Сказал январь - "Снег по колено дарю!".
А я смотрю по календарю,
сколько нас отделяет от мая листов.
Вроде ещё не отмаялись-то,
но устали от маяты
я/мы/ты... ох...
Кому яма - тыл, ок,
ну а я - мотылёк!
Вот мои крылья, что так нравятся мне, и я
улетаю оттуда, где бал правят сомнения.

Но от себя не сбежать
ни в Неаполе, ни в Карелии.
Все побеги завяли -
им не опылили коренья.
Не расскажут, как жить
ни Апулей, ни Коэльо.
Но сколько бы ни угорал,
я неопалим, не сгорел я.

Направляя в полёт мотылька,
сердце знает наверняка,
что ему, то есть, мне, нужна
не пыяла, не паэлья,
а такая, как я - puella aeterna!

За собой шлейф тёмного опыта волок, но
Нёс свет внутри себя, словно оптоволокно.
Вот я долетел, плюхнулся робко вам в окно,
Но...
Но оно закрыто и зашторено!
Не понял... Вы не любите за что меня?
И почему "вы"?
Мы на вы, на ты?
Я думал, со мной на "мы" вы!
Виноваты "мы"?
Не виноваты "мы"!
Лишь превратили всё невинно в атомы.

Всё началось в январе, теперь оглянись-ка -
Летальный исход этого лета близко.
Не прогремит в отдалении последний выстрел,
Не опустеет чей-то таблеток блистер.
Опустеет каждый момент, дата, место, числа,
Знаки, цвета, ароматы, контексты, смыслы -
Всё, что было пропитано светлой, чистой ...

Зарисовка о Ставрополе.

Городу, в котором я не родился, но в котором я когда-нибудь умру. Я полюбил этот город с первого взгляда.

Губернский город - площади, проспекты,
повсюду зазывающе горит неон кафе...
И мы - адепты неизвестной секты,
живём здесь друг у друга в голове.

Старинные саманные дома*, ЖК**, как горы,
практически пустующая даль...
И парков зеленеющее море***
нисходит и восходит, как спираль.

Как декорации к почти толстовской пьесе
июльским зноем здесь висит будистский ом,
балу'ется прохладою исламский полумесяц,
взойдя под вечер над серебрянным крестом****.

Два коллизея* - зрелища и хлеба
в них требует ревущая толпа.
Степной закат малиной пламенея
лозою вьется вкруг гранитного столпа,

с которого суровый ангел** смотрит
на оживленный и гуляющий бульвар,
и на солдата*** в обветшалой униформе
и на его слепящий бронзою загар.

А далее - пролёты, переулки,
доходные дома, ТЦ, базар...
И старый грек**** под ноги крошит булку
и кормит птиц, взирая на вокзал.

* районы "низовки", городской подол
** новые ЖК: РОССИЙСКИЙ, КРАСНЫЙ МЕТАЛЛИСТ И Т. Д.
*** Таманская дача, Центральный парк, Парк Победы, сквер Интернационалистов и т.д.
**** Галерея Гречишкина
* Стадион "Динамо" и Цирк
** Александровская площадь
*** Крепостная горка
**** Памятник Никифораки

Летняя ночь бессонна

Жизнь - это разговор
двух влюбленных.
Ты - между ними
Шекспирова
стена.
Двум лунатикам
снятся
два разных сна.
Они бродят по твоей квартире,
лбами - по всем дверям,
руками - по своим ножницам
с наточенными концами
[Точнее, они с концом
чьей-то из двух жизней].
Щебетно зовут
друг друга,
как деревенская бабушка
обеденного петуха.
Слышишь меня?
Иди сюда!
Я тебя сейчас
ЛЮБЛЮ

Летняя ночь бессонна.
Конечно же, она
такая
для одного тебя.
Столько в тебя воткнется
ножниц, криков, слез.
Ножницы стен не режут
[К сожалению].
Ты обречен бесконечно
ждать чьего-либо конца
и жить
обоюдной ненавистью
к наличию тебя.

Но столько при этом коснется
ищущей нежности душ
И ласки тел.
С удвоенною страстью
лунатая жизнь освещает
безумною своей любовью
тебя,
хотя ты никогда не был
предназначен этой любви.

Ты вообще - прохожий,
взявший с земли
чужое кольцо,
взявший под небом 
чужую супругу.
Ты вообще - нож,
разрубивший
на два горя
одно счастье.

Ты разделил
на до и после себя
всю жизнь.
Полную
ненависти и любви -
жёстко несправедливых
чувств,
все-таки проходящих
через тебя.

