почти вся история религиозной мысли — это история попыток вывернуться и избежать противоречий и неприятных следствий, логически вытекающих из изначальных постулатов религии. но именно поэтому, мне кажется, к подлинному атеизму (который не просто индифферентность к религии или её непонимание, а сознательное отрицание) можно прийти, только пройдя через религию, проделав это движение от изначальных постулатов через внутренние противоречия к их окончательному снятию.

я тут делала анализ риторики чуваков, которые не хотят, чтобы приняли закон о домашнем насилии, и хотя наверное все выводы довольно очевидны, я решила ими поделиться. (анализировала я не то, что пишут рандомные люди в интернете, а официальные заявления общественных, церковных и государственных институций на эту тему.)

итак, во-первых, закон поддерживают одни феминистки и лгбт-активисты, которые получают деньги из-за рубежа, за ними стоят фонд сороса и еспч, которые давят на россию и хотят её подчинить своей воле.

во-вторых, проблема домашнего насилия преувеличена, сторонники принятия закона вводят всех в заблуждение и искусственно создают видимость общественной поддержки. на самом деле проблемы нет, и если закон и поддерживают какие-то нормальные честные люди, то их просто обманули.

НО если проблема с домашним насилием и есть, то страдают от неё в большей степени мужчины, потому что стыдятся обратиться в полицию. однако никаких законов принимать всё равно не надо, всё, что надо, у нас уже есть.

интересно, что хотя в законе ни разу не упомянуты слова «мужчина», «женщина», «муж» или «жена» и домашнее насилие в нём определено гендерно-нейтрально, противники его принятия прекрасно представляют, что в реальности оно имеет гендерную окраску. поэтому они говорят, что этот закон будет дискриминировать мужчин (и так страдающих больше), будет сажать в тюрьму мужей, которые, вопреки охранному ордеру, попытаются помириться со своими жёнами, и, короче, внесёт разлад в нормальную семейную жизнь.

вообще главный пойнт противников — это определение насилия и нормы. они чётко уверены, что то, что закон называет «экономическим» и «психологическим» насилием — это совершенно нормальные элементы семейной жизни, и маркировать их как насилие — значит разрушать семью. РПЦ вообще заходит так далеко, что называет само понятие «домашнее насилие» опасной фикцией феминисток. потому что домашнего насилия не бывает, семья — это априори наиболее безопасное место для женщин и детей. а если насилие в доме и происходит, то его причины надо искать в обществе, экономике, а также в антисемейной пропаганде, одним из примеров которой и является агитация за принятие закона о домашнем насилии. (то есть вдумайтесь в изящество этой мысли: насилия в семье не бывает, но если оно всё-таки бывает, то это в том числе из-за ваших попыток бороться с насилием в семье.)

ну и самое весёлое: принятие такого закона — это только первый шаг в большой программе преобразований, которую сорос, еспч и феминистки хотят устроить в россии. в программу входят:
— однополые браки;
— дискриминация большинства меньшинством;
— наказание семейных людей;
— легализация проституции;
— секс-просвет в школах;
— насаждение «гендерной идеологии», которая в частности утверждает, что каждый может выбрать себе какой угодно гендер;
— ну и конечно же, ювенальная юстиция, которая заберёт всех детей из их любящих семей и сделает с ними что-то страшное.

вся эта программа действий конечным итогом имеет уничтожение семьи, общества и российского государства.

эта охранительная риторика не родилась из русской почвы, но заимствована с запада. так называемые движения антигендерного поворота используют её по всему миру примерно с середины нулевых, а широко известны они стали после демонстраций против однополых браков в париже в 2012 году. эти движения существуют в испании, италии, германии, польше, сша, латинской америке и т. д.; в качестве источника их общей риторики обычно называют ватикан, а также американских протестантов-фундаменталистов. цель их борьбы в каждой стране имеет свою специфику, но в целом они сражаются с однополыми браками, репродуктивными свободами и технологиями, секс-просветом и той самой загадочной гендерной идеологией, которая при этом часто отождествляется с марксизмом.

