, ситуациями, желаниями и проблемами разных отдельных групп женщин можно пожертвовать ради блага для всех сразу — и так уж получилось, что про это благо больше всего знают преимущественно белые женщины из развитых стран, не мигрантки, не секс-работницы...

мне кажется, самый смешной пример этой логики — это «транссексуальная империя» дженис реймонд, в которой про переход транс-женщин утверждается, что “all transsexuals rape women's bodies by reducing the real female form to an artifact”. то есть тут жертвой, которую американская радикальная феминистка поднимает на флаг, становится даже уже не какая-то максимально далёкая от неё группа угнетённых женщин, а идея женщины, женское тело как абстракция — но страдания реймонд от этого не становятся менее настоящими...

мне кажется, ошибка всяких научных разоблачений каких-то элементов человеческой культуры («это на самом деле просто эволюционный механизм... это всего лишь гормоны...» и т. д.) — это игнорирование тех усложнённых и извращённых способов, которыми достигается естественная цель. да, мы являемся животными и нами в конечном итоге движут биологические механизмы — но самое интересное же не в них, а в том, какой долгий и причудливый путь мы выбираем для удовлетворения простых в общем-то импульсов, иногда настолько долгий, что удовлетворение так и не наступает.

в конечном счёте любовь может быть и является просто эволюционным механизмом, приводимым в движение нейромедиаторами и необходимым для воспроизводства и выживания вида. но по-моему этот факт — ничто по сравнению с тем, насколько далеко от своей непосредственной цели он заходит. где простая и скучная функция передачи генов, — а где стихи катулла, парфюмерная индустрия, тренды из тамблера и теология мейстера экхарта?

при этом мне кажется равно неправильным выделять эти сложности как какую-то отдельную силу или сущность, противопоставленную природе — говорить о духе или культуре как чём-то антагонистичном ей. скорее в природе самой природы есть что-то, что заставляет её отклоняться.

наука стремится свести как можно большее количество явлений к как можно меньшему количеству причин. и наверное в этом самом по себе нет проблемы, но очень круто, когда акцент смещается с небольшого количества причин на тот путь, который их связывает с описываемыми явлениями. и, наверное, такая наука оказывается ближе уже к рассказыванию истории, чем к построению системы — даже если система в ней всё равно предполагается.

мне всегда в глубине души казалось очень странным, когда люди с маргинальными опытами гордились или бравировали своей инаковостью. я сама, будучи по многим параметрам инаковой, всегда была внутренне очень привязана к фантазии о «нормальной жизни» — и оплакивала её невозможность.

чем дальше, тем яснее ощущается эта невозможность. когда тебе 20, это не кажется принципиальным, но когда тебе 25, ты понимаешь, что люди вокруг действительно заводят семьи и рожают детей, встают так или иначе на какие-то рельсы «взрослой жизни» — на которые тебе не встать. я очень много испытала страданий, сожалений и жестокой зависти по поводу того, что у меня никогда не будет своих детей или признанной родственниками и обществом семьи. и даже не столько потому что мне искренне хотелось всех этих вещей, сколько из-за отсутсвия выбора. мне казалось, что если бы у меня был этот выбор, то, возможно, я точно так же могла бы жить свою квирную, ненормативную жизнь, но с полным осознанием того, что я это решила сама, а не судьба вбросила меня в эту ситуацию, не спрашивая.

но в последнее время что-то начинает меняться. может быть, фантазм о «нормальной жизни» и о нормативной гетеросексуальной взрослости в моей голове немного рассыпался, а может я просто сама стала взрослее и самостоятельнее, но иногда я начинаю чуствовать признательность судьбе. потому что хотя, безусловно, с точки зрения социального анализа одни типы опытов и жизней оказываются более привилегированными, чем другие, и с этим нужно бороться, но на уровне индивидуальной жизни мы все вброшены в свои условия и в свою судьбу.

и настоящая свобода — это не виртуальная возможность выбора — встать на те рельсы или на другие — но признание как подлинно своего того, что ты на самом деле не выбирал. я не выбирала свою жизнь, но у меня нет другой, и нет другого выхода, кроме как всё-таки выбрать и признать её. и я конечно же всё ещё сожалею и буду сожалеть о многих невозможностях, но я кажется начинаю любить то, что у меня всё-таки есть. и ненормативная квирная жизнь в этом чисто экзистенциальном смысле ничем не хуже любой другой жизни, и в ней есть то, чего нет больше нигде. я очень люблю своих друзей, любимых и ту часть своей семьи, которая остаётся со мной, и я уверена, что если бы моя жизнь была каким-то чудом ближе к тому фантазму нормативности, который не давал (и часто до сих пор не даёт) мне покоя, я была бы во многом лишена этих отношений и многого другого, что у меня есть сейчас.

в любом случае, естественные науки предоставляют нам — пусть опосредованный и несовершенный — доступ к реальному: мы можем установить, что меркурий на самом деле не движется в обратном направлении, нам это кажется из-за складывающихся эффектов движения, а также что ваза на самом деле перевёрнута и находится в ящике под букетом. но реализм не говорит обо всём; есть что-то ещё помимо реальности, и это что-то, которое открывается только с определённого ракурса, часто оказывается для нас самым важным — иллюзорным смыслом, который дополняет реальное, само по себе являющееся тупой тавтологией. и астрология с её как будто бы иррациональным проецированием всей неизмеримой глубины вселенной на плоскость ночного неба, которое открывается с одной конкретной крошечной планеты, показывает, что такое субъект, и что смысл возникает не в глубине, а на поверхности, и не вообще, а с нужного ракурса.

с одной стороны, велик соблазн отвергнуть теории, ставящие сексуальность во главу угла (например, психоанализ, или вот я сейчас книжку про мерло-понти читаю), ведь это только одна часть жизни, а ещё вообще-то существуют асексуальные люди, шах и мат, фрейд. с другой стороны, тут очень легко попасть в ловушку определений, когда мы автоматически считаем, что слово «сексуальность» в случае психоанализа и в случае того, что не имеет значения для опыта асексуального человека, отсылает к одному и тому же. потому что если говорить о сексуальности как о некотором способе бытия к другому, отношения с миром или о месте наслаждения, то вряд ли получится свести её к принадлежности к той или иной идентичности: или у тебя, мол, это есть, или нет. другое дело, что каким бы широким это понятие не было в сущности, на его практическую интерпретацию неизбежно накладывают отпечаток привычки и предубеждения тех, кто его использует, и это как раз можно и нужно критиковать. это примерно как с психоаналитиками, которые с удовольствием повторяют за лаканом, что отцовская функция — это чисто символическая штука в речи матери, но как только дело доходит до однополых браков, они начинают бить тревогу что, мол, у лесбиянок дети будут психотиками — отца нет!