Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
Ад уже здесь
Английский историк Александер Ли в книге «Безобразный Ренессанс» рассказывает, что многие флорентийские дельцы, меценаты и ростовщики, ознакомившись с рукописным текстом дантова «Ада», очень взволновались и подолгу общались с римскими священниками, проясняя вопрос о своей посмертной судьбе. Неужели все то, о чем пророчествует поэт, правда? Капелланы их, как могли успокаивали, мол, не надо отчаиваться, все не так страшно, стоит только покаяться перед смертью, запастись индульгенциями и уповать на милость божию. Ли пишет, что были случаи покаяния, когда не только сами флорентийские бонзы отмаливали свои грехи и творили милостыню, но и их дети молились о грехах отцов.
Спустя шестьсот лет к теме Ада в своем гениальном «Кантос» обращается поэт американского происхождения Эзра Паунд. Реакция со стороны сильных мира сего на поэтический текст Паунда была иной. Его несколько лет гноили в тюрьме, после чего поместили в психушку. Свидетельств о том, что кто-то из банкиров, прочитав труд Паунда, раскаялся, не зафиксировано.
Данте и Паунд жили в разные эпохи. В разных мирах. То, что в эпоху Данте только зарождалось, во времена Паунда достигло апогея.
Первые манускрипты дантовой поэмы появились в первой половине 14 века, а это, хоть и позднее, но все же Средневековье – эпоха, когда ростовщичество приравнивалось к смертному греху. В традиционном обществе ростовщик совершенно справедливо рассматривался как существо примитивное, недоразвитое и пещерное. Схоласты вслед за Аристотелем делили душу на четыре качественных уровня – душа растительная, душа животная, душа рациональная и душа небесная. Место ростовщика в этой иерархии соответствует душе животной. Это не значит, что ростовщик не способен к рациональным действиям или даже к редким духовным движениям. Но центр его существа – это именно живот и все, что ниже. Там его истинное лицо, его ум, его душевное средоточие. Современное понимание человека, как animal rationale, как рационального животного, скопировано именно с антропологического типа буржуа-процентщика, с шекспировского Шейлока. Иными словами, существо со смещенной душевной иерархией в Новое время стало образцовым. Современный человек это Шейлок, а современная цивилизация основана на спекулятивной финансовой экономике, управляемой банкирами-ростовщиками. Вплоть до последнего времени мировая экономическая система базировалась на совершенно примитивных и элементарных принципах: есть народы-ростовщики, так называемый «золотой миллиард», и есть народы, которые платят проценты по кредитам. Первые, будучи коллективным Шейлоком, задают цивилизационный эталон, а последние – страны второго и третьего миров – всеми силами пытаются дотянуться до уровня первых, что, разумеется, невозможно, поскольку разрыв между бедными и богатыми в существующей системе может только возрастать, но никак не сокращаться.
Чем это грозит? Тем, что весь мир может оказаться в аду. Сама по себе экономика как социальная проекция вегетативно-животной души, слепа. Животная душа живет не собственной жизнью, но жизнью небесной души. В христианском богословии дух – податель живота. Когда животная душа отворачивается от своего небесного истока, она оказывается заложницей тьмы и смерти. Ставка на технический прогресс ничего не решает. Ни телескоп, ни микроскоп не делают душу более зрячей. Она вырождается, деградирует, глупеет, но не способна осознать этого. Она не различает, где свет, а где тьма, где жизнь, а где смерть. Интеллект, свет, истина, способность прозревать и пророчествовать – все это качества, присущи небесной душе. И богатство тоже. Платонизм и христианство понимают Небо, как источник благ, а материю, как начало привации, нищеты, жадности.
Английский историк Александер Ли в книге «Безобразный Ренессанс» рассказывает, что многие флорентийские дельцы, меценаты и ростовщики, ознакомившись с рукописным текстом дантова «Ада», очень взволновались и подолгу общались с римскими священниками, проясняя вопрос о своей посмертной судьбе. Неужели все то, о чем пророчествует поэт, правда? Капелланы их, как могли успокаивали, мол, не надо отчаиваться, все не так страшно, стоит только покаяться перед смертью, запастись индульгенциями и уповать на милость божию. Ли пишет, что были случаи покаяния, когда не только сами флорентийские бонзы отмаливали свои грехи и творили милостыню, но и их дети молились о грехах отцов.
Спустя шестьсот лет к теме Ада в своем гениальном «Кантос» обращается поэт американского происхождения Эзра Паунд. Реакция со стороны сильных мира сего на поэтический текст Паунда была иной. Его несколько лет гноили в тюрьме, после чего поместили в психушку. Свидетельств о том, что кто-то из банкиров, прочитав труд Паунда, раскаялся, не зафиксировано.
Данте и Паунд жили в разные эпохи. В разных мирах. То, что в эпоху Данте только зарождалось, во времена Паунда достигло апогея.
Первые манускрипты дантовой поэмы появились в первой половине 14 века, а это, хоть и позднее, но все же Средневековье – эпоха, когда ростовщичество приравнивалось к смертному греху. В традиционном обществе ростовщик совершенно справедливо рассматривался как существо примитивное, недоразвитое и пещерное. Схоласты вслед за Аристотелем делили душу на четыре качественных уровня – душа растительная, душа животная, душа рациональная и душа небесная. Место ростовщика в этой иерархии соответствует душе животной. Это не значит, что ростовщик не способен к рациональным действиям или даже к редким духовным движениям. Но центр его существа – это именно живот и все, что ниже. Там его истинное лицо, его ум, его душевное средоточие. Современное понимание человека, как animal rationale, как рационального животного, скопировано именно с антропологического типа буржуа-процентщика, с шекспировского Шейлока. Иными словами, существо со смещенной душевной иерархией в Новое время стало образцовым. Современный человек это Шейлок, а современная цивилизация основана на спекулятивной финансовой экономике, управляемой банкирами-ростовщиками. Вплоть до последнего времени мировая экономическая система базировалась на совершенно примитивных и элементарных принципах: есть народы-ростовщики, так называемый «золотой миллиард», и есть народы, которые платят проценты по кредитам. Первые, будучи коллективным Шейлоком, задают цивилизационный эталон, а последние – страны второго и третьего миров – всеми силами пытаются дотянуться до уровня первых, что, разумеется, невозможно, поскольку разрыв между бедными и богатыми в существующей системе может только возрастать, но никак не сокращаться.
Чем это грозит? Тем, что весь мир может оказаться в аду. Сама по себе экономика как социальная проекция вегетативно-животной души, слепа. Животная душа живет не собственной жизнью, но жизнью небесной души. В христианском богословии дух – податель живота. Когда животная душа отворачивается от своего небесного истока, она оказывается заложницей тьмы и смерти. Ставка на технический прогресс ничего не решает. Ни телескоп, ни микроскоп не делают душу более зрячей. Она вырождается, деградирует, глупеет, но не способна осознать этого. Она не различает, где свет, а где тьма, где жизнь, а где смерть. Интеллект, свет, истина, способность прозревать и пророчествовать – все это качества, присущи небесной душе. И богатство тоже. Платонизм и христианство понимают Небо, как источник благ, а материю, как начало привации, нищеты, жадности.
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
Примат экономики, рынка, превращение денег в универсальную меру вещей, господство банков – все это признаки не только тотального поглупения, но и обнищания. Дело не в том, что кто-то глупее, а кто-то умнее. Суть в том, что сама экономика, как доминирующий принцип, как начало, превалирующее над духом, религией, этикой, - это зона глупости и нищеты. См. блестящую книгу Фридриха Юнгера «Совершенство техники» (Изд. «Владимир Даль»). Всякий, кто принимает современный мир за чистую монету, неизбежно превращается в идиота, порождающего глупость и нищету. Мартин Хайдеггер называл современную цивилизацию «планетеридиотизмом».
Когда мы слышим речи представителей либеральной глобальной элиты, как западной, так и отечественной, надо понимать, с кем мы имеем дело и куда они нас ведут.
Данте писал свой «Ад» не для того, чтобы кого-то запугать, а для того, чтобы по возможности обратить слепых к свету. «Ад и рай начинаются на земле», - утверждал Данте. Для того, чтобы увидеть Ад, не надо ничего измышлять. Будущее не за гробом, будущее уже здесь, оно совершается у нас на глазах, которые, увы, закрыты. Задача поэта – открыть их.
То, что во времена Данте только начиналось, во времена Паунда, в наши времена, уже свершилось. Мир перевернулся, место небесной души заняла душа утробная, следовательно, все, что ниже живота, стало небом. А что там у нас ниже живота?
Читаем гениального Паунда, открывающего нам глаза:
«А наверху, над всею этой адской гнилью,
поддерживаемый колоннадой сталактитов,
огромный зад висит,
словно засаленное небо над Вестминстером…»
Таково небо современной цивилизации, уверенно идущей по пути прогресса. Что касается земли, окормляемой небом…
«Омут лжецов отвратных,
трясина глупости,
и злобной глупости и всякой,
земля эта гниет и выделяет паразитов;
личинки умирая, порождают новых
правителей трущоб этих ужасных –
ростовщиков, что выжимают
из вшей соки, аристократов власти…
а воздух без надежд на тишину,
прорезан вшами, скрежетом зубовным,
а над всем этим – словоблудие витий, и проповедников понос зловонный.
И Зависть,
вонь, и слизь, коррупция, ползущая грибком,
разжиженные твари, кость протекшая,
и разложенье, тленье гнили,
окурок выплюнутый, ни чести, ни печали…»
Ад уже здесь, но увидеть его «в мире сем» дано исключительно нашей небесной душе, оберегаемой и сохраняемой поэтами.
Когда мы слышим речи представителей либеральной глобальной элиты, как западной, так и отечественной, надо понимать, с кем мы имеем дело и куда они нас ведут.
Данте писал свой «Ад» не для того, чтобы кого-то запугать, а для того, чтобы по возможности обратить слепых к свету. «Ад и рай начинаются на земле», - утверждал Данте. Для того, чтобы увидеть Ад, не надо ничего измышлять. Будущее не за гробом, будущее уже здесь, оно совершается у нас на глазах, которые, увы, закрыты. Задача поэта – открыть их.
То, что во времена Данте только начиналось, во времена Паунда, в наши времена, уже свершилось. Мир перевернулся, место небесной души заняла душа утробная, следовательно, все, что ниже живота, стало небом. А что там у нас ниже живота?
Читаем гениального Паунда, открывающего нам глаза:
«А наверху, над всею этой адской гнилью,
поддерживаемый колоннадой сталактитов,
огромный зад висит,
словно засаленное небо над Вестминстером…»
Таково небо современной цивилизации, уверенно идущей по пути прогресса. Что касается земли, окормляемой небом…
«Омут лжецов отвратных,
трясина глупости,
и злобной глупости и всякой,
земля эта гниет и выделяет паразитов;
личинки умирая, порождают новых
правителей трущоб этих ужасных –
ростовщиков, что выжимают
из вшей соки, аристократов власти…
а воздух без надежд на тишину,
прорезан вшами, скрежетом зубовным,
а над всем этим – словоблудие витий, и проповедников понос зловонный.
И Зависть,
вонь, и слизь, коррупция, ползущая грибком,
разжиженные твари, кость протекшая,
и разложенье, тленье гнили,
окурок выплюнутый, ни чести, ни печали…»
Ад уже здесь, но увидеть его «в мире сем» дано исключительно нашей небесной душе, оберегаемой и сохраняемой поэтами.
👍2
Forwarded from Sergey Dmitriev
Владимир Даль
Ад уже здесь Английский историк Александер Ли в книге «Безобразный Ренессанс» рассказывает, что многие флорентийские дельцы, меценаты и ростовщики, ознакомившись с рукописным текстом дантова «Ада», очень взволновались и подолгу общались с римскими священниками…
Примечательно, что семьи флорентийский дельцов, ростовщиков и др., которых упоминает Данте, благополучно сохранились до времени Паунда и процветают до сих пор.
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
65] Граф Йорк-Дильтею
Клейн-Оэлс, 21 августа 1889
Дорогой друг!
Ваше письмо от 14 марта было манящим, соблазнительным и сердечным, и благодарность за это не оставляет меня, пусть даже я и не могу последовать Вашему приглашению. Конечно, было бы прекрасно, если бы мы снова встретились в свободной обстановке, не связанной обязательствами, как в античном мире, не оглядываясь на наш прошлый путь и перспективы, следуя правилу «это написано и, следовательно, уже устно дано слово»; собственная живость могла бы изменяться в мыслях, странствуя там и выражаясь в речи. Однако в настоящее время мне придется отказаться от этого наслаждения - по многим причинам, из которых стоит упомянуть только две. Во-первых, мои глаза еще не пришли в норму, так что я не могу рискнуть отправиться в путешествие. Легко можно было бы представить себе, что я в дороге перенес бы острое воспаление глаз - и в Берлине или Франкфурте был бы вынужден провести восемь дней в отеле. Пороки левого глаза заставляют правый глаз работать более напряженно, и он воспаляется.
Таким образом, я обхожусь без работы - даже без той, с которой связано чтение чужих текстов. Но вот уже два дня как все приходит в норму - и сегодня я уже надеюсь, что буду делать перерывы и в гомеопатических дозах читать что-то.
Второй момент, который удерживает меня здесь - я отвечаю за постой офицеров. У меня их полон дом, и притом не только на один-два дня, а до начала следующего месяца. Как видите, мне невозможно гулять и обедать вместе с Вами в прекрасном Шварцвальде. Мне надо обеспечить меню с точкой над i и со свойскими для офицеров застольными формулами - это должно сделать нам всем большую забаву. Из мирного хозяина дома и супруга я должен превратиться в исполнителя поручений этих суровых людей, жаждущих грубых наслаждений. Я придерживаюсь того мнения, что таких необычных людей, как я, немного - а потому радую себя, глядя на Ваше процветание. Вы нашли соответствующий Вам, мягко действующий источник, вокруг которого все тонко организовано - и обеспечивается развлекающее Вас существование.
Написание этого письма было прервано организацией завтрака для девяти – десяти офицеров. Через два часа последует обед, примерно на восемнадцать персон. Леопольд встал сегодня очень рано, стреляет поблизости курочек.
Сегодня в Охлау множество машин. Стоит суета, происходит движение туда-обратно. И только в моей комнате протекают спокойные промежуточные часы. Сегодня я разговариваю с Вами о современной английской логике. Потому что это - именно то, что - в отличие от прочего- представляет собой наивысший психологически-исторический интерес. По оригинальности Локк и Зигварт различаются не особенно. Консеквентный алогизм как логика. Но, наряду с этим, меня персонально интересует то, что имеется критика Бейном теории ассоциации как научной догмы - с замечаниями, в которых я нахожу свои собственные мысли. Правда, он не является ни глубоким, ни радикальным. Волновые колебания, вызванные эксцентрическим принципом, который более четырехсот лет назад привел к появлению новой стороны, кажутся мне широкими до крайности и плоскими, познание - допрогрессировавшее до того, что оно упразднило себя, а человек настолько сильно отвернулся от самого себя, что больше сам себя не узнает, на удерживая на себе взгляда. «Современный человек», т.е. человек, начиная со времени Ренессанса, готов к погребению. Это движение, кстати, очевидно, началось гораздо раньше, чем повторное открытие античности греков в 15 веке. По общему мнению, оно определяется датой около 1300 года. Германский и романский мистицизм, Оккам, Дунс Скот, Марсилий (Марсильо), Филипп IV, доминиканцы, францисканцы - все это элементы одного движения, и они все имели определяющее влияние для новой эпохи - задолго до Ренессанса и флорентийского платонизма. В этом - немецкая эстетика. В то время универские устойчивые формы уже распадались. А великое подводное течение уже сделало свое дело - задолго до того, как Бэкон устроил из этого спектакль.
Клейн-Оэлс, 21 августа 1889
Дорогой друг!
Ваше письмо от 14 марта было манящим, соблазнительным и сердечным, и благодарность за это не оставляет меня, пусть даже я и не могу последовать Вашему приглашению. Конечно, было бы прекрасно, если бы мы снова встретились в свободной обстановке, не связанной обязательствами, как в античном мире, не оглядываясь на наш прошлый путь и перспективы, следуя правилу «это написано и, следовательно, уже устно дано слово»; собственная живость могла бы изменяться в мыслях, странствуя там и выражаясь в речи. Однако в настоящее время мне придется отказаться от этого наслаждения - по многим причинам, из которых стоит упомянуть только две. Во-первых, мои глаза еще не пришли в норму, так что я не могу рискнуть отправиться в путешествие. Легко можно было бы представить себе, что я в дороге перенес бы острое воспаление глаз - и в Берлине или Франкфурте был бы вынужден провести восемь дней в отеле. Пороки левого глаза заставляют правый глаз работать более напряженно, и он воспаляется.
Таким образом, я обхожусь без работы - даже без той, с которой связано чтение чужих текстов. Но вот уже два дня как все приходит в норму - и сегодня я уже надеюсь, что буду делать перерывы и в гомеопатических дозах читать что-то.
Второй момент, который удерживает меня здесь - я отвечаю за постой офицеров. У меня их полон дом, и притом не только на один-два дня, а до начала следующего месяца. Как видите, мне невозможно гулять и обедать вместе с Вами в прекрасном Шварцвальде. Мне надо обеспечить меню с точкой над i и со свойскими для офицеров застольными формулами - это должно сделать нам всем большую забаву. Из мирного хозяина дома и супруга я должен превратиться в исполнителя поручений этих суровых людей, жаждущих грубых наслаждений. Я придерживаюсь того мнения, что таких необычных людей, как я, немного - а потому радую себя, глядя на Ваше процветание. Вы нашли соответствующий Вам, мягко действующий источник, вокруг которого все тонко организовано - и обеспечивается развлекающее Вас существование.
Написание этого письма было прервано организацией завтрака для девяти – десяти офицеров. Через два часа последует обед, примерно на восемнадцать персон. Леопольд встал сегодня очень рано, стреляет поблизости курочек.
Сегодня в Охлау множество машин. Стоит суета, происходит движение туда-обратно. И только в моей комнате протекают спокойные промежуточные часы. Сегодня я разговариваю с Вами о современной английской логике. Потому что это - именно то, что - в отличие от прочего- представляет собой наивысший психологически-исторический интерес. По оригинальности Локк и Зигварт различаются не особенно. Консеквентный алогизм как логика. Но, наряду с этим, меня персонально интересует то, что имеется критика Бейном теории ассоциации как научной догмы - с замечаниями, в которых я нахожу свои собственные мысли. Правда, он не является ни глубоким, ни радикальным. Волновые колебания, вызванные эксцентрическим принципом, который более четырехсот лет назад привел к появлению новой стороны, кажутся мне широкими до крайности и плоскими, познание - допрогрессировавшее до того, что оно упразднило себя, а человек настолько сильно отвернулся от самого себя, что больше сам себя не узнает, на удерживая на себе взгляда. «Современный человек», т.е. человек, начиная со времени Ренессанса, готов к погребению. Это движение, кстати, очевидно, началось гораздо раньше, чем повторное открытие античности греков в 15 веке. По общему мнению, оно определяется датой около 1300 года. Германский и романский мистицизм, Оккам, Дунс Скот, Марсилий (Марсильо), Филипп IV, доминиканцы, францисканцы - все это элементы одного движения, и они все имели определяющее влияние для новой эпохи - задолго до Ренессанса и флорентийского платонизма. В этом - немецкая эстетика. В то время универские устойчивые формы уже распадались. А великое подводное течение уже сделало свое дело - задолго до того, как Бэкон устроил из этого спектакль.
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
Уже из этого - а для аналитика и в целом - вытекает односторонность и перекос взгляда в учении Буркхардта.
Но время мое вышло. Приветствую Вас еще раз и желаю Вам действенного и красивого пребывания на водах. Пусть осень возвернет Вас и Вашу жену в старый Оэльс. Пожалуйста, при случае сообщайте мне еще раз о состоянии Вашего здоровья и Ваших делах.
Но время мое вышло. Приветствую Вас еще раз и желаю Вам действенного и красивого пребывания на водах. Пусть осень возвернет Вас и Вашу жену в старый Оэльс. Пожалуйста, при случае сообщайте мне еще раз о состоянии Вашего здоровья и Ваших делах.
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
В начале августа выйдет в свет…
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
Ещё не осень...
Стихотворение чешского поэта Франтишека Грубина в переводе (предположительно) В. Яворивского.
Еще не осень! Если я
Терплю, как осень терпит лужи,
Печаль былого бытия,
Я знаю: завтра будет лучше.
Я тыщу планов отнесу
На завтра: ничего не поздно.
Мой гроб еще шумит в лесу.
Он - дерево. Он нянчит гнезда.
Я, как безумный, не ловлю
Любые волны. Все же, все же,
Когда я снова полюблю,
Вновь обезумею до дрожи.
Я знаю, что придет тоска
И дружбу, и любовь наруша,
Отчаявшись, я чужака -
В самом себе я обнаружу.
Но в поединке между ним
И тем во мне, кто жизнь прославил,
Я буду сам судьей своим.
И будет этот бой неравен.
Стихотворение чешского поэта Франтишека Грубина в переводе (предположительно) В. Яворивского.
Еще не осень! Если я
Терплю, как осень терпит лужи,
Печаль былого бытия,
Я знаю: завтра будет лучше.
Я тыщу планов отнесу
На завтра: ничего не поздно.
Мой гроб еще шумит в лесу.
Он - дерево. Он нянчит гнезда.
Я, как безумный, не ловлю
Любые волны. Все же, все же,
Когда я снова полюблю,
Вновь обезумею до дрожи.
Я знаю, что придет тоска
И дружбу, и любовь наруша,
Отчаявшись, я чужака -
В самом себе я обнаружу.
Но в поединке между ним
И тем во мне, кто жизнь прославил,
Я буду сам судьей своим.
И будет этот бой неравен.
❤5🔥4👍1
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
Многие из новых читателей думают, что я поэт "военный".
А я по большей части поэт лирический.
"Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв".
Ну да, вот это все. Золотые слова, Александр Сергеевич.
Просто время такое.
Пришлось писать о войне.
А так-то я за мир во всем мире.
Для вновь прибывших. Со свиданьицем.
Мальчик нежный со снежком,
тот, что ртом ловил снежинки,
умирает стариком,
остаются на картинке
вечно юное лицо,
снег на кроличьей ушанке,
деревянное крыльцо,
женщина на полустанке,
девочка, которой нет,
в пыль закопанный секретик,
остается ровный свет,
он еще сильнее смерти,
открывай же, открывай
крышку фотоаппарата,
пленку новую вставляй,
снимем бабушку и брата,
деда Глеба без ноги,
дядю Славу, тетю Таю,
в поле не видать ни зги,
вы же здесь, я точно знаю,
эй, за снежной пеленой,
выходите Бога ради,
"Смена 8М" со мной,
пленка в фотоаппарате
есть еще, я проявлю,
не засвечу, я умею,
слушайте, я вас люблю,
вас люблю, себя жалею,
я же русский человек,
гость на собственных поминках.
Только снег на фотоснимках,
белый, белый, белый снег.
2019
А я по большей части поэт лирический.
"Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв".
Ну да, вот это все. Золотые слова, Александр Сергеевич.
Просто время такое.
Пришлось писать о войне.
А так-то я за мир во всем мире.
Для вновь прибывших. Со свиданьицем.
Мальчик нежный со снежком,
тот, что ртом ловил снежинки,
умирает стариком,
остаются на картинке
вечно юное лицо,
снег на кроличьей ушанке,
деревянное крыльцо,
женщина на полустанке,
девочка, которой нет,
в пыль закопанный секретик,
остается ровный свет,
он еще сильнее смерти,
открывай же, открывай
крышку фотоаппарата,
пленку новую вставляй,
снимем бабушку и брата,
деда Глеба без ноги,
дядю Славу, тетю Таю,
в поле не видать ни зги,
вы же здесь, я точно знаю,
эй, за снежной пеленой,
выходите Бога ради,
"Смена 8М" со мной,
пленка в фотоаппарате
есть еще, я проявлю,
не засвечу, я умею,
слушайте, я вас люблю,
вас люблю, себя жалею,
я же русский человек,
гость на собственных поминках.
Только снег на фотоснимках,
белый, белый, белый снег.
2019
👍7
Forwarded from АНДРЕЙ ТКАЧЁВ
Константин Аксаков. Статья «Публика и Народ»:
«Было время, когда у нас не было публики… Возможно ли это? — скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга. Публика — явление чисто западное, и была заведена у нас вместе с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни, языка и одежды и составила публику, которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом; выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные, наряды, преклоняется перед ним, как пред учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за это огромною ценою: временем, связью с народом и самою истиною мысли. Публика является пред народом, как будто его привилегированное выражение, в самом же деле публика есть искажение идеи народа.
Разница между публикою и народом у нас очевидна.
Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она принимает чужое, принимает она наружно, становясь всякий раз сама чужою. Народ не подражает и совершенно самостоятелен; а если что примет чужое, то сделает это своим, усвоит. У публики свое обращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится. Средоточие публики в Москве – Кузнецкий Мост. Средоточие народа — Кремль.
Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит по-французски, народ — по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ — в русском. У публики — парижские моды. У народа — свои русские обычаи. Публика ест скоромное; народ ест постное. Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика работает (большею частью ногами по паркету); народ спит или уже встает опять работать. Публика презирает народ, народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов не сочтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте; в народе — золото в грязи. У публики — свет (monde, балы и пр.); у народа — мир (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у нас — почтеннейшая, а народ — православный.
«Публика, вперед! Народ, назад!» — так воскликнул многозначительно один хожалый.
«Было время, когда у нас не было публики… Возможно ли это? — скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга. Публика — явление чисто западное, и была заведена у нас вместе с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни, языка и одежды и составила публику, которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом; выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные, наряды, преклоняется перед ним, как пред учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за это огромною ценою: временем, связью с народом и самою истиною мысли. Публика является пред народом, как будто его привилегированное выражение, в самом же деле публика есть искажение идеи народа.
Разница между публикою и народом у нас очевидна.
Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она принимает чужое, принимает она наружно, становясь всякий раз сама чужою. Народ не подражает и совершенно самостоятелен; а если что примет чужое, то сделает это своим, усвоит. У публики свое обращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится. Средоточие публики в Москве – Кузнецкий Мост. Средоточие народа — Кремль.
Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит по-французски, народ — по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ — в русском. У публики — парижские моды. У народа — свои русские обычаи. Публика ест скоромное; народ ест постное. Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика работает (большею частью ногами по паркету); народ спит или уже встает опять работать. Публика презирает народ, народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов не сочтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте; в народе — золото в грязи. У публики — свет (monde, балы и пр.); у народа — мир (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у нас — почтеннейшая, а народ — православный.
«Публика, вперед! Народ, назад!» — так воскликнул многозначительно один хожалый.
Недаром вы приснились мне
В бою с обритыми главами,
С окровавленными мечами,
Во рвах, на башне, на стене.
Внемлите радостному кличу,
О дети пламенных пустынь!
Ведите в плен младых рабынь,
Делите бранную добычу!
Вы победили: слава вам,
А малодушным посмеянье!
Они на бранное призванье
Не шли, не веря дивным снам.
Прельстясь добычей боевою,
Теперь в раскаянье своем
Рекут: возьмите нас с собою;
Но вы скажите: не возьмем.
Блаженны падшие в сраженье:
Теперь они вошли в эдем
И потонули в наслажденьи,
Не отравляемом ничем.
В бою с обритыми главами,
С окровавленными мечами,
Во рвах, на башне, на стене.
Внемлите радостному кличу,
О дети пламенных пустынь!
Ведите в плен младых рабынь,
Делите бранную добычу!
Вы победили: слава вам,
А малодушным посмеянье!
Они на бранное призванье
Не шли, не веря дивным снам.
Прельстясь добычей боевою,
Теперь в раскаянье своем
Рекут: возьмите нас с собою;
Но вы скажите: не возьмем.
Блаженны падшие в сраженье:
Теперь они вошли в эдем
И потонули в наслажденьи,
Не отравляемом ничем.