в большинстве стран мира, однако, антигендерные движения имеют оппозиционный характер и направлены против предположительно богатых и развращённых элит. таким образом правый популизм перехватывает левую повестку и использует классовые и антиколониальные чувства людей для мобилизации в своих целях. в россии же ситуация особенная, потому что изложенная выше риторика звучит как от неравнодушных граждан, так и от самого правительства, и общий гнев направлен не на свои элиты, а на каких-то зловредных соросов и феминисток, которые хотят погубить россию. таким образом, заимствованная антигендерная риторика в случае с законом о домашнем насилии (и других случаях) используется у нас для укрепления собственной национальной идентичности и создания видимости всенародной солидарности против внешнего врага. это очень хитрый приём, который к тому же перенаправляет естественное недовольство народа своей жизнью в удобное для государства русло. (но остаётся вопрос: заимствовало ли государство эту риторику у низовых активистов, или она наоборот спустилась сверху вниз, или как-то ещё.)

на самом деле идеология радикального феминизма очень сильно основана на социальном конструктивизме, а терфные модификации на тему того, что «гендерная социализация неизменна» или про «биологию» — это скорее рационализация трансфобии, чем логичное развитие этих идей. поэтому они и выступают за политическое лесбийство — потому что вообще говоря для многих радфем-авторок сексуальность сконструирована социально, она не естественна (во всяком случае при патриархате), она может быть другой. более того, многие (например, файрстоун и миллет) считали, что естественная сексуальность и развитие личности существуют в потенциальности, но патриархат их искажает, «кастрируя» как мужчин, так и женщин, лишая и тех, и других естественной сексуальности и подчиняя вторых первым. и хотя файрстоун выводила угнетение из природной способности женщин рожать детей, одновременно с этим она считала, что одной природы недостаточно, что эта база была использована патриархатом, и что от патриархата (как от социокультурного явления) можно избавиться. (а от природного неравенства можно избавиться при помощи репродуктивных технологий и социальной революции, которая переложит бремя вынашивания и заботы с женщин на всё общество в равной степени.)

короче говоря, для радикального феминизма и гендер, и сексуальность — это социальные конструкты и механизмы власти, которые на нас извне давят, и которые можно и нужно изменить (или уничтожить) с помощью политических действий и культурных практик.

и в этом плане радикальный феминизм на самом деле совсем не так далёк от некоторых форм квир-активизма, которые также видят гендер (или, точнее, гендерную бинарность), гетеронормативность и циссексизм как конструкты и механизмы власти, которые нас сдерживают и насилуют: призывы радикальных феминисток к сознательному «обращению» в лесбийство и крестовому походу против всех культурных знаков женскости (от бьюти-практик до подавления агрессии) не так уж отличаются от призывов квировать гендер и критики тех, кто пытается «вписаться» (например, бинарных транс-людей, пытающихся влиться в циснормативное общество). разумеется, разница есть, и большая, но я говорю о том, что обе идеологии работают с перспективой социального конструктивизма и механизмов угнетения: есть мы, сами по себе хорошие, и есть плохие внешние структуры, которые нас ограничивают, — давайте же их разрушим.

но по-моему оба эти взгляда упускают тот факт, что субъект не существует до этих внешних структур, но формируется ими и испытывает по отношению к ним то, что батлер называет «страстными привязанностями» — его существование зависит от его угнетения. поэтому часто бороться против как будто бы внешнего угнетения — это одновременно бороться против себя, распутывать собственную субъектность, рисковать её уничтожением: мы угнетены гендером, но мы им же и созданы. на мой взгляд, как лесбосепаратизм, так и квир-радикализм упускают из виду измерение субъекта и его страстной привязанности к власти, которая его создаёт/угнетает. и поэтому обе эти идеологии (не бейте меня) довольно бесплодны, и к тому же порождают много конфликтов и боли. не то что бы я знала решение и рецепт, как делать правильно. но по-моему в любом случае освободительная политика не может ограничиваться социальным конструктивизмом и при этом исключать субъект и его желание из рассмотрения.

(по мотивам последних новостей культуры)

писать про ярых гомофобов, что они «латентные» гомосексуалы (или, например, про терф — что они транс-люди в денайле), используя это в качестве аргумента против них — это тупо и гомо/трансфобно. однако это не отменяет того факта, что исключительно интенсивные чувства часто имеют амбивалентный характер, и чем настойчивее проявляемая ненависть, тем выше вероятность, что ненависть — это далеко не всё, что там есть.

