АНДРЕЙ ШИШКОВ НАШЕ ИМЯ «ВАГНЕР»
Одна из главных причин, порождающих тоску и скуку в душе современного человека, является концепт времени, утвердившийся в качестве само по себе разумеющегося и самопонятного. Время современного мира – мираж, признаваемый за «есть». Форма коллективной одержимости. Концепт, претендующий на онтологический статус, но на деле являющийся миражом.
Пушкин пишет:
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…
Поэзия Пушкина кретериальна, если он не находит смысла в «ходе часов однозвучном», значит его там и нет. А если нет смысла, нет ничего, кроме «жизни мышьей беготни» и ощущения утраты. Кто-то невидимый крадет нашу жизнь. Пушкин говорит о Парках, незримо ткущих нить человеческой жизни. Генрих Гейне описывает Парок в образе трех безобразных старух. Стивен Кинг говорит о Парках, как о «трех маленьких лысых врачах», в чьих руках ключи от нашей судьбы. В «Сцене из Фауста» Пушкин говорит о «зевающем гробе». Смерти скучно, она устала нас глотать податливых и покорных. А ведь нас на Земле уже 8 миллиардов, и все это придется проглотить. Тяжелая, нудная, механическая работа. Как на конвейере. Время, в котором существует современный мир, это время смерти. В этом времени прошлое, настоящее и будущее уже прошли. Все уже в прошлом, всех уже съели, смерти невыносимо скучно, она зевает.
Время это стихия уничтожения. Мы ведь об этом знаем? Знаем. Время вечно. Мы об этом знаем? Знаем. Значит все что есть – мир и мы сами – все это пройдет? Пройдет. И в чем тогда смысл? Зачем человечество, зачем Россия, зачем мы бились на Чудском озере, на Куликовом поле, в Сталинграде? Зачем сейчас бьемся? Зачем Третий Рим, строительство коммунизма, перестройка, Ельцин-центр, общечеловеческие ценности, права человека, бюджетное правило, комфорт и безопасность? Если все проходит, значит пройдет и настоящее, и будущее. Значит по сути все уже прошло, и тогда зачем нам дергаться и к чему-то стремиться. Зачем рожать детей, которых так же, как и нас, съест «зевающий гроб»? Иоанн Златоуст еще в 4 веке восклицал: «Хватит кормить смерть!» Странный человек. О чем это он? Может быть он имел ввиду, что детей не надо рожать. Тут мы с ним согласны, мы детей перестали рожать. Зачем кормить смерть? Правда наши ученые заявляют, что они готовы штамповать человеческие особи на принтерах. Мрак! Можно еще как-то понять Античность и Средневековье, которые не знали о том, что время вечно, а, следовательно, любое существование абсолютно бессмысленно – от камня до человека. Но с тех пор, как современное человечество научно доказало, что время бесконечно, люди по идее должны массово вешаться и самоистребляться от тоски и бессмысленности бытия. Надо быть полным идиотом, т.е. запретить себе думать, чтобы продолжать жить. Наука это святое, и если она утверждает, что время бесконечно, то первым делом должны застрелиться ученые, думающие о сути времени. Они-то не идиоты. Но они не вешаются и не стреляются. Значит они тоже идиоты? Выходит, что так. И этот вывод научно неопровержим. Каждый ученый, признающий тезис о бесконечности времени, должен тут же застрелиться, и только в этом случае ему можно присваивать кандидатскую или докторскую степень, иначе он не ученый, а идиот и шарлатан. Где у нас застрелившиеся ученые?
Одна из главных причин, порождающих тоску и скуку в душе современного человека, является концепт времени, утвердившийся в качестве само по себе разумеющегося и самопонятного. Время современного мира – мираж, признаваемый за «есть». Форма коллективной одержимости. Концепт, претендующий на онтологический статус, но на деле являющийся миражом.
Пушкин пишет:
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…
Поэзия Пушкина кретериальна, если он не находит смысла в «ходе часов однозвучном», значит его там и нет. А если нет смысла, нет ничего, кроме «жизни мышьей беготни» и ощущения утраты. Кто-то невидимый крадет нашу жизнь. Пушкин говорит о Парках, незримо ткущих нить человеческой жизни. Генрих Гейне описывает Парок в образе трех безобразных старух. Стивен Кинг говорит о Парках, как о «трех маленьких лысых врачах», в чьих руках ключи от нашей судьбы. В «Сцене из Фауста» Пушкин говорит о «зевающем гробе». Смерти скучно, она устала нас глотать податливых и покорных. А ведь нас на Земле уже 8 миллиардов, и все это придется проглотить. Тяжелая, нудная, механическая работа. Как на конвейере. Время, в котором существует современный мир, это время смерти. В этом времени прошлое, настоящее и будущее уже прошли. Все уже в прошлом, всех уже съели, смерти невыносимо скучно, она зевает.
Время это стихия уничтожения. Мы ведь об этом знаем? Знаем. Время вечно. Мы об этом знаем? Знаем. Значит все что есть – мир и мы сами – все это пройдет? Пройдет. И в чем тогда смысл? Зачем человечество, зачем Россия, зачем мы бились на Чудском озере, на Куликовом поле, в Сталинграде? Зачем сейчас бьемся? Зачем Третий Рим, строительство коммунизма, перестройка, Ельцин-центр, общечеловеческие ценности, права человека, бюджетное правило, комфорт и безопасность? Если все проходит, значит пройдет и настоящее, и будущее. Значит по сути все уже прошло, и тогда зачем нам дергаться и к чему-то стремиться. Зачем рожать детей, которых так же, как и нас, съест «зевающий гроб»? Иоанн Златоуст еще в 4 веке восклицал: «Хватит кормить смерть!» Странный человек. О чем это он? Может быть он имел ввиду, что детей не надо рожать. Тут мы с ним согласны, мы детей перестали рожать. Зачем кормить смерть? Правда наши ученые заявляют, что они готовы штамповать человеческие особи на принтерах. Мрак! Можно еще как-то понять Античность и Средневековье, которые не знали о том, что время вечно, а, следовательно, любое существование абсолютно бессмысленно – от камня до человека. Но с тех пор, как современное человечество научно доказало, что время бесконечно, люди по идее должны массово вешаться и самоистребляться от тоски и бессмысленности бытия. Надо быть полным идиотом, т.е. запретить себе думать, чтобы продолжать жить. Наука это святое, и если она утверждает, что время бесконечно, то первым делом должны застрелиться ученые, думающие о сути времени. Они-то не идиоты. Но они не вешаются и не стреляются. Значит они тоже идиоты? Выходит, что так. И этот вывод научно неопровержим. Каждый ученый, признающий тезис о бесконечности времени, должен тут же застрелиться, и только в этом случае ему можно присваивать кандидатскую или докторскую степень, иначе он не ученый, а идиот и шарлатан. Где у нас застрелившиеся ученые?