Разбуди меня самой промозглой ночью
самым жестоким очерком в тысячу многоточий,
взаперти несмолкающим рёвом гончей,
что рвётся из преисподней, оплёванным и порочным.

И кричи моё имя, кричи всё громче,
отныне забыв другие.
И что, что крик неразборчив?
Докричись вопреки этой чёрной толще
(ты только лишь прошепчи его ти‌хонько хоть разочек...)

...Я очнусь, весь изорванный Богом в клочья
и то, чем я захлебнусь — молитвой со слова «Отче...»

****

Я на Марс не летал давно.
В прошлой жизни последний раз.
Я сегодня слетал бы, но
Нет билетов нигде на Марс.
Мне конечно такой процесс
Не по нраву.
Я ж не дурак...
Я с утра позвонил в собес,
Говорю им: "Ну как же так?
Что вообще происходит тут?
Как билеты мне взять на Марс?
Между прочим меня там ждут!
Приглашают уж пятый раз.
Говорят мол заждАлись - страсть.
Без тебя тут ни то ни сё...
Я до кассы билетной - шасть,
А мне тетя мол "Нет" и всё.
Вы уж там разберитесь, блин.
Обеспечьте мне космолет.
Я у вас же такой один,
Кого кто-то на Марсе ждёт"

Кстати, сдвинул своим звонком
Дело с места. Ни дать ни взять.
И я еду на космодром
Среди крепких, в халатах, дядь

НЕСВОБОДА

Я не свободен. Ты не свободен. Никто не свободен.
Я годен. Ты годен. Каждый годен
Стать удобрением
Под покорное одобрение
Моë, твоë — наше. Его, еë, их.
Кто-то пытается — вопли. Кого-то раздавливают — притих
Я, ты — и они все,
Морды понурые лисьи.

Я не свободен. Ты не свободен. Никто не свободен.
Я не признаю. Ты не признаешь. И они вроде.
Паттерны, клички —
Рабы привычки.
Я в комфорте. И ты. И они тоже — в зоне.
Если нам так хорошо, почему нутро в злобе
Твоë, моë, наше?
Потому что менять страшно.

Я не свободен. Ты не свободен. Никто не свободен.
На просторах под небосводом ты и я — мы все бродим,
Но в чëм ценность?
Вся жизнь — в кат-сценах.
Что у меня, что у тебя, что в принципе
Проблема каждого: понять, что лучше волей кичиться бы,
А не пленом четырëх-стенным
И сделкой с дьяволом на колена.

Никто не свободен — ни ты, ни я, ни один здесь.
Тот возникнет, другой воскликнет — привет харизме.
Охотник в наших
Головах пляшет.
Твоя, моя и их души дрожат добычей,
Но не бойся, всë хорошо: здесь такой обычай —
Притвориться, покрутить членом
И предать свою сущность тлену.

Я свободен. И ты свободен. Да и все свободны —
Просто принять это всегда было, будет и есть неугодно.

"Я спросил Распутина"

Десять утра. Воскресенье. Иду не в храм.
Грузовую телегу толкаю на дебаркадер.
Я потею как псина, испачкался весь к х*рам.
И в служебного лифта ныряю вонючий кратер.

Размышляя о том, будто "х*р" - это вроде не мат,
(Так внушала когда-то директор детского лагеря)
Я припомнил о жидо-масонской природе зарплат,
"Доедаем последний без соли" - идейно всё правильно.

Выходя из лифта, я встретил отца Григория.
Больше, всё же, метафорически, нежели явно.
Так, толкая телегу, в бетонном скользя коридоре, я
Задал пару вопросов, шагая вперёд упрямо.

Олигархи врали, что в сексе не знал ты границ.
Совратил, мол, царицу. Провёл много властных шишек.
По России сейчас - девяносто мильонов цариц!
Почему же, кого ни возьми - всё Марина Мнишек?

И зачем на работе есть менеджерский состав?
Че ж так холодно? Ночью, опять, почему не спится?
И на кой, наконец, променял когда-то Исав
Первородство своё на тарелку парной чечевицы?

Он тогда не ответил, я, кажется, понял сам.
(Да и как он сказал бы? Вы что? Он давно же умер)
Институт. Дебаркадер. Телега. Торговый зал.
Всё понятно. Святой отец, пойдём, перекурим?

Из меня пили соки чужие дети, чужие мужья,
а я просто дерево, расту себе, никому не мешаю,
но стало тепло и весенние звуки потянули меня
на поиски рая.

Я стучалась в какой-то лес, думала, что это мой дом,
но там оказалась другая почва, сухая и бедная,
а ещё там были чужие вещи, чужие волосы
и повсюду запах её - победный.

Я пускала корни, живые корни, веточки и листочки,
поливала цветы, что она оставила за ненадобностью,
я хотела всем угодить, но не угодила дочке,
его ненаглядной маленькой радости.


Дочка-рябинушка, дочка-красавица, говорила мне, улыбаясь:
«мама спрашивала, а не находили ли вы её туфельки,
синие туфельки расшитые золотом, и ещё коврик ортопедический?
По ночам всё стихало, и я выла волком,
воем гортанным и истерическим.

А он хмурился, он всегда был дубом, многовековым и очень твёрдым,
я встретила его тем самым утром, он был так красив на поляне зелёной -
истинный царь в этом лесу.
Он меня приглашал, зазывал, уговаривал,
он так ласково на ушко мне шептал и не ранил бы,
но никто не отменит в сказке лису.

Однажды мне всё осточертело, и этот дом, и этот лес,
и это слишком тяжеловесное счастье,
удивлённое эхо разносилось со всех сторон:
как ты посмела, как ты посмела, как ты посмела?
То была очень важная роль в сказке!

Но я ничего не ответила,
я была уже далеко,
в моём первозданном лесу.

Я выхожу из дома,
А вокруг ничего.
Только темнота обнимает
Холодными, как ванна руками.
И мне кажется,
Что меня жрут изнутри,
Кусают острыми клыками,
А вокруг ничего.
Видимо,
Всё сожрали…

***

I.

я не та,
чьи руки льстили
колыбели из осины;
ощутимое бессилье —
это падает в трясину

полумесяц, акварелью
расползаясь серо-белой
по изрытым по тонеллям —
по соломенному телу.

ты не плакала в помине,
лишь зрачками-паутиной
мух ловила — и стыдливо
обнажала контур линий

сквозняку из-под ажура,
глазки грушевые жмуря.
а вдоль комнаты понуро,
еле слышимым аллюром,

проносился снег притом —
то шажочком, то бегом...
свято пахнуть молоком,
принесённым рано в дом —

даже песни твоей мамы
молодой ещё, упрямой
всё одно сулят годами:
«не дай бог тебя поранит

Кузя наш или какой
разъярённый домовой
сразу голову — долой!»‎
так жила ты май-другой,

уплетая ртом рассветы
на простыночке пригретой,
ночью пряной не заметив
встрепенувшиеся петли.

II.

я сползла
сучком ольхи
узловатым и сухим
по оконцу, а вдали
песни лили петухи,

привечая солнца плод —
принудительный восход;
наконец пришёл черёд
повидаться нам вот-вот.

словно ива над затоном,
к колыбели гнусь волною,
глажу нежно — так иконы
между делом, в разговоре,

омывают тряпкой после
поцелуев тёплых, сёстры.
но а вечны — даже ночью —
только лес мой да и сосны

еле видимой долины.
всё душилась до иссиня
в лоне матери-богини
я змеистой пуповиной

и, на луковое горе,
не почила в упокое.
засыпала ели хвоей
оживающие корни —

(это те же руки-ноги)
захотела в почве чёрной
закопать себя по горло,
но пошла другой дорогой:

для меня явилось домом
твоё тело молодое.
пара правок ради формы —
и уже почти готова,

на орех похожа полый.
расчесала все мозоли
я и сильно, и до крови,
но она — свобода воли —

эту цену всё же стоит.

У тех
У тех, у тех...
У тех
У тех, у тех...
У тех
У тех, у тех?
У тех
У тех, у тех...
У тех
У тех, у тех...
У тех
У тех, у тех?
У тех, у тех, у тех, у тех, у этих
У тех, у тех, у тех, у тех, у этих
У этих, у тех, у тех, у тех
У этих, у тех, у тех, у тех
У тех, у тех, у тех, у тех, у этих
У тех, у тех, у тех, у тех, у этих
У этих, у тех, у тех, у тех
У этих, у тех, у тех, у тех...

Я в активном поиске утех
У тех, у тех, у тех, у тех, у этих
У тех, у тех, у тех, у тех, у этих
У этих, у тех, у тех, у тех
У этих, у тех, у тех, у тех
У тех, у тех, у тех, у тех, у этих
У тех, у тех, у тех, у тех, у этих
У этих, у тех, у тех, у тех
У этих, у тех, у тех, у тех...

Я был в поисках утех, но остался безутешен.
Ведь надо было искать не утехи, а утешение.
Вот и все стихотворение.

"надежды вне человека"
я хочу чтобы моя любовь радиационным слоем осталась на стене здания

где мы впервые соприкоснулись взглядом, это услада моим оставшимся частицам памяти

хочу чтобы взгляд твой отпечатало тату на истерзанной душе мне

который в мире боли напомнил об облегчающей близости ушедшей

я хочу чтобы ты поняла как дорожила моими руками когда меня придавит небом

а я вернулся бы к тебе влюблённым ангелом,
что боле не человеческий слепок

а готов отдать всего себя, взамен на улыбку вопреки плохой погоде за окном

мы будем так сокровенно ждать переход в иной мир вместо смерти потом

слияние с космической системой чувством что выше бога и его заповедей

разрывая тишину песней любви пока надо бы быть вакуумней

кружить на орбите что видел внутри твоего зрачка будучи всеми возможными коллапсами

будучи всеобъемлющим временем и пёстрыми пространствами

существуя вопреки всем правилам - будем себе же искажаться

ради того чтобы всё пришло к одной закономерности

ты - воздух измерений и это боле не мои сонные терние

я на новую яву создаю этот влекущий сон будто твой пророк

точно знаю с рождения души быть тебе вездесущей - твоя роль

обнимать меня через ветер, через мороз, через жар, через штиль

охватывать ослабшие руки и доказывать как дорога эта жизнь

через нежную тоску, ведь так и не получается затмить

глас отчаяния из-за недостатка любви что так громко издавал мой мир

но ныне я горю, сгораю и снова начинаю гореть, но не огнём

а надеждой, что в нашем новом мире я и ты расцветём

тем что ярче больного человека, тем что уникальные каждого из людей

и если я хоть немного соврал во всём что сказал...

бог...
немедли...
прошу...
убей.

смех без причины #1

Творчество — призма без призм:
Видно насквозь всë, кто автор.
Автор весь есть эскапизм,
Так что в финале ждëт приз:
К току подключен был раптор,
Автор — комар.
Вот же удар.

Ты первозданна.
Я не отесан.
Если ты – явь,
Я – морок.
Танцуй.
Колени.
Бедра.
Танцуй.
Чтобы я понял,
Как не смог обнять.
Не по мне плечи.
Ключицы острее лезвий.
Разрежь меня
Пополам.
На раз.
Началась игра.
На два.
Я теряю тыл.
На три.
Я давно погиб.
Бездомный.
Поникший.
Немощный.
У твоих коленей
Всё цветёт хризантемами.

ночью холодной мы с папой
идём на кухню:
он нянчит в железной хватке
покрытую известью рюмку
и с ней мое юное сердце –

я всё понимаю

так папа пытался согреться.
я не осуждаю,
но прикрываю на кухню дверцу.

эта ночь останется между нами,
как и сотни других, о которых
папа просит не рассказывать маме.
ещё папа просит быть сильной,
очень много шутить, не давать маме плакать,
не расстраивать тоже, строго настрого нарекает
старшей
и говорит мне следить за порядком в доме.

я ему с очень умным видом киваю,
а он мне в ответ улыбается.
уже поздно. я понемногу зеваю.
папа всё видит,
папа со мной никогда не прощается,

но мы забываем друг друга
до следующей бутылки водки

ждать её, если честно, недолго:
работа у папы не сахар.
он скоро сорвётся,
как с неба срываются дроны –
слишком мало уже от него осталось.
он оператор группы мобильного РЭБа,
слишком много страшных и взрослых букв?
давайте проще:
на моём папе держится небо
и целая сотня чьих-то таких же пап,
которых чьи-то мамы ждут в 8 на ужин.
мой папа им всем, бляха муха, так нужен,
но больше всего его хочется видеть дома,
а папа не может
у папы работа.
и это очень злит мою маму,
но вообще-то она его любит
и только поэтому нервы мотает.

папа всё видит,
папа ей это прощает.

мой папа – самый крутой:
мой папа приставлен к наградам,
мой папа жал руку Гладкову
и с работы вернулся живой.

мне большего и не надо

«сводки о водке»

Без перифраз, я раз за разом проказный тычу в образа,
Мне за собой не знать наказа за оскверненные глаза.

Моя стезя топорщить точки по роще клеточных листов,
Мне проще что-то раскурочить, чем торговать своим холстом.

И за глаза притянут сводки о водке спящей под бомжом,
Из мухи — слон, из нитки — плётка, а из поэзии — дурдом.

О том, о сём трещат газеты про эти и не эти дни.
Одни считают: карты биты — другие ждут приток казны.

Я осязаю чьи-то руки, корячась мнущие листок.
Пронзили сердце... Вот же с*ки!.. чернила льются в кровосток.