патриархатная маскулинность и сопутствующая ей гомофобия в принципе, кажется, во многом основаны на сублимации запрещённых гомосексуальных влечений. на это, если я не ошибаюсь, много кто внимание обращал, от кейт миллет и каких-то психоаналитиков до ив кософски сэджвик и джудит батлер.

я думала над тем, почему людям (мне) нравится хоррор, и помимо простого (но не очень понятного) интереса к мистике и любви к ощущению тайны у меня возникло ещё такое объяснение.

хоррор вызывает реальный страх и реальную тревогу по отношению к вымышленным обстоятельствам. когда я его смотрю, я, с одной стороны, сочувствую персонажам (если они хорошо прописаны) и испытываю за них вполне реальный страх, а с другой — не вовлекаюсь чрезмерно. то есть даже не то что не вовлекаюсь — вполне вовлекаюсь, просто обстоятельства хоррора позволяют мне высвободить (и очистить в катарсисе) свои вполне реальные страх и тревогу, которые я испытываю в жизни очень часто, без отсылки к самим обстоятельствам реальной жизни. поэтому хоррор для меня (и возможно для кого-то ещё) — это способ выпускать и очищать собственный страх и тревогу, не связывая их при этом с реальными причинами, от которых в жизни никуда не денешься (типа там неуверенности в будущем, финансовых проблем, психологических травм).

получается очищение аффекта без проблематичной нагрузки. поэтому же, наверное, мне больше всего нравится сочетание психологической драмы с хоррором: с одной стороны, ты погружаешься в актуальные для тебя проблемы, но с другой — их чересчур болезненная актуальность сглаживается элементом сверхъестественного.

но возможно я всё не так поняла! интересно, какие ещё у кого мнения, и ещё интересно, что об этом писали умные люди (потому что я точно знаю, что писали, но руки у меня до этой темы так и не дошли).

ненавижу фигуру «супер красивая и сексуальная женщина, ведущая себя как ребёнок», которая, к сожалению, в более старых фильмах очень часто встречается. мне кажется, популярность этой фигуры (а также фетишей типа школьной формы и всего такого) показывает, что патриархатная сексуальность имеет в себе что-то inherently педофильное, несмотря на взрывы возмущения, которые эта тема вроде как вызывает у общественности.

(если что, я не пытаюсь сейчас обвинить в чём-то кого-то, кому что-то из этого нравится, это претензия к самой структуре этой сексуальности, в которой мы растём и живём)

ну и наверное этот «педофильный» элемент связан не с тем, что юное тело само по себе почему-то эротизировано, а с тем, что эротизирован дисбаланс власти/знания, и это тело — это просто знак инфантильности и слабости, которая должна возбуждать (мужчин). отсюда привлекательность этой фигуры: исключительно привлекательная женщина, вполне половозрелая, но при этом инфантильная и наивная, не знающая о собственной сексуальности, этакий идеальный объект влечения для патриархатного мужчины.

это я всё думаю, кстати, по поводу оригинальной «суспирии» 1977 года. потому что у этого фильма конечно есть достоинства, но сложно воспринимать его адекватно, когда героини там выглядят, как они выглядят, и при этом так ведут себя. я читала, что изначально сценарий был написан про двенадцатилетних девочек, но ардженто не разрешили снимать фильм, где убивают детей. но по-моему, конечно, фильм был бы намного лучше, если бы героини не только вели себя как дети, но и выглядели соответственно (и не расхаживали в шёлковых пеньюарчиках на каблучках, да).

а вот кстати хорошее видео на эту (или около того) тему:

https://youtu.be/0thpEyEwi80

наука стремится вперёд, к накоплению и развитию позитивного знания, а философия постоянно оглядывается назад, к предпосылкам и истокам, сомневается в них и пытается их переосмыслить. поэтому они нужны друг другу. наука не мыслит, и именно поэтому она может двигаться вперёд. мыслит философия — и поэтому она постоянно топчется на месте.

ну и конечно же они не являются отдельными непересекающимися сферами: учёный занимается философией, когда подвергает сомнению доминирующую теорию и совершает смену парадигмы; философ занимается наукой, когда строит систему.

слово «материализм» в современной философии — одно из самых популярных, и одновременно одно из самых непонятных: практически все называют себя материалистами, но суть этих множественных материализмов может различаться очень сильно. однако грубо можно сказать, что современные материализмы делятся на две группы: «диалектические» и «новые».

диалектический материализм, конечно, начался с маркса, причём тогда, в XIX в., он противопоставлялся популярному в то время «механическому» материализму и назывался по сравнению с ним «новым». этот старый новый материализм отличался от механического своим диалектизмом: материя представлялась не как инертная субстанция, но как нечто, непрерывно движущееся, развивающееся, входящее само с собой в противоречие; субстанция становится субъектом, субъект — субстанцией. разум, дух, идеальное для такого материализма — это также материя, однако особая её форма, диалектически выведенная из других состояний. поэтому когда такой материализм говорит о человеке, обществе, культуре, под материей он подразумевает труд, экономику, жизненные условия — потому что именно это является материей, из которой рождается дух.

однако такой материализм был новым в XIX в. — сейчас он уже весьма стар, и на смену ему приходит то, что уже теперь называется «новым материализмом»: этому материализму не нравится диалектика, её антропоцентризм; его не устраивает, что под материей так долго понимались довольно абстрактные вещи вроде экономических отношений и труда, — он провозглашает возвращение к непосредственной материи, к телесности, инертности, подвижности самого физического и биологического вещества, и пытается увидеть в самой этой непосредственной субстанции — субъектность и активность.

но, может быть, то, что такой новый материализм сейчас находится в авангарде мысли, только подтверждает старую диалектическую мысль о том, как материя (даже материя самого материализма) движется в истории, развивается, вступает сама с собой в противоречие, принимает антитетические формы, и как субъект и субстанция (даже если это субъект и субстанция философской теории) меняются местами и перетекают друг в друга.

прочитала англоязычный тред в твиттере про то, что люди моложе 25 не умеют пиратить контент в интернете — на постсоветском пространстве эта тенденция, конечно, слабее и с запаздыванием, но тоже проявляется — и подумала про то, как современный мир отчуждает нас от техники (а её от нас). особенно женщин, у которых интерес к машинам вообще не поощряется.

современная массовая техника движется в сторону модели чёрного ящика, взаимодействие с ней — к «нажми на кнопку, получи результат». ранняя компьютерная культура была движима творчеством, стремлением разобраться в этих машинах, перекроить их под себя. сейчас этого намного меньше. большинство пользователей не пытаются разобраться в функционировании машин, но просто ожидают результата. это обеспечивается через всё большее число корпоративных интерфейсов, которые скрывают внутренности техники и предоставляют минимальный набор необходимых функций. при этом набор и характер этих функций полностью находятся в руках производителя, который таким образом моделирует поведение пользователей, как ему удобно. закрытость мобильных операционных систем, стриминговые сервисы, steam, itunes, play store — это всё об этом. пользуясь такой техникой, мы действительно превращаемся в её придаток — нажимаем нужную кнопку, потребляем контент, смотрим рекламу, передаём данные, включаемся в производство. при этом сущность, устройство этой техники от нас скрыто и отчуждено.

французский философ симондон писал об этой проблеме ещё до компьютеров и интернета, имея в виду индустриальные машины. критикуя взаимное отчуждение человека и техники, он предлагал (утопические) перспективы более гармоничного сосуществования. и, в частности, говорил о том, что в идеальном мире каждый рабочий будет немного инженером: сможет не просто нажимать на кнопку, но, понимая её устройство, будет способен сам её ремонтировать, настраивать, подстраивать под себя. таким образом, кстати, по симондону, осуществляется самостоятельная эволюция техники, понимаемой не как простой инструмент человека, но как имеющая собственное бытие и историю, и для которой руки человека — это всё равно, что экологические условия для животного.

короче, возвращаясь к началу, было бы круто, если бы культура самостоятельного взаимодействия с техникой (а пиратская культура в данном случае — один из примеров такого взаимодействия, не затрагивая сейчас вопрос о возможной проблематичности пиратства) снова распространилась — в том числе и потому, что это вполне себе форма сопротивления капиталу. при этом не очень понятно, как этого добиться, учитывая, что узнавание техники требует времени и сил, корпоративные интерфейсы их экономят, а гендерные предрассудки никто не отменял. но тем не менее.

очень интересное чтение — манифест «гендерного нигилизма», дополнение к нему и пересказ статьи, в которой авторка спустя несколько лет переосмысливает, критикует и дорабатывает собственный манифест. последняя часть — самая лучшая.

но. хотя это всё, особенно материализм виттиг, мне близко и приятно, всё-таки в последнее время я думаю о том, как этот «материалистический» (в широком смысле, включая например фуко) подход упорно игнорирует субъектность этого самого субъекта, который, безусловно, производится внешними силами, однако не является их пассивным продуктом. причём жизнь субъекта намного богаче, чем альтернатива «подчиняйся или бунтуй», и с властью и дискурсом нас связывают более сложные, опасные и сомнительные отношения. (обо всём этом в каком-то объёме писала батлер, на которую авторка ссылается.)

и тут наверное вся проблема в том, что игнорируется не просто субъект, но его бессознательное, и представляется, будто некоторым сознательным волевым усилием можно преодолеть внешние силы и «прыгнуть в пустоту». однако мне это кажется наивным. поэтому, чтобы вполне охватить всё пространство, материалистической феминистской революционной теории, я считаю, нужна прививка психоанализа, который производит истину о субъекте и бессознательном — потому что иначе все вещи, которые мы гоним в дверь, легко вернутся в окно. то есть материальные условия и власть дискурса нужно помыслить не только «снаружи» — как они нас формируют, но и «изнутри» — как лично я ими сформирована, что это значит для моего желания, и так далее. и в общем мне эта задача синтеза материалистического подхода с бессознательным кажется прямо задачей номер один современности. проблема, правда, в том, что материализм и психоанализ исторически не очень друг друга любят, и как их соединять — не совсем понятно...

https://ona.org.ru/post/190793389348/gender-nihilism

я подумала — наверное, этика психоанализа довольно безрадостна, и заключается она в осознании и принятии собственных бессознательных влечений — то есть в принятии ответственности за то, чего ты сознательно не выбирал. конечно, какие-то симптомы могут подвергаться лечению — но какие-то нет, и нужно с ними жить, даже больше — осмелиться наслаждаться ими. и в этом, наряду с жестокостью этой этики, её освобождающая и индивидуирующая сила.

вообще же это, наверное, вид стоицизма или спинозизма — в том плане, что свобода здесь совпадает с знанием. осознанная необходимость, осознанное влечение: согласных влечёт, несогласных тащит.

но в конечном итоге, если субъект — это продукт внешних сил, то именно в этом раздвоении, временном разрыве, сбивке между причиной и следствием, силой и её влиянием, он и проявляет себя, перехватывает причинность на себя, повторяет её и таким образом присваивает себе. может быть, это меньше, чем мы привыкли думать, когда думаем о свободе, но тоже кое-что.

когда говорят о том, как религия репрессивна и мизогинна — это верно, но обычно при этом часто упускается тот факт, что женщина может искренне верить и желать быть частью этой конкретной религии. религию воспринимают как исключительно внешнюю силу, не рассматривая вообще возможность её внутреннего переживания. и важности этого переживания для кого-то.

да, религия это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, опиум народа — но мир всё ещё бессердечный, а мы угнетены, и отвергая религию как несовместимую с феминизмом, мы отталкиваем тех, для кого она — важное прибежище.

люди не перестанут быть религиозными, если им рассказать, какая их религия мизогинная. кто-то может и перестанет, но тот, для кого эта вера действительно важна, скорее отшатнётся от тех, кто ему все эти плохие вещи про религию рассказывает. именно поэтому нужно поддерживать феминистские направления внутри религий, а не отметать их.

вероятно, в идеальном обществе не будет религии. также в таком идеальном обществе не будет гендера. но почему-то мы (за исключением некоторых) не стремимся отталкивать тех, для кого важна их гендерная идентичность, а с религией почему-то не так. кроме того, религия пластична, как и любой другой институт. пятьсот лет назад жить в христианской европе было не сильно лучше, чем в современном иране, но современное так называемое секулярное общество — это продукт развития христианства, а не свалилившаяся с неба объективная истина. и исчезнуть религия в конечном итоге должна не потому что мы её прекрасно раскритикуем и покажем, какие эти веруны глупые, нерациональные, консервативные и патриархальные, а когда изменятся материальные условия, которые заставляют нас искать смысл и порядок в сверхчувственной фантазии. когда мир перестанет быть бессердечным.

конечно же нужно говорить о проблемах религии, критиковать её постулаты и практики, но заявлять, что она априори с чем-нибудь там несовместима и выталкивать религиозных людей из прогрессивных движений — это наивный и жестокий максимализм.

в известном эссе «визуальное удовольствие и нарративный кинематограф» лаура малви утверждала, что популярное на тот момент голливудское кино было построено таким образом, чтобы воспроизводить идеологию патриархата. малви использовала психоанализ, чтобы показать, как удовольствие, производимое кинематографом, подразумевает мужской субъект в качестве наслаждающегося, и женщину — как объект.

удовольствие от такого кино, согласно малви, бывает двух типов, которые соответствуют двум типам влечения по одной из классификаций фрейда: нарциссическим и сексуальным. с нарциссическими влечениями связано удовольствие от идентификации с главным героем: сильным и инициативным мужчиной, который владеет пространством кадра, вносит в него изменения, властвует в нём. взгляд зрителя в этом случае совпадает с взглядом этого героя. сексуальные влечения же, понятно, пробуждаются с помощью демонстрации в кадре привлекательной женщины, играющей роль фетиша либо вуайеристского объекта: в этом случае взгляд зрителя совпадает с взглядом камеры, пристально рассматривающей женщину.

так вот — в связи с той статьёй брит марлинг о проблеме «сильных главных героинь» я подумала о том, что наверное часто новое-популярное-типа-прогрессивное кино с этими сильными героинями всё ещё укладывается в логику патриархатного кинематографа, о которой писала малви. просто в данном случае совершается трюк: объектом всё того же нарциссического влечения делается героиня-женщина, воплощающая тем не менее качества маскулинного субъекта (власть над пространством кадра, способность двигать сюжет, сила, инициативность). и теперь, с одной стороны, женщины могут идентифицировать себя с такими героинями, получать удовольствие (и нести деньги в кассу), а с другой стороны — это всё ещё маскулинный образ, который вновь воспроизводит приоритет силы, воли, экспансии, насилия и всяких патриархатных штук.

(при этом мужская аудитория не теряется, ведь даже если мужчине будет некомфортно получать нарциссическое удовольствие от идентификации с женщиной, он всё ещё сможет получить сексуальное — от её созерцания, ведь как бы кто ни ругался, эти героини обычно привлекательны.)

и наверное это само по себе не плохо — что плохого в удовлетворении нарциссических влечений, которое теперь стало более доступно женщинам (пусть и всё ещё через маскулинную идентификацию)? но наверное не стоит воспринимать это кино как революционное и особенно феминистское. потому что оно основано на той же модели, что и полвека назад — просто теперь может успешнее дотягиваться до женской аудитории. малви же говорила о необходимости развивать новые, альтернативные способы снимать кино, не эксплуатирующие те же механизмы получения удовольствия.

закончить наверное можно так: пожалусто посмотрите «портрет девушки в огне», если ещё этого не сделали, потому что вот это как раз, наверное, пример альтернативного кино с женским взглядом. и ещё это просто супер фильм

одна из причин, почему часть феминисток критикуют социальный конструктивизм, который, по крайней мере до недавнего времени являлся, а может и сейчас является мейнстримом гендерной науки — это тот факт, что социальный конструктивизм можно расценивать как в определённом смысле подкрепляющий бинарную метафизику патриархата.

привычные категории, в которых мы мыслим, несут на себе печать полового различия. это можно найти ещё у де бовуар: мужчина — господин и субъект, его характеристики — это разум, воля, порядок; женщина — это другой, ей соответствуют тело, эмоции, хаос. и эти бинарные оппозиции не ограничиваются собственно половой темой, но развёртываются намного шире. категории активного и пассивного, формы и материи, универсального и частного, культуры и природы организуют наше мышление, отдавая первым элементам этих пар приоритет над вторыми — и воспроизводя символическую власть того-что-считается-мужским над тем-что-считается-женским.

социальный конструктивизм же, в сущности, утверждает, что природа как таковая — это её культурное описание, что форма полностью определяет материю (которую можно вообще выкинуть из уравнения), что активная перформативность предшествует какой-либо пассивной данности, что, в общем, бестелесное (знак, отношение, структура) организует телесное, которое без этой организации не имеет никакого значения и не играет никакой роли.

короче, выход из бинарной метафизической оппозиции социальный конструктивизм находит в том, чтобы просто отвергнуть ту её часть, которая ассоциируется с «женским». в результате материя со всеми своими традиционно понимаемыми свойствами как бы окончательно теряет голос.

это не попытка доказать, что социальный конструктивизм — это само по себе плохо, и что нужно отказаться от его достижений и «вернуть как было», потому что в тех прежних бинарных оппозициях «женский» элемент был определён как сущность через отрицание «мужского» и подчинён ему, и нам это тоже не нужно. а нужно думать, как же всё-таки дать этой материи голос, как помыслить материю в качестве обладающей собственной пластичностью и агентностью, как найти другой выход из бинарной метафизики патриархата, не отказываясь от природы, но мысля эту природу не-сущностно и не-метафизически. и всем этим занимались и занимается много очень классных современных (и даже не очень) авторок — от французских феминисток полового различия до представительниц современных материалистических феминизмов.

мне нравится думать, что настоящее будущее и настоящие перемены открываются в некотором несуществующем промежутке между предельной реалистичностью и безумной утопической мечтой. строгий и подробный анализ существующего положения дел сам по себе бесполезен для перемен, потому что чем лучше ты понимаешь устройство мира, тем меньше в нём остаётся слепых пятен, в которые можно было бы поместить надежду на нечто новое. с другой стороны, утопические мечтания о том, как оно бы могло быть, сами по себе тоже бесплодны и бестелесны, а часто ещё и жестоки, так как хотят перекроить наше существование по живому, ничего не жалея и безжалостно избавляясь от всего ненужного (но такого знакомого). и две эти стратегии как будто противоречат друг другу — но, мне кажется, только совмещая их, одновременно вполне зная о безвыходности и тотальности нынешней ситуации, и забывая о ней, можно сотворить чудо перемен. это стратегия фантазма, стратегия резонанса между двумя несовместимыми мирами, и как именно она работает — не очень понятно, но хочется думать, что именно она одна и работает.

утилитаристская этика, которая так или иначе доминирует в современности, предполагает, что каждый человек стремится максимизировать своё удовольствие и минимизировать страдание. часто это также дополняется представлением о том, что стремление это изначально рационально, и от возможных его искажений и ошибок (например, предпочтения меньшего удовольствия сейчас — большему удовольствию в будущем) можно избавиться с помощью психотерапии или самодисциплины. между тем — и на это обращал внимание ещё дэвид юм, — хотя в нашей душевной жизни очевидно присутствуют как удовольствия, так и страдания, мы не можем обнаружить принципа или закона, который бы объяснял, почему мы стремимся к одним и избегаем других. в современном рациональном дискурсе эта проблема как будто решается с помощью переворачивания: удовольствие определяется как естественное приятное ощущение от удовлетворения потребностей, и, следовательно, вопрос о том, почему мы к нему стремимся, не стоит, — оно просто по определению является тем, к чему мы стремимся. однако такое решение вызывает вопросы: как из-за самого постулирования удовольствия как желанного по определению (это сомнительный ход), так и потому, что, как свидетельствует опыт, далеко не всегда наши действия можно легко объяснить стремлением к удовлетворению потребностей (иначе понятие потребностей разрастается до невообразимых размеров).

зигмунд фрейд постулировал принцип удовольствия как один из фундаментальных законов психики, однако также задавался вопросом: почему этот принцип существует, откуда проистекает его всемогущество? определив удовольствие как минимизацию психического напряжения и проанализировав ряд ситуаций, которые, казалось бы, противоречат принципу удовольствия (повторяющиеся кошмары у людей с тем, что мы сейчас бы назвали ПТСР, стремление пациентов заново воспроизводить травмировавшие их однажды события в процессе переноса и т. д.), фрейд пришёл к странному выводу: чтобы принцип удовольствия мог существовать, необходим некий другой, более фундаментальный принцип — или, скорее, его «другая сторона». для того, чтобы в своей эмпирической жизни мы стремились к удовольствию — то есть минимизации психического напряжения, — нужен закон более высокого уровня, который бы требовал, чтобы всякое возбуждение было связано, а всякая неоднородность стремилась к однородности и неподвижности.

но предел однородности и неподвижности для живого организма — это смерть. таким образом, выходит, что принцип удовольствия находится в подчинении у влечения к смерти.

сам фрейд — признавая спекулятивность своих размышлений — полагал влечение к смерти фундаментальным свойством всего живого, некой «упругостью», «консервативностью» живой материи, её стремлением вернуться к предыдущему состоянию — которое, в конечном итоге, является неорганическим. однако даже если не соглашаться с метафизическими спекуляциями фрейда, нужно признать: для того, чтобы стремление к удовольствию властвовало в нашем опыте, необходим более фундаментальный принцип, дающий ему это право — и этот принцип сам должен находиться по ту сторону удовольствия. поэтому ни одна теория, полагающая стремление к удовольствию само собой разумеющимся, главным законом психики, не будет полноценной.

нет никаких сомнений в том, что люди, считающие, что религия — это мизогинная идеология, которая никак не может сочетаться с феминизмом, и что всем верующим женщинам немедленно нужно её отвергнуть, чтобы стать феминистками, сами абсолютно свободны от всякой мизогинной идеологии.

идеологию нужно искать не там, где она очевидно есть, а там где её, как кажется, нет. потому что именно в тех местах, где её как бы нет, особенно полезно и удивительно обнаруживать, что она всё-таки есть.

очень простая и интересная мысль у брайдотти: все эти постмодернистские отказы от субъекта, от идентичности, становление-другим, становление-женщиной и т. п. — это всё хорошо, когда ты всегда был этим субъектом и имел голос, а теперь просто проходишь через некоторый кризис. но реальные эмпирические женщины (и вообще другие) к этой истории особенного отношения не имеют: чтобы деконструировать субъект, нужно, чтобы было, что деконструировать; чтобы ускользнуть из стабильных форм символизации, нужно, чтобы они до этого тебя уже символизировали; чтобы от чего-то избавиться, нужно это сначала приобрести. реальные женщины же всегда и так занимали место бессубъектного и несимволизируемого. им просто нечего терять, не от чего отказываться — на протяжении истории у них ничего не было. и отсюда в феминизме, наверное, постоянное и неснимаемое напряжение между утверждением идентичности и стремлением её разрушить.

в 1967 году в рамках проекта, посвящённого исследованию нового поколения американцев, был снят документальный фильм Shulie, героиней которого стала 22-летняя студентка художественного колледжа Шуламит Файрстоун.

вскоре после съёмок она присоединилась к растущему радикально-феминистскому движению, стала видной фигурой в нём, а в 1970 г. написала «Диалектику пола»: «демонический» текст радикального феминизма, амбициозное и скандальное исследование патриархата, возводящее всё угнетение в человеческом обществе к изначальному угнетению женщин мужчинами в биологической семье, и призывающее к радикальным революционным преобразованиям, преодолению природы, снятию бремени рождения детей с женщин и уничтожению полового различия как такового.

фильм Shulie никогда не был обнародован. однако в 1997 году режиссёрка Элизабет Субрин обнаружила запись — и сняла свою Shulie, кадр по кадру копируя оригинальный документальный фильм, на этот раз с актёрами.

в фильме Субрин Файрстоун (которую играет Ким Сосс) рисует, рассуждает об искусстве, времени, депрессии, работает на полставки на почте и ни разу не говорит слово «феминизм». фильм вызывает странные чувства, в первую очередь потому, что он находится в сложных отношениях со временем: портрет случайной представительницы нового поколения, которая, по собственному признанию, сама себя с этим поколением совсем не соотносит, и про которую мы, в отличие от съёмочной группы, заранее знаем, что через три года она станет невероятно известной... только эти три года уже давно прошли, ведь мы смотрим не оригинальную запись, а копию, снятую спустя тридцать лет, и сама она уже совсем не та студентка арт-колледжа, и поколение уже никакое не новое, и «Диалектику пола» уже успели забыть.

в общем, это интересный, мало на что похожий опыт, красивое и сложное искусство, и я вам рекомендую его посмотреть.

https://youtu.be/7daCKeRQ6t4