Вспомним Эвальда Васильевича Ильенкова. Советский философ, ветеран войны, дошедший со своей сорокопяткой до Берлина, Эвальд Ильенков осмелился на бескомпромиссное мышление о природе новоевропейского понимания времени, когда он предлагал взорвать вселенную, чтобы предотвратить ее распад и энтропию и инициировать процесс ее эволюции сызнова. Это по-нашему, это по-русски, это по-воински и это философски. Если уж атеизм, так атеизм. Материализм, так материализм - последовательный и непоколебимый. А не то, что там все эти обещания насчет роста потребностей и чтобы все источники общественного богатства полились на нас полным потоком. Все равно ведь, если мы со всеми нашими достижениями, социальными справедливостями и уровнями благосостояния есть всего лишь случайный прыщ на теле вселенной, а сама вселенная есть не что иное как промельк в бессмысленном потоке времени, так зачем нам обманывать народ. Тогда и Берлин мы взяли напрасно, и в космос слетали напрасно, и БАМ строим непонятно зачем. Но тогда бессмысленно взрывать и саму нашу вселенную, чтобы запустить новый этап ее эволюции. Поняв это Эвальд Васильевич застрелился в 1979 году. Тем самым Ильенков совершил подлинный философский жест, доказав не на словах, а на деле истину материализма. Если мир в основе своей материален, ничего не остается, как пустить себе пулю в висок. Ильенков это настоящий мыслитель, русский человек. Это вам не какой-нибудь новоевропейский Маркс, который так и не решился сказать правду пролетариату о том, что его ждет в результате его исторической победы и торжества коммунизма.
Итак, о природе времени думать нельзя. В современном мире, в Новое время можно жить только в том случае, если ты не думаешь. Задумался – повесился или застрелился. Оптимизм и вера в прогресс возможны только в том случае, если ты законченный идиот. Спасением в парадигме новоевропейского мира является поэтому обыденность, т.е. погруженность в суету мелких забот, когда образ счастливого будущего ограничен максимум ближайшей зарплатой или ожиданием поездки на турецкий курорт. Стоит немного приподнять голову, заглянув за грань ближайшего дня, и ты уже сошел с ума. Время это чернильное пятно, растекающееся на белой скатерти. Сегодняшнее белое завтра станет черным. Поэтому ключевой фигурой современного мира является человек-страус, человек-овца. Не случайно Хайдеггер рассматривает повседневность и обыденность, как способ неаутентичного экзистирования, как бегство от мышления. Современный человек прячется от мышления в обыденность, как в единственно спасительную гавань, а точнее в чулан.
Итак, о природе времени думать нельзя. В современном мире, в Новое время можно жить только в том случае, если ты не думаешь. Задумался – повесился или застрелился. Оптимизм и вера в прогресс возможны только в том случае, если ты законченный идиот. Спасением в парадигме новоевропейского мира является поэтому обыденность, т.е. погруженность в суету мелких забот, когда образ счастливого будущего ограничен максимум ближайшей зарплатой или ожиданием поездки на турецкий курорт. Стоит немного приподнять голову, заглянув за грань ближайшего дня, и ты уже сошел с ума. Время это чернильное пятно, растекающееся на белой скатерти. Сегодняшнее белое завтра станет черным. Поэтому ключевой фигурой современного мира является человек-страус, человек-овца. Не случайно Хайдеггер рассматривает повседневность и обыденность, как способ неаутентичного экзистирования, как бегство от мышления. Современный человек прячется от мышления в обыденность, как в единственно спасительную гавань, а точнее в чулан.
Но что же будет, если он все же решится мыслить, не выходя из чулана, пытаясь преодолеть обыденность и скуку повседневности внутри самой повседневности. Тогда, утверждает Хайдеггер, он станет одержим миражами. И об этом мы говорили в прошлый раз. Почему речь идет о миражах? Потому что вне вечности все является миражем, а вечность преодолена и оставлена современным человеком, как пережиток Средневековья. Для Средневековья вечность вне времени, выше времени, само время является всего лишь инобытием вечности, поэтому время конечно, как и сам мир, в котором господином является время. Для античного и средневекового платонизма время и мир, пребывающий во времени, – сфера доксы, мнения, иллюзий, миражей, греха и погрешностей. Это мир, по словам Платона, «колеблющийся между бытием и небытием», между истиной и ложью. Это мир иронии, согласно Аристотелю. Христианство называет этот мир падшим. В падшем мире нет ничего прочного и определенного, он двулик. Если отвернуться от вечности и принять этот мир всерьез, тогда мы утонем в миражах, не подозревая о том, что это миражи. И тогда нашим господином станет Князь мира сего, Дьявол, Лукавый. Падший мир – сфера доминации бесов, лгунов. Христианство называет падший мир лукавым. Любой закон оборачивается здесь беззаконием. Мир здесь оборачивается войной, благополучие нищетой, счастье страданием. По словам апостола: «когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, … и не избегнут». Войну приближают те, кто громче всех голосит о мире. Одержимые идеей мира – главные виновники войны. Одержимые – те же сумасшедшие, т.е. люди, сошедшие с ума. Ибо умный мир, мир вечности, который они покинули, с которого они сошли в мир доксы, в мир иллюзий и миражей, этот умный мир находится этажом выше. Истинный мир, истинный ум обретается в божественном, а не в падшем мире. А на нашем этаже он устанавливается ковровыми бомбежками. В России громче всех вопят о мире те, кому наплевать на многолетний геноцид, творимый на Донбассе.
Когда новоевропейский человек отворачивается от вечности, он падает во время. И тогда время, которое по сути своей есть иное вечности, становится для него вечным временем. Когда нет вечности, вечностью становится время. Конечное и преходящее становится бесконечным. Время конечно, время временно, оно пройдет, «времени не будет», утверждает христианство. Пожирающая и уничтожающая стихия времени абсолютна, утверждает современный человек. Так рождается концепт вечного времени. Мираж концептуализируется. Умное и логическое привносится в стихию, где нет ума, где только двуличие, лукавство и ирония. Здоровый и вменяемый человек превращается в безумца. Или, чтобы не сойти с ума, прячется в чулан обыденности и повседневности. Если бы Эвальд Ильенков был православным христианином, он бы не застрелился.
Когда новоевропейский человек отворачивается от вечности, он падает во время. И тогда время, которое по сути своей есть иное вечности, становится для него вечным временем. Когда нет вечности, вечностью становится время. Конечное и преходящее становится бесконечным. Время конечно, время временно, оно пройдет, «времени не будет», утверждает христианство. Пожирающая и уничтожающая стихия времени абсолютна, утверждает современный человек. Так рождается концепт вечного времени. Мираж концептуализируется. Умное и логическое привносится в стихию, где нет ума, где только двуличие, лукавство и ирония. Здоровый и вменяемый человек превращается в безумца. Или, чтобы не сойти с ума, прячется в чулан обыденности и повседневности. Если бы Эвальд Ильенков был православным христианином, он бы не застрелился.
Если мы откроем книгу Мирчи Элиаде «Миф о вечном возвращении», мы в ней прочтем, что практически все традиционные общества, известные современной этнографии, исповедовали платонизм. Для них время было не прямой линией, исчезающей в бесконечности, как это видит современность, а кругом. Почему круг? Платон объясняет это так. Идеальным является движение, которое, отличаясь от точки, исходя из нее, остается при этом точкой – круг. Круг это точка в ее инобытии. Время – это подвижный образ вечности. То, что в вечности дано одновременно, во времени существует последовательно, одно за другим, в движении. Мы видим телесными глазами, как солнце движется по небу, но если бы мы смотрели на солнце умными глазами, мы бы увидели круг. И мы бы увидели умное солнце, которое является центром этого круга – вечность. Время – это представитель вечности в мире доксы, в телесном мире. В циклическом времени нет ни начала, ни конца. Вещи исчезают, но они же и возрождаются. Человек умирает, но он же, его нетленный эйдос, воскресает в детях. Смерть это всего лишь переход с периферии круга в центр, из времени в вечность. Евгений Головин говорит, что в такой системе координат смерть равносильна тому, как если подстричь ногти или отрезать прядь волос. Мертвые не менее живы, чем живые. Мертвые – всего лишь инобытие живых, и наоборот.
Христианство разрывает этот блаженный хоровод времени. Точнее будет сказать, оно его не разрывает, а открывает истину о том, что циклическое время, преданное вечности, не устоит и будет разорвано силами зла. В христианскую эпоху заканчивается циклическое время и начинается время истории. История это уже не круг, а отрезок прямой линии, у которого есть начало и конец. Время теперь движется к своему концу, убегая от вечности и все более приближаясь к границе растворения в Ничто. Задача христианина противостоять этому гибельному движению, поворачивая время вспять, к его истоку, к вечности. Когда это сопротивление ослабевает, наступает время Антихриста или Новое время, которое заявляет, что никакой вечности нет, что сопротивляться ничему не надо, что время это не круг и не отрезок, а бесконечная линия, уходящая за горизонт. Остается или стреляться вместе с Ильенковым, или объявлять Консервативную революцию, чем и занята в настоящее время Россия. Смысл великого дела, которым занята сегодня Россия – Консервативная революция. Не примитивный и бессильный консерватизм, цепляющийся за остатки Традиции, а Революция, т.е. лобовая атака на сатанинское войско Антихриста.
Кто бы мог подумать, что один из представителей российской олигархической элиты Евгений Пригожин прилюдно покается перед русским народом, перед Россией за бездарно прожитые 90-е и все свои ресурсы бросит на формирование боевой единицы, в которой, кроме русских, сражаются малороссы, поляки, африканцы, финны и даже бывший американский генерал. Одно дело, когда с врагом сражается народ, но когда на сторону народа переходят бывшие компрадорские элиты… А ведь есть еще и Кадыров. А ведь есть еще и союз Пригожина с Кадыровым.
Дааа!
Где-то четверть века назад вышел очередной номер газеты «Лимонка», газеты запрещенной ныне в России партии, на котором аршинными буквами было выведено: «Не ссы!!! Вступай в НБП!!!»
Сегодня этот призыв звучит иначе. «Не ссы!!! Вступай в ЧВК «Вагнер»!!!» Да здравствует союз новой российской элиты и народа!
Россия поворачивает время истории вспять. Прощай обыденность, прощайте миражи, прощай маниакальная одержимость в чулане. Россия возвращается в вечность.
Наше имя «Вагнер!».
Христианство разрывает этот блаженный хоровод времени. Точнее будет сказать, оно его не разрывает, а открывает истину о том, что циклическое время, преданное вечности, не устоит и будет разорвано силами зла. В христианскую эпоху заканчивается циклическое время и начинается время истории. История это уже не круг, а отрезок прямой линии, у которого есть начало и конец. Время теперь движется к своему концу, убегая от вечности и все более приближаясь к границе растворения в Ничто. Задача христианина противостоять этому гибельному движению, поворачивая время вспять, к его истоку, к вечности. Когда это сопротивление ослабевает, наступает время Антихриста или Новое время, которое заявляет, что никакой вечности нет, что сопротивляться ничему не надо, что время это не круг и не отрезок, а бесконечная линия, уходящая за горизонт. Остается или стреляться вместе с Ильенковым, или объявлять Консервативную революцию, чем и занята в настоящее время Россия. Смысл великого дела, которым занята сегодня Россия – Консервативная революция. Не примитивный и бессильный консерватизм, цепляющийся за остатки Традиции, а Революция, т.е. лобовая атака на сатанинское войско Антихриста.
Кто бы мог подумать, что один из представителей российской олигархической элиты Евгений Пригожин прилюдно покается перед русским народом, перед Россией за бездарно прожитые 90-е и все свои ресурсы бросит на формирование боевой единицы, в которой, кроме русских, сражаются малороссы, поляки, африканцы, финны и даже бывший американский генерал. Одно дело, когда с врагом сражается народ, но когда на сторону народа переходят бывшие компрадорские элиты… А ведь есть еще и Кадыров. А ведь есть еще и союз Пригожина с Кадыровым.
Дааа!
Где-то четверть века назад вышел очередной номер газеты «Лимонка», газеты запрещенной ныне в России партии, на котором аршинными буквами было выведено: «Не ссы!!! Вступай в НБП!!!»
Сегодня этот призыв звучит иначе. «Не ссы!!! Вступай в ЧВК «Вагнер»!!!» Да здравствует союз новой российской элиты и народа!
Россия поворачивает время истории вспять. Прощай обыденность, прощайте миражи, прощай маниакальная одержимость в чулане. Россия возвращается в вечность.
Наше имя «Вагнер!».
АНДРЕЙ ШИШКОВ ВРЕМЯ ГЕРАКЛИТА
Современность под Логосом, понимает то, что происходит в человеческой голове, а традиция – то, что совершается на небе. Если философия, поэзия, религия, имеющие дело с Логосом, являются всего лишь делом нашего сознания, тогда можно спокойно пить чай, лежа на диване, и читать Гегеля или даже пророка Исайю. Но, если Логос имеет отношение к небу, к истории, к божественному, т.е. к тому, от чего не спрячешься, тогда дело обстоит гораздо серьезнее, и у человека с воображением может даже возникнуть легкое беспокойство. А если воображение развито, то может дойти до «мороза по коже». Но поскольку в век айфонов воображение из человека исторгнуто, то всякий разговор о Логосе превращается в большую проблему. Само явление Логоса предполагает, что есть не только говорящий, но и слушающий. Но, чтобы прислушаться к Логосу, надо убрать свои маленькие и ничтожные логосы, которые гуляют в наших головах, надо замолчать. Пророки, если говорят, то не от себя. Пустынники, исихасты просто молчат. Народу, а тем более «населению», а тем более в век тотального звукоизвержения, замолчать трудно. Поэтому на помощь народам посылаются большие и маленькие катастрофы. У Пушкина в «Борисе Годунове» народ замолчал, когда у него на глазах задушили царскую семью. Потом, как мы знаем, началась великая Смута. Но, к сожалению, даже такие экстраординарные меры не всегда помогают. Апостол Иоанн в Апокалипсисе описывает, как люди, непослушные Логосу, проклинают не себя за непослушание, а сам Логос: «И людей жгло — началось настоящее пекло. Люди проклинали Бога, который как хотел мог распорядиться любой пагубой. И не покаялись, не воздали Ему славы… Люди от боли кусали там языки». Правильным отношением к Логосу является состояние ужаса. В «Медном всаднике» бедный Евгений, который намеревался строить свою жизнь, руководствуясь своим маленьким логосом, сошел с ума, когда столкнулся с большим Логосом. Большой Логос становится бичом, когда его не слушают. И сегодня мы видим, как разнообразные маленькие логосы возмущаются при встрече с большим Логосом, открывшимся, как война. Лермонтов понимал больше нашего, он был поэт, он говорил, что Логос рождается из «пламя и света».
Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рожденное слово;
Но в храме, средь боя
И где я ни буду,
Услышав, его я
Узнаю повсюду.
Не кончив молитвы,
На звук тот отвечу,
И брошусь из битвы
Ему я навстречу.
И это единственно правильное отношение к Логосу. Когда из «пламя и света», это очень опасно. Лучше все бросить, даже молитву, и бежать навстречу, не взирая на то, что тебя сожжет. А сожжет при любом исходе. Но, когда навстречу, ты сам причащаешься Логосу, а когда прочь, тогда тебя сжигают как солому.
Современность под Логосом, понимает то, что происходит в человеческой голове, а традиция – то, что совершается на небе. Если философия, поэзия, религия, имеющие дело с Логосом, являются всего лишь делом нашего сознания, тогда можно спокойно пить чай, лежа на диване, и читать Гегеля или даже пророка Исайю. Но, если Логос имеет отношение к небу, к истории, к божественному, т.е. к тому, от чего не спрячешься, тогда дело обстоит гораздо серьезнее, и у человека с воображением может даже возникнуть легкое беспокойство. А если воображение развито, то может дойти до «мороза по коже». Но поскольку в век айфонов воображение из человека исторгнуто, то всякий разговор о Логосе превращается в большую проблему. Само явление Логоса предполагает, что есть не только говорящий, но и слушающий. Но, чтобы прислушаться к Логосу, надо убрать свои маленькие и ничтожные логосы, которые гуляют в наших головах, надо замолчать. Пророки, если говорят, то не от себя. Пустынники, исихасты просто молчат. Народу, а тем более «населению», а тем более в век тотального звукоизвержения, замолчать трудно. Поэтому на помощь народам посылаются большие и маленькие катастрофы. У Пушкина в «Борисе Годунове» народ замолчал, когда у него на глазах задушили царскую семью. Потом, как мы знаем, началась великая Смута. Но, к сожалению, даже такие экстраординарные меры не всегда помогают. Апостол Иоанн в Апокалипсисе описывает, как люди, непослушные Логосу, проклинают не себя за непослушание, а сам Логос: «И людей жгло — началось настоящее пекло. Люди проклинали Бога, который как хотел мог распорядиться любой пагубой. И не покаялись, не воздали Ему славы… Люди от боли кусали там языки». Правильным отношением к Логосу является состояние ужаса. В «Медном всаднике» бедный Евгений, который намеревался строить свою жизнь, руководствуясь своим маленьким логосом, сошел с ума, когда столкнулся с большим Логосом. Большой Логос становится бичом, когда его не слушают. И сегодня мы видим, как разнообразные маленькие логосы возмущаются при встрече с большим Логосом, открывшимся, как война. Лермонтов понимал больше нашего, он был поэт, он говорил, что Логос рождается из «пламя и света».
Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рожденное слово;
Но в храме, средь боя
И где я ни буду,
Услышав, его я
Узнаю повсюду.
Не кончив молитвы,
На звук тот отвечу,
И брошусь из битвы
Ему я навстречу.
И это единственно правильное отношение к Логосу. Когда из «пламя и света», это очень опасно. Лучше все бросить, даже молитву, и бежать навстречу, не взирая на то, что тебя сожжет. А сожжет при любом исходе. Но, когда навстречу, ты сам причащаешься Логосу, а когда прочь, тогда тебя сжигают как солому.
В ареале Среднеземноморья, откуда пошла не только Европа, но и Россия, первым о Логосе начал учить Гераклит. Гераклит, так же, как и Лермонтов, связывает Логос с огнем. Огонь – стихия единящая. Воздух, вода, земля происходят от огня. Земля – остывший огонь. Но периодически огонь вбирает в себя отпущенные им на волю стихии, сжигая их. Мудрость в том, чтобы все знать, как одно. А одно - это огненный Логос, который открывается, как молния. «Многознание уму не научает», - говорил Гераклит. О многом знают маленькие логосы, поэтому они и возмущаются, и сходят с ума при встрече с божественным Логосом. Большой логос воюет с маленькими логосами. «Война – отец всего». Маленькие логосы текут, они непостоянны, они движимы страстью, вожделением, жаждой власти, стремлением к богатству или просто желанием маленького частного счастья, чтобы была зарплата, дача, машина… Но все это текучка, говорит Гераклит, «все течет», все утекает сквозь пальцы. Текучка – синоним времени. Глядя на маленькие логосы, забывших о Логосе большом, Гераклит плакал: «Ослы золоту предпочли солому». Сенека о Гераклите: «Гераклит всякий раз, как выходил из дому и видел вокруг себя столько скверно живущих, а точнее сказать скверно гибнущих людей, начинал плакать и жалеть всех попадавшихся ему навстречу прохожих, даже если они были веселы и счастливы». Гераклит из своего 2,5 –тысячелетнего далека думал о нас, плакал о соломе. Все мы строим маленькие иллюзорные планы относительно своего будущего, но всех нас ждет Логос. Золото в будущем встретится с Золотом, солома с Огнем. «Все обменивается на огонь, и огонь -- на все, подобно тому, как золото на товары, а товары на золото». Огонь не страшен тому, кто при жизни смог стать огнем и сжег свою солому, обменял ее на золото. Симеон Новый Богослов через 1,5 тыс. лет после Гераклита будет молиться: «Огневи причащаюся. Трава сый». Виктор Цой совсем недавно пел: «Не остаться в этой траве, высокая в небе звезда Зовёт меня в путь». Траву надо выкашивать, а солому сжигать, чтобы добраться до их золотого эквивалента, до Звезды, которая зовет. Золото на небе и в человеке одно и то же. Логос это то, что роднит человека с богами, говорит Гераклит, он «один и тот же» у смертного и у бессмертного, «боги это бессмертные люди, а люди это смертные боги». Впоследствии Хайдеггер, написавший книгу о Гераклите, скажет, почему человек не желает понять и увидеть того, что он «смертный бог», что он внутри самого себя причастен небу и вечности. Человека останавливает, скажет Хайдеггер, «угрожаемость самого себя». Его останавливает «трусость перед ужасом», который он несет в самом себе – страх перед собственным бытием, чреватым смертью. Человек изо всех сил держится за время, за траву, за солому, за глину, из которой слеплено его земное существо. Все его жизненные стратегии, его ничтожные логосы вращаются вокруг соломы. Человек продлевает себя во времени сколько может. Каждое мгновение его жизни приурочено к тому или иному сущему. Он не может одновременно быть здесь и там, время это последовательность – сначала то, потом это, сначала сходил на работу, потом на футбол, потом посмотрел телевизор, потом съел мороженое. Если представить, что твое время бесконечно, его тебе все равно не хватит, потому что все попробовать и все оббежать, и везде успеть ты не в силах. Мир сущего это дурная бесконечность. Отсюда нехватка времени, его всегда не хватает и хватить не может. Наконец, тебе может все просто надоесть - ты все попробовал, везде, где можно успел, тебе все осточертело. Тогда, чтобы ты не скучал, твои потребности начинают искусственно производить и умножать, из тебя делают «машину желаний», которую должна обслуживать колоссальная социальная машина. Маркс обещал, что при коммунизме все потребности будут удовлетворены. СССР погиб, потому что не смог удовлетворить наши постоянно растущие потребности. Вот-вот рухнет Евросоюз. По той же причине. Эрнст Юнгер говорит: «Пока всё в порядке, в кране есть вода, а в розетке ток. Если жизнь и собственность окажутся в опасности, телефон волшебным образом призовёт на помощь пожарных и полицию.
❤1
Большая опасность скрыта в том, что человек слишком сильно на эту помощь полагается, и потому оказывается беспомощным, когда она не приходит. За любой комфорт нужно расплачиваться. Положение домашнего животного влечёт за собой положение убойного скота». Тут средневековый человек сказал бы, что грядет Антихрист. Любопытные люди иногда спрашивают, откуда Святые Отцы первых веков христианства могли знать о том, чем все у нас закончится. На это можно ответить только одно: природа времени, удаляющегося от вечности, от Логоса, была открыта уже Гераклиту. А тем более Платону, Аристотелю и отцам Церкви, которые тоже были греками. Время определяется через иное, через вечность, если вечности нет, то и времени нет.
В линейном времени, в котором мы живем, нет будущего. Будущее предполагает конец, а наше время бесконечно. Какая разница сколько ты мороженых съел и сколько лет прожил – 10 или 10000000, или ты живешь бесконечно, линейное время устроено так, что оно никогда ни к чему ни придет, оно бесцельно. Тот, кто находится в линейном времени нигде не находится. Он не в состоянии себя найти. У него нет ни прошлого, ни будущего, его разрывает пустота. Позади него и перед ним простирается дурная бесконечность. Это как поставить столб, а потом еще один, еще и еще, но все это будет один и тот же столб. Но и сам этот столб будет разорван пустотой.
Илья Кормильцев, автор текстов для группы «Наутилус Помпилиус» писал лет 15 назад: «Вакуум - это отсутствие Будущего, именно такого, с большой буквы, поскольку у пустоты Будущего нет. То, что в конце 70-х казалось артистическим позерством панк-рокеров, в нулевые годы стало расхожей банальностью. Будущего нет. Такого отсутствия проектов будущего мир не знавал довольно давно - не возьмусь сказать, насколько давно. Отсутствие мало-мальски внятных проектов Будущего заставляет людей хвататься за настоящее, как утопающий хватается за спасительный плотик».
Ускоряющийся маятник времени – свидетельство того, что различие между одним «теперь» и другим «теперь» исчезает, все «теперь» сливаются в одну сплошную неструктурированную линию. Нет разницы между вчера и сегодня, между раньше и позже. Время исчезает, наступает безвременье. Сегодня бессмысленно писать письма друг другу или вести ежедневные дневниковые записи по примеру отцов. Писать не о чем. Вчера смотрел в экран, сегодня смотрел в экран, завтра… Время перестает наполняться событиями, потому что событий нет, все одно и то же. Событие это, когда хотя бы немного из ряда вон. Ненаполненное время – время тюрьмы. Время закончилось, потому что исчезло его наполнение. Казалось, только вчера родился, а уже умирать. Современную жизнь становится все труднее отличить от смерти, в которой тоже ничего не происходит.
В линейном времени, в котором мы живем, нет будущего. Будущее предполагает конец, а наше время бесконечно. Какая разница сколько ты мороженых съел и сколько лет прожил – 10 или 10000000, или ты живешь бесконечно, линейное время устроено так, что оно никогда ни к чему ни придет, оно бесцельно. Тот, кто находится в линейном времени нигде не находится. Он не в состоянии себя найти. У него нет ни прошлого, ни будущего, его разрывает пустота. Позади него и перед ним простирается дурная бесконечность. Это как поставить столб, а потом еще один, еще и еще, но все это будет один и тот же столб. Но и сам этот столб будет разорван пустотой.
Илья Кормильцев, автор текстов для группы «Наутилус Помпилиус» писал лет 15 назад: «Вакуум - это отсутствие Будущего, именно такого, с большой буквы, поскольку у пустоты Будущего нет. То, что в конце 70-х казалось артистическим позерством панк-рокеров, в нулевые годы стало расхожей банальностью. Будущего нет. Такого отсутствия проектов будущего мир не знавал довольно давно - не возьмусь сказать, насколько давно. Отсутствие мало-мальски внятных проектов Будущего заставляет людей хвататься за настоящее, как утопающий хватается за спасительный плотик».
Ускоряющийся маятник времени – свидетельство того, что различие между одним «теперь» и другим «теперь» исчезает, все «теперь» сливаются в одну сплошную неструктурированную линию. Нет разницы между вчера и сегодня, между раньше и позже. Время исчезает, наступает безвременье. Сегодня бессмысленно писать письма друг другу или вести ежедневные дневниковые записи по примеру отцов. Писать не о чем. Вчера смотрел в экран, сегодня смотрел в экран, завтра… Время перестает наполняться событиями, потому что событий нет, все одно и то же. Событие это, когда хотя бы немного из ряда вон. Ненаполненное время – время тюрьмы. Время закончилось, потому что исчезло его наполнение. Казалось, только вчера родился, а уже умирать. Современную жизнь становится все труднее отличить от смерти, в которой тоже ничего не происходит.
Пора возвращаться спасительному и «ужасному» Логосу с большой буквы, и он возвращается. «Война отец всего, одних она делает свободными, других рабами». На войне умирают и те, и другие, но одни умирают ради того, чтобы стать огнем, другие, чтобы как можно дольше оставаться соломой, погружаясь в вечную смерть и удовлетворение своих все более растущих потребности. Смерть спасительна, говорит Аристотель, она не позволяет тем, кто сбивается с цели и отпадает от Логоса, разлагаться и гнить до бесконечности. Облегчением для наших братьев малороссов является их одержимость миражом – концептом национального государства. Облегчением в том смысле, что так им легче умирать. «Слава нации, смерть врагам»! Враги это мы, это русские. Разумеется, в национальном государстве вообще нет ничего национального, особенного, уникального, ни на вершок, ни на йоту. Вся идеология, вся «национальная» символика украинцев целиком заимствована у германцев времен «Третьего Рейха», в свою очередь в нацистской германской идеологии тоже не было ничего германского, народного. «Все современные национализмы походят друг на друга, как две капли воды», - справедливо замечает Бердяев. Идея национального государства это новоевропейский абстрактный концепт, концептуализированный мираж, суть которого вовсе не в том, чтобы быть национальным. Хотите быть национальными – развивайте культуру, выращивайте поэтов и философов. Но нет. Оказывается, суть национального в том, чтобы убивать русских, включая их детей. Национализм это та же солома, только собранная в большой веник. Коллективная солома. Коллективной соломе легче бороться за удовлетворение растущих потребностей, за «рынки сбыта и источники сырья». Когда украинцы убьют всех русских, их пустят в европейский «рай», и они станут, как все. Разумеется, те, кто случайно останется в живых, т.е. превратятся в «живых мертвецов». Когда Петр Чаадаев говорит, что единственная смерть это духовная смерть, что, когда человек умирает для духа, он превращается в живого мертвеца, он, таким образом, повторяет Гераклита. Читаем у Гераклита: «Всё, что мы видим наяву, — смерть», мертвая жизнь, время, отпавшее от вечности, солома. Человек «вспыхивает к жизни, умерев». Жив тот, кто в Логосе, кто в Духе. Поэтому Гераклит и плачет, что не видит таковых.
Огонь Логоса наше спасение. Все, что «мы видим наяву», закончится смертью, но смерть должна исчезнуть. Поэтому не надо ждать. «Конечное должно стремиться к своему концу», - говорит гераклитовец Хайдеггер. Следует «заступить за смерть» прямо сейчас, не дожидаясь, когда тебя настигнет «околевание». Следует изъять себя из соломы до того, как она пойдет под нож. Заранее, до нашей физической смерти, говорит Хайдеггер, следует изъять свою конечность, свое наличие, свою соломенность, чтобы она не загораживала нас от вечности. Только тогда мы сможем преодолеть одержимость мелкими, ничтожными логосами, судьба которых в том, чтобы пойти в топку божественному Логосу.
Огонь Логоса наше спасение. Все, что «мы видим наяву», закончится смертью, но смерть должна исчезнуть. Поэтому не надо ждать. «Конечное должно стремиться к своему концу», - говорит гераклитовец Хайдеггер. Следует «заступить за смерть» прямо сейчас, не дожидаясь, когда тебя настигнет «околевание». Следует изъять себя из соломы до того, как она пойдет под нож. Заранее, до нашей физической смерти, говорит Хайдеггер, следует изъять свою конечность, свое наличие, свою соломенность, чтобы она не загораживала нас от вечности. Только тогда мы сможем преодолеть одержимость мелкими, ничтожными логосами, судьба которых в том, чтобы пойти в топку божественному Логосу.
Два слова о России. Наиболее приближенная к Логосу часть нашего совместного существования – государство. Российские элиты рискуют больше других, поскольку от них зависит судьба многих. Согласно всем известным с незапамятных времен пророчествам, именно элиты, несоответствующие своему призванию, горят при встрече с Логосом в самых страшных кругах ада. Есть такое подозрение, что часть нашей российской элиты одержима миражем денег. На деньги можно купить любую солому, какую только можно пожелать. Отсюда вывод. Легальным и безболезненным образом решить проблему российских элит можно в течении одного месяца. Сразу признаем, что это не эксклюзивная идея, нечто подобное в свое время предлагал сделать Константин Леонтьев. Надо выключить весь эфир, убрать всю рекламу, все аппараты массового говорения, всех соловьевых, норкиных, шейниных и оставить только Логос. Логос – лучший эксперт. Заседания Госдумы и Правительства, а они должны быть многочасовыми, с утра и до самого вечера, и транслироваться по телевидению, чтобы все могли за ними наблюдать, эти заседания должны проходить в режиме повторяющегося зачитывания двух «логосных изречений». С 10.00 до 22.00. И тогда мы увидим много интересного.
Первое изречение от пророка Исайи: «Горе тем, которые постановляют несправедливые законы и пишут жестокие решения, чтобы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа Моего, чтобы вдов сделать добычею своею и ограбить сирот. И что вы будете делать в день посещения, когда придет гибель издалека? К кому прибегнете за помощью»? (Ис.10)
Второе от Михаила Лермонтова:
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!
Через месяц, все, кто выдержат это испытание, скажут нам, что они были не правы, что наше будущее не в коммунизме, не в глобализме, не в суверенной демократии и не на Канарах. Что ннаше будущее за гранью смерти. Что избегнуть встречи с Логосом не дано никому. Что все мы так или иначе солома, поэтому нам надлежит бояться Логоса. Что Страх Божий начало премудрости.
Первое изречение от пророка Исайи: «Горе тем, которые постановляют несправедливые законы и пишут жестокие решения, чтобы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа Моего, чтобы вдов сделать добычею своею и ограбить сирот. И что вы будете делать в день посещения, когда придет гибель издалека? К кому прибегнете за помощью»? (Ис.10)
Второе от Михаила Лермонтова:
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!
Через месяц, все, кто выдержат это испытание, скажут нам, что они были не правы, что наше будущее не в коммунизме, не в глобализме, не в суверенной демократии и не на Канарах. Что ннаше будущее за гранью смерти. Что избегнуть встречи с Логосом не дано никому. Что все мы так или иначе солома, поэтому нам надлежит бояться Логоса. Что Страх Божий начало премудрости.
АНДРЕЙ ШИШКОВ «СТАНЬТЕ, КАК ДЕТИ»
Когда перед смертью человек вспоминает то чистое и настоящее, что было в его жизни, он это не нарочно вспоминает, а ему само вспоминается. Но чтобы вспомнилось «то самое», не обязательно умирать на войне или в больнице, можно умереть иначе. Надо выбросить из души все, чем она обременена, замолчать для мира, вслушаться в душу и попытаться вспомнить то, что для нее рай. И тогда он вспомнится или не вспомнится.
И вижу я себя ребенком, и кругом
Родные всё места: высокий барский дом
И сад с разрушенной теплицей;
Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится — и встают
Вдали туманы над полями.
Где находится поэт Лермонтов, когда в нем просыпается это воспоминание? А оно само просыпается почти без его участия. Он находится в Царствии Небесном, а точнее в его преддверии. И то место, где он находится, является его будущим. Оно, разумеется, является и прошлым, и настоящим, ведь, вспомнив о нем, он в него пришел и в нем прямо сейчас находится. Но важнее всего то, что это место ждет его в будущем. Но его ждет не только то, что он видит в первом воспоминании. Далее уже в мире детства, куда его унесло первое воспоминание, ему открывается мир вечности в образе прекрасной женщины «С глазами, полными лазурного огня, С улыбкой розовой, как молодого дня За рощей первое сиянье». Причем, этот второй мир сам нисходит на него, «теснит» его грудь помимо его воли. И первое и второе воспоминания приходят почти непроизвольно. И это второе воспоминание внутри первого тоже ждет поэта в будущем. Первое воспоминание пришло, чтобы открылось второе. Дмитрий Мережковский и Вяч. Иванов утверждали, что Лермонтову открылся образ Софии, Вечной Женственности, Вечного Материнства. Если перейти на язык православной традиции, очевидно, что речь идет о Богородице.
Когда лермонтовский Демон встречает Тамару, он видит в ней не столько ее внешнюю красоту, сколько «детское»: «И улыбается она, / Веселья детского полна», «свободы резвое дитя». Обращаясь к Тамаре, Демон называет ее: «Дитя». Эпитет «детский» - один из самых частых в поэзии Лермонтова, и, как отмечает Розанов, этот эпитет у поэта «в применении ко взрослым всегда служит в похвалу им». В одной из ранних редакций поэмы читаем:
Как демон, хладный и суровый,
Я в мире веселился злом,
Обманы были мне не новы,
И яд был на́ сердце моем;
Теперь, как мрачный этот Гений,
Я близ тебя опять воскрес
Для непорочных наслаждений,
И для надежд, и для небес.
Дитя – ангелическое начало, ведущее нас к Небу. Через «детское» в человеке открываются высшие миры. Но «дитя» невозможно открыть в себе произвольно, оно или спасено нами, или утеряно, оно просыпается или не просыпается. Рейнские мистики учат о «третьем человеке», живущем в каждом из нас. Блаженный Августин говорит об «интимном человеке», «гомо интимус».
В каждом человеке существует три человека, учит Иоганн Таулер. Подобно тому, как существует триада: дух, душа, тело. Первого, телесного человека Таулер уподобляет ослу. Осел руководствуется внешними чувствами, верит в незыблемость окружающего мира, он живет внешним и обращен вовне. И только он способен видеть себя в зеркале. Когда мы смотрим в зеркало, мы видим осла. Второй человек это человек внутренний или разумный. Но, говорит Таулер, существует ещё третий человек, который скрыт внутри второго человека. Это тайный, апофатический человек, «тварное ничто», «тьма превысшая света». Но Бог тоже апофатичен, тоже неприступен, он тоже «тьма превысшая света», следовательно глубина Бога и глубина человека близки друг другу. Дитрих фон Фрайберг называет эту глубинную инстанцию в человеке «имаго» или образом Божиим. Эти три человека в каждом из нас, согласно Таулеру, постоянно воюют. Цель в том, чтобы второй и третий служили третьему. Чтобы третий вел первых двух. Чтобы третий мог въехать на осле в Иерусалим.
Когда перед смертью человек вспоминает то чистое и настоящее, что было в его жизни, он это не нарочно вспоминает, а ему само вспоминается. Но чтобы вспомнилось «то самое», не обязательно умирать на войне или в больнице, можно умереть иначе. Надо выбросить из души все, чем она обременена, замолчать для мира, вслушаться в душу и попытаться вспомнить то, что для нее рай. И тогда он вспомнится или не вспомнится.
И вижу я себя ребенком, и кругом
Родные всё места: высокий барский дом
И сад с разрушенной теплицей;
Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится — и встают
Вдали туманы над полями.
Где находится поэт Лермонтов, когда в нем просыпается это воспоминание? А оно само просыпается почти без его участия. Он находится в Царствии Небесном, а точнее в его преддверии. И то место, где он находится, является его будущим. Оно, разумеется, является и прошлым, и настоящим, ведь, вспомнив о нем, он в него пришел и в нем прямо сейчас находится. Но важнее всего то, что это место ждет его в будущем. Но его ждет не только то, что он видит в первом воспоминании. Далее уже в мире детства, куда его унесло первое воспоминание, ему открывается мир вечности в образе прекрасной женщины «С глазами, полными лазурного огня, С улыбкой розовой, как молодого дня За рощей первое сиянье». Причем, этот второй мир сам нисходит на него, «теснит» его грудь помимо его воли. И первое и второе воспоминания приходят почти непроизвольно. И это второе воспоминание внутри первого тоже ждет поэта в будущем. Первое воспоминание пришло, чтобы открылось второе. Дмитрий Мережковский и Вяч. Иванов утверждали, что Лермонтову открылся образ Софии, Вечной Женственности, Вечного Материнства. Если перейти на язык православной традиции, очевидно, что речь идет о Богородице.
Когда лермонтовский Демон встречает Тамару, он видит в ней не столько ее внешнюю красоту, сколько «детское»: «И улыбается она, / Веселья детского полна», «свободы резвое дитя». Обращаясь к Тамаре, Демон называет ее: «Дитя». Эпитет «детский» - один из самых частых в поэзии Лермонтова, и, как отмечает Розанов, этот эпитет у поэта «в применении ко взрослым всегда служит в похвалу им». В одной из ранних редакций поэмы читаем:
Как демон, хладный и суровый,
Я в мире веселился злом,
Обманы были мне не новы,
И яд был на́ сердце моем;
Теперь, как мрачный этот Гений,
Я близ тебя опять воскрес
Для непорочных наслаждений,
И для надежд, и для небес.
Дитя – ангелическое начало, ведущее нас к Небу. Через «детское» в человеке открываются высшие миры. Но «дитя» невозможно открыть в себе произвольно, оно или спасено нами, или утеряно, оно просыпается или не просыпается. Рейнские мистики учат о «третьем человеке», живущем в каждом из нас. Блаженный Августин говорит об «интимном человеке», «гомо интимус».
В каждом человеке существует три человека, учит Иоганн Таулер. Подобно тому, как существует триада: дух, душа, тело. Первого, телесного человека Таулер уподобляет ослу. Осел руководствуется внешними чувствами, верит в незыблемость окружающего мира, он живет внешним и обращен вовне. И только он способен видеть себя в зеркале. Когда мы смотрим в зеркало, мы видим осла. Второй человек это человек внутренний или разумный. Но, говорит Таулер, существует ещё третий человек, который скрыт внутри второго человека. Это тайный, апофатический человек, «тварное ничто», «тьма превысшая света». Но Бог тоже апофатичен, тоже неприступен, он тоже «тьма превысшая света», следовательно глубина Бога и глубина человека близки друг другу. Дитрих фон Фрайберг называет эту глубинную инстанцию в человеке «имаго» или образом Божиим. Эти три человека в каждом из нас, согласно Таулеру, постоянно воюют. Цель в том, чтобы второй и третий служили третьему. Чтобы третий вел первых двух. Чтобы третий мог въехать на осле в Иерусалим.
Первое, что мы видим во времени есть движение. Все течет. Но ведь не просто течет. Течет всегда что-то. Следовательно, в течении присутствует какая-то форма. Чистое течение, чистое движение недействительно, оно есть всего лишь возможность, говорит Аристотель. Да, время есть движение, течение, но в этом течении что-то возникает и исчезает, что-то в нем всегда есть, и это «что-то» его оформляет, делает его тем или иным сущим. Движется всегда что-то – вода, дерево, осел, человек. Время это не просто движение, а всегда движение какой-то определенной формы. Это же совершенно очевидно. Но тогда отсюда следует совершенно сногсшибательный вывод. А именно, времени, как абсолютной и независимой от вещей формы не существует. То есть, времени, как его понимает новоевропейское сознание, такого времени нет. То понимание времени, которое нам навязано усилиями Галилея и Ньютона, есть ничто иное как мираж. Концепт времени, как абсолютной и внешней вещам формы, такой концепт есть, а времени, которое бы соответствовало этому концепту нет. Нет однородного, беспощадного, холодного, подчиняющегося движению маятника времени, которое течет и течет неизвестно откуда и куда. «Было бы просто глупо понимать время в стиле новоевропейского физического, т. е. однородного и бесконечного, пустого и темного времени», - говорит Лосев. Пушкин усиливался понять природу этого беспощадного времени, прислушиваясь к «тиканью» часов и не понял. Глупое понятно только для глупого.
Но если нет абсолютного времени, значит времен много. Все движется, все течет, но внутри яблони оно течет так, а внутри зайца эдак. Нет такого, чтобы заяц жил всего лишь в промежутке времени, которое после его исчезновения пойдет куда-то дальше. Нет, оно никуда не пойдет, оно на этом закончится. Но если после первого зайца двинется другой заяц, время опять пойдет. Если кому-то интересно, по механическим или природным часам можно отмерить, сколько протянет тот или иной заяц, но время принадлежит вовсе не эти часам, как нас в этом убеждает тот же Ньютон, время принадлежит только зайцу, а часы это всего лишь инструмент измерения времени. При этом сам заяц не способен измерить свое время, способность мерить принадлежит только разумной душе, т.е. душе, которая доросла, если вернуться к рейнским мистика, до уровня «второго человека». «Если же по природе ничто не способно считать кроме души и разума души, то без души не может существовать время», - говорит Аристотель. Число приходит из умного начала души. Уберите число, и не будут ни годов, ни дней, ни минут, ни секунд. Часы на стене могут сколько угодно тикать, но, если нет души, то движение часовой стрелки не будет иметь ни малейшего отношения к времени. Крутится себе и крутится, движется и движется. Собаки и коты смотрят на настенные ходики, но для них это просто забавная игрушка. Всегда можно посчитать, сколько годовых или дневных циклов длится та или иная вещь. Но годовой цикл не был бы мерой времени, если бы душа не умела считать. «Оттого время и кажется движением сферы, что этим движением измеряются прочие движения и время измеряется им же», - говорит Аристотель.
Время это область умной души. Для камня нет времени, так же как и для зайца, его душа неразумна. «Если же по природе ничто не способно считать кроме души и разума души, то без души не может существовать время», - говорит Аристотель. Время существует только для человека и внутри человека. Заяц не умеет считать, для него каждый новый день это тот же самый день. Тот, кто не умеет считать, видит одно и то же, он не знает, что время течет. Течение времени открыто только через счет.
Но если нет абсолютного времени, значит времен много. Все движется, все течет, но внутри яблони оно течет так, а внутри зайца эдак. Нет такого, чтобы заяц жил всего лишь в промежутке времени, которое после его исчезновения пойдет куда-то дальше. Нет, оно никуда не пойдет, оно на этом закончится. Но если после первого зайца двинется другой заяц, время опять пойдет. Если кому-то интересно, по механическим или природным часам можно отмерить, сколько протянет тот или иной заяц, но время принадлежит вовсе не эти часам, как нас в этом убеждает тот же Ньютон, время принадлежит только зайцу, а часы это всего лишь инструмент измерения времени. При этом сам заяц не способен измерить свое время, способность мерить принадлежит только разумной душе, т.е. душе, которая доросла, если вернуться к рейнским мистика, до уровня «второго человека». «Если же по природе ничто не способно считать кроме души и разума души, то без души не может существовать время», - говорит Аристотель. Число приходит из умного начала души. Уберите число, и не будут ни годов, ни дней, ни минут, ни секунд. Часы на стене могут сколько угодно тикать, но, если нет души, то движение часовой стрелки не будет иметь ни малейшего отношения к времени. Крутится себе и крутится, движется и движется. Собаки и коты смотрят на настенные ходики, но для них это просто забавная игрушка. Всегда можно посчитать, сколько годовых или дневных циклов длится та или иная вещь. Но годовой цикл не был бы мерой времени, если бы душа не умела считать. «Оттого время и кажется движением сферы, что этим движением измеряются прочие движения и время измеряется им же», - говорит Аