Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
Примат экономики, рынка, превращение денег в универсальную меру вещей, господство банков – все это признаки не только тотального поглупения, но и обнищания. Дело не в том, что кто-то глупее, а кто-то умнее. Суть в том, что сама экономика, как доминирующий принцип, как начало, превалирующее над духом, религией, этикой, - это зона глупости и нищеты. См. блестящую книгу Фридриха Юнгера «Совершенство техники» (Изд. «Владимир Даль»). Всякий, кто принимает современный мир за чистую монету, неизбежно превращается в идиота, порождающего глупость и нищету. Мартин Хайдеггер называл современную цивилизацию «планетеридиотизмом».
Когда мы слышим речи представителей либеральной глобальной элиты, как западной, так и отечественной, надо понимать, с кем мы имеем дело и куда они нас ведут.
Данте писал свой «Ад» не для того, чтобы кого-то запугать, а для того, чтобы по возможности обратить слепых к свету. «Ад и рай начинаются на земле», - утверждал Данте. Для того, чтобы увидеть Ад, не надо ничего измышлять. Будущее не за гробом, будущее уже здесь, оно совершается у нас на глазах, которые, увы, закрыты. Задача поэта – открыть их.
То, что во времена Данте только начиналось, во времена Паунда, в наши времена, уже свершилось. Мир перевернулся, место небесной души заняла душа утробная, следовательно, все, что ниже живота, стало небом. А что там у нас ниже живота?
Читаем гениального Паунда, открывающего нам глаза:
«А наверху, над всею этой адской гнилью,
поддерживаемый колоннадой сталактитов,
огромный зад висит,
словно засаленное небо над Вестминстером…»
Таково небо современной цивилизации, уверенно идущей по пути прогресса. Что касается земли, окормляемой небом…
«Омут лжецов отвратных,
трясина глупости,
и злобной глупости и всякой,
земля эта гниет и выделяет паразитов;
личинки умирая, порождают новых
правителей трущоб этих ужасных –
ростовщиков, что выжимают
из вшей соки, аристократов власти…
а воздух без надежд на тишину,
прорезан вшами, скрежетом зубовным,
а над всем этим – словоблудие витий, и проповедников понос зловонный.
И Зависть,
вонь, и слизь, коррупция, ползущая грибком,
разжиженные твари, кость протекшая,
и разложенье, тленье гнили,
окурок выплюнутый, ни чести, ни печали…»
Ад уже здесь, но увидеть его «в мире сем» дано исключительно нашей небесной душе, оберегаемой и сохраняемой поэтами.
Когда мы слышим речи представителей либеральной глобальной элиты, как западной, так и отечественной, надо понимать, с кем мы имеем дело и куда они нас ведут.
Данте писал свой «Ад» не для того, чтобы кого-то запугать, а для того, чтобы по возможности обратить слепых к свету. «Ад и рай начинаются на земле», - утверждал Данте. Для того, чтобы увидеть Ад, не надо ничего измышлять. Будущее не за гробом, будущее уже здесь, оно совершается у нас на глазах, которые, увы, закрыты. Задача поэта – открыть их.
То, что во времена Данте только начиналось, во времена Паунда, в наши времена, уже свершилось. Мир перевернулся, место небесной души заняла душа утробная, следовательно, все, что ниже живота, стало небом. А что там у нас ниже живота?
Читаем гениального Паунда, открывающего нам глаза:
«А наверху, над всею этой адской гнилью,
поддерживаемый колоннадой сталактитов,
огромный зад висит,
словно засаленное небо над Вестминстером…»
Таково небо современной цивилизации, уверенно идущей по пути прогресса. Что касается земли, окормляемой небом…
«Омут лжецов отвратных,
трясина глупости,
и злобной глупости и всякой,
земля эта гниет и выделяет паразитов;
личинки умирая, порождают новых
правителей трущоб этих ужасных –
ростовщиков, что выжимают
из вшей соки, аристократов власти…
а воздух без надежд на тишину,
прорезан вшами, скрежетом зубовным,
а над всем этим – словоблудие витий, и проповедников понос зловонный.
И Зависть,
вонь, и слизь, коррупция, ползущая грибком,
разжиженные твари, кость протекшая,
и разложенье, тленье гнили,
окурок выплюнутый, ни чести, ни печали…»
Ад уже здесь, но увидеть его «в мире сем» дано исключительно нашей небесной душе, оберегаемой и сохраняемой поэтами.
👍2
Forwarded from Sergey Dmitriev
Владимир Даль
Ад уже здесь Английский историк Александер Ли в книге «Безобразный Ренессанс» рассказывает, что многие флорентийские дельцы, меценаты и ростовщики, ознакомившись с рукописным текстом дантова «Ада», очень взволновались и подолгу общались с римскими священниками…
Примечательно, что семьи флорентийский дельцов, ростовщиков и др., которых упоминает Данте, благополучно сохранились до времени Паунда и процветают до сих пор.
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
65] Граф Йорк-Дильтею
Клейн-Оэлс, 21 августа 1889
Дорогой друг!
Ваше письмо от 14 марта было манящим, соблазнительным и сердечным, и благодарность за это не оставляет меня, пусть даже я и не могу последовать Вашему приглашению. Конечно, было бы прекрасно, если бы мы снова встретились в свободной обстановке, не связанной обязательствами, как в античном мире, не оглядываясь на наш прошлый путь и перспективы, следуя правилу «это написано и, следовательно, уже устно дано слово»; собственная живость могла бы изменяться в мыслях, странствуя там и выражаясь в речи. Однако в настоящее время мне придется отказаться от этого наслаждения - по многим причинам, из которых стоит упомянуть только две. Во-первых, мои глаза еще не пришли в норму, так что я не могу рискнуть отправиться в путешествие. Легко можно было бы представить себе, что я в дороге перенес бы острое воспаление глаз - и в Берлине или Франкфурте был бы вынужден провести восемь дней в отеле. Пороки левого глаза заставляют правый глаз работать более напряженно, и он воспаляется.
Таким образом, я обхожусь без работы - даже без той, с которой связано чтение чужих текстов. Но вот уже два дня как все приходит в норму - и сегодня я уже надеюсь, что буду делать перерывы и в гомеопатических дозах читать что-то.
Второй момент, который удерживает меня здесь - я отвечаю за постой офицеров. У меня их полон дом, и притом не только на один-два дня, а до начала следующего месяца. Как видите, мне невозможно гулять и обедать вместе с Вами в прекрасном Шварцвальде. Мне надо обеспечить меню с точкой над i и со свойскими для офицеров застольными формулами - это должно сделать нам всем большую забаву. Из мирного хозяина дома и супруга я должен превратиться в исполнителя поручений этих суровых людей, жаждущих грубых наслаждений. Я придерживаюсь того мнения, что таких необычных людей, как я, немного - а потому радую себя, глядя на Ваше процветание. Вы нашли соответствующий Вам, мягко действующий источник, вокруг которого все тонко организовано - и обеспечивается развлекающее Вас существование.
Написание этого письма было прервано организацией завтрака для девяти – десяти офицеров. Через два часа последует обед, примерно на восемнадцать персон. Леопольд встал сегодня очень рано, стреляет поблизости курочек.
Сегодня в Охлау множество машин. Стоит суета, происходит движение туда-обратно. И только в моей комнате протекают спокойные промежуточные часы. Сегодня я разговариваю с Вами о современной английской логике. Потому что это - именно то, что - в отличие от прочего- представляет собой наивысший психологически-исторический интерес. По оригинальности Локк и Зигварт различаются не особенно. Консеквентный алогизм как логика. Но, наряду с этим, меня персонально интересует то, что имеется критика Бейном теории ассоциации как научной догмы - с замечаниями, в которых я нахожу свои собственные мысли. Правда, он не является ни глубоким, ни радикальным. Волновые колебания, вызванные эксцентрическим принципом, который более четырехсот лет назад привел к появлению новой стороны, кажутся мне широкими до крайности и плоскими, познание - допрогрессировавшее до того, что оно упразднило себя, а человек настолько сильно отвернулся от самого себя, что больше сам себя не узнает, на удерживая на себе взгляда. «Современный человек», т.е. человек, начиная со времени Ренессанса, готов к погребению. Это движение, кстати, очевидно, началось гораздо раньше, чем повторное открытие античности греков в 15 веке. По общему мнению, оно определяется датой около 1300 года. Германский и романский мистицизм, Оккам, Дунс Скот, Марсилий (Марсильо), Филипп IV, доминиканцы, францисканцы - все это элементы одного движения, и они все имели определяющее влияние для новой эпохи - задолго до Ренессанса и флорентийского платонизма. В этом - немецкая эстетика. В то время универские устойчивые формы уже распадались. А великое подводное течение уже сделало свое дело - задолго до того, как Бэкон устроил из этого спектакль.
Клейн-Оэлс, 21 августа 1889
Дорогой друг!
Ваше письмо от 14 марта было манящим, соблазнительным и сердечным, и благодарность за это не оставляет меня, пусть даже я и не могу последовать Вашему приглашению. Конечно, было бы прекрасно, если бы мы снова встретились в свободной обстановке, не связанной обязательствами, как в античном мире, не оглядываясь на наш прошлый путь и перспективы, следуя правилу «это написано и, следовательно, уже устно дано слово»; собственная живость могла бы изменяться в мыслях, странствуя там и выражаясь в речи. Однако в настоящее время мне придется отказаться от этого наслаждения - по многим причинам, из которых стоит упомянуть только две. Во-первых, мои глаза еще не пришли в норму, так что я не могу рискнуть отправиться в путешествие. Легко можно было бы представить себе, что я в дороге перенес бы острое воспаление глаз - и в Берлине или Франкфурте был бы вынужден провести восемь дней в отеле. Пороки левого глаза заставляют правый глаз работать более напряженно, и он воспаляется.
Таким образом, я обхожусь без работы - даже без той, с которой связано чтение чужих текстов. Но вот уже два дня как все приходит в норму - и сегодня я уже надеюсь, что буду делать перерывы и в гомеопатических дозах читать что-то.
Второй момент, который удерживает меня здесь - я отвечаю за постой офицеров. У меня их полон дом, и притом не только на один-два дня, а до начала следующего месяца. Как видите, мне невозможно гулять и обедать вместе с Вами в прекрасном Шварцвальде. Мне надо обеспечить меню с точкой над i и со свойскими для офицеров застольными формулами - это должно сделать нам всем большую забаву. Из мирного хозяина дома и супруга я должен превратиться в исполнителя поручений этих суровых людей, жаждущих грубых наслаждений. Я придерживаюсь того мнения, что таких необычных людей, как я, немного - а потому радую себя, глядя на Ваше процветание. Вы нашли соответствующий Вам, мягко действующий источник, вокруг которого все тонко организовано - и обеспечивается развлекающее Вас существование.
Написание этого письма было прервано организацией завтрака для девяти – десяти офицеров. Через два часа последует обед, примерно на восемнадцать персон. Леопольд встал сегодня очень рано, стреляет поблизости курочек.
Сегодня в Охлау множество машин. Стоит суета, происходит движение туда-обратно. И только в моей комнате протекают спокойные промежуточные часы. Сегодня я разговариваю с Вами о современной английской логике. Потому что это - именно то, что - в отличие от прочего- представляет собой наивысший психологически-исторический интерес. По оригинальности Локк и Зигварт различаются не особенно. Консеквентный алогизм как логика. Но, наряду с этим, меня персонально интересует то, что имеется критика Бейном теории ассоциации как научной догмы - с замечаниями, в которых я нахожу свои собственные мысли. Правда, он не является ни глубоким, ни радикальным. Волновые колебания, вызванные эксцентрическим принципом, который более четырехсот лет назад привел к появлению новой стороны, кажутся мне широкими до крайности и плоскими, познание - допрогрессировавшее до того, что оно упразднило себя, а человек настолько сильно отвернулся от самого себя, что больше сам себя не узнает, на удерживая на себе взгляда. «Современный человек», т.е. человек, начиная со времени Ренессанса, готов к погребению. Это движение, кстати, очевидно, началось гораздо раньше, чем повторное открытие античности греков в 15 веке. По общему мнению, оно определяется датой около 1300 года. Германский и романский мистицизм, Оккам, Дунс Скот, Марсилий (Марсильо), Филипп IV, доминиканцы, францисканцы - все это элементы одного движения, и они все имели определяющее влияние для новой эпохи - задолго до Ренессанса и флорентийского платонизма. В этом - немецкая эстетика. В то время универские устойчивые формы уже распадались. А великое подводное течение уже сделало свое дело - задолго до того, как Бэкон устроил из этого спектакль.
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
Уже из этого - а для аналитика и в целом - вытекает односторонность и перекос взгляда в учении Буркхардта.
Но время мое вышло. Приветствую Вас еще раз и желаю Вам действенного и красивого пребывания на водах. Пусть осень возвернет Вас и Вашу жену в старый Оэльс. Пожалуйста, при случае сообщайте мне еще раз о состоянии Вашего здоровья и Ваших делах.
Но время мое вышло. Приветствую Вас еще раз и желаю Вам действенного и красивого пребывания на водах. Пусть осень возвернет Вас и Вашу жену в старый Оэльс. Пожалуйста, при случае сообщайте мне еще раз о состоянии Вашего здоровья и Ваших делах.
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
В начале августа выйдет в свет…
Forwarded from Владимир Даль (Кamnev Vladimir)
Ещё не осень...
Стихотворение чешского поэта Франтишека Грубина в переводе (предположительно) В. Яворивского.
Еще не осень! Если я
Терплю, как осень терпит лужи,
Печаль былого бытия,
Я знаю: завтра будет лучше.
Я тыщу планов отнесу
На завтра: ничего не поздно.
Мой гроб еще шумит в лесу.
Он - дерево. Он нянчит гнезда.
Я, как безумный, не ловлю
Любые волны. Все же, все же,
Когда я снова полюблю,
Вновь обезумею до дрожи.
Я знаю, что придет тоска
И дружбу, и любовь наруша,
Отчаявшись, я чужака -
В самом себе я обнаружу.
Но в поединке между ним
И тем во мне, кто жизнь прославил,
Я буду сам судьей своим.
И будет этот бой неравен.
Стихотворение чешского поэта Франтишека Грубина в переводе (предположительно) В. Яворивского.
Еще не осень! Если я
Терплю, как осень терпит лужи,
Печаль былого бытия,
Я знаю: завтра будет лучше.
Я тыщу планов отнесу
На завтра: ничего не поздно.
Мой гроб еще шумит в лесу.
Он - дерево. Он нянчит гнезда.
Я, как безумный, не ловлю
Любые волны. Все же, все же,
Когда я снова полюблю,
Вновь обезумею до дрожи.
Я знаю, что придет тоска
И дружбу, и любовь наруша,
Отчаявшись, я чужака -
В самом себе я обнаружу.
Но в поединке между ним
И тем во мне, кто жизнь прославил,
Я буду сам судьей своим.
И будет этот бой неравен.
❤5🔥4👍1
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
Многие из новых читателей думают, что я поэт "военный".
А я по большей части поэт лирический.
"Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв".
Ну да, вот это все. Золотые слова, Александр Сергеевич.
Просто время такое.
Пришлось писать о войне.
А так-то я за мир во всем мире.
Для вновь прибывших. Со свиданьицем.
Мальчик нежный со снежком,
тот, что ртом ловил снежинки,
умирает стариком,
остаются на картинке
вечно юное лицо,
снег на кроличьей ушанке,
деревянное крыльцо,
женщина на полустанке,
девочка, которой нет,
в пыль закопанный секретик,
остается ровный свет,
он еще сильнее смерти,
открывай же, открывай
крышку фотоаппарата,
пленку новую вставляй,
снимем бабушку и брата,
деда Глеба без ноги,
дядю Славу, тетю Таю,
в поле не видать ни зги,
вы же здесь, я точно знаю,
эй, за снежной пеленой,
выходите Бога ради,
"Смена 8М" со мной,
пленка в фотоаппарате
есть еще, я проявлю,
не засвечу, я умею,
слушайте, я вас люблю,
вас люблю, себя жалею,
я же русский человек,
гость на собственных поминках.
Только снег на фотоснимках,
белый, белый, белый снег.
2019
А я по большей части поэт лирический.
"Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв".
Ну да, вот это все. Золотые слова, Александр Сергеевич.
Просто время такое.
Пришлось писать о войне.
А так-то я за мир во всем мире.
Для вновь прибывших. Со свиданьицем.
Мальчик нежный со снежком,
тот, что ртом ловил снежинки,
умирает стариком,
остаются на картинке
вечно юное лицо,
снег на кроличьей ушанке,
деревянное крыльцо,
женщина на полустанке,
девочка, которой нет,
в пыль закопанный секретик,
остается ровный свет,
он еще сильнее смерти,
открывай же, открывай
крышку фотоаппарата,
пленку новую вставляй,
снимем бабушку и брата,
деда Глеба без ноги,
дядю Славу, тетю Таю,
в поле не видать ни зги,
вы же здесь, я точно знаю,
эй, за снежной пеленой,
выходите Бога ради,
"Смена 8М" со мной,
пленка в фотоаппарате
есть еще, я проявлю,
не засвечу, я умею,
слушайте, я вас люблю,
вас люблю, себя жалею,
я же русский человек,
гость на собственных поминках.
Только снег на фотоснимках,
белый, белый, белый снег.
2019
👍7
Forwarded from АНДРЕЙ ТКАЧЁВ
Константин Аксаков. Статья «Публика и Народ»:
«Было время, когда у нас не было публики… Возможно ли это? — скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга. Публика — явление чисто западное, и была заведена у нас вместе с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни, языка и одежды и составила публику, которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом; выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные, наряды, преклоняется перед ним, как пред учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за это огромною ценою: временем, связью с народом и самою истиною мысли. Публика является пред народом, как будто его привилегированное выражение, в самом же деле публика есть искажение идеи народа.
Разница между публикою и народом у нас очевидна.
Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она принимает чужое, принимает она наружно, становясь всякий раз сама чужою. Народ не подражает и совершенно самостоятелен; а если что примет чужое, то сделает это своим, усвоит. У публики свое обращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится. Средоточие публики в Москве – Кузнецкий Мост. Средоточие народа — Кремль.
Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит по-французски, народ — по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ — в русском. У публики — парижские моды. У народа — свои русские обычаи. Публика ест скоромное; народ ест постное. Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика работает (большею частью ногами по паркету); народ спит или уже встает опять работать. Публика презирает народ, народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов не сочтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте; в народе — золото в грязи. У публики — свет (monde, балы и пр.); у народа — мир (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у нас — почтеннейшая, а народ — православный.
«Публика, вперед! Народ, назад!» — так воскликнул многозначительно один хожалый.
«Было время, когда у нас не было публики… Возможно ли это? — скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга. Публика — явление чисто западное, и была заведена у нас вместе с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни, языка и одежды и составила публику, которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом; выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные, наряды, преклоняется перед ним, как пред учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за это огромною ценою: временем, связью с народом и самою истиною мысли. Публика является пред народом, как будто его привилегированное выражение, в самом же деле публика есть искажение идеи народа.
Разница между публикою и народом у нас очевидна.
Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она принимает чужое, принимает она наружно, становясь всякий раз сама чужою. Народ не подражает и совершенно самостоятелен; а если что примет чужое, то сделает это своим, усвоит. У публики свое обращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится. Средоточие публики в Москве – Кузнецкий Мост. Средоточие народа — Кремль.
Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит по-французски, народ — по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ — в русском. У публики — парижские моды. У народа — свои русские обычаи. Публика ест скоромное; народ ест постное. Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика работает (большею частью ногами по паркету); народ спит или уже встает опять работать. Публика презирает народ, народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов не сочтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте; в народе — золото в грязи. У публики — свет (monde, балы и пр.); у народа — мир (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у нас — почтеннейшая, а народ — православный.
«Публика, вперед! Народ, назад!» — так воскликнул многозначительно один хожалый.
Недаром вы приснились мне
В бою с обритыми главами,
С окровавленными мечами,
Во рвах, на башне, на стене.
Внемлите радостному кличу,
О дети пламенных пустынь!
Ведите в плен младых рабынь,
Делите бранную добычу!
Вы победили: слава вам,
А малодушным посмеянье!
Они на бранное призванье
Не шли, не веря дивным снам.
Прельстясь добычей боевою,
Теперь в раскаянье своем
Рекут: возьмите нас с собою;
Но вы скажите: не возьмем.
Блаженны падшие в сраженье:
Теперь они вошли в эдем
И потонули в наслажденьи,
Не отравляемом ничем.
В бою с обритыми главами,
С окровавленными мечами,
Во рвах, на башне, на стене.
Внемлите радостному кличу,
О дети пламенных пустынь!
Ведите в плен младых рабынь,
Делите бранную добычу!
Вы победили: слава вам,
А малодушным посмеянье!
Они на бранное призванье
Не шли, не веря дивным снам.
Прельстясь добычей боевою,
Теперь в раскаянье своем
Рекут: возьмите нас с собою;
Но вы скажите: не возьмем.
Блаженны падшие в сраженье:
Теперь они вошли в эдем
И потонули в наслажденьи,
Не отравляемом ничем.
Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.Стамбул отрекся от пророка;
В нем правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьет вино в часы молитвы.Там веры чистый луч потух:
Там жены по базару ходят,
На перекрестки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.Постимся мы: струею трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к женам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.Алла велик!
К нам из Стамбула
Пришел гонимый янычар —
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.
От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов па праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернели.
Алла велик.— Тогда султан
Был духом гнева обуян.1830 г.
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.Стамбул отрекся от пророка;
В нем правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьет вино в часы молитвы.Там веры чистый луч потух:
Там жены по базару ходят,
На перекрестки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.Постимся мы: струею трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к женам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.Алла велик!
К нам из Стамбула
Пришел гонимый янычар —
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.
От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов па праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернели.
Алла велик.— Тогда султан
Был духом гнева обуян.1830 г.
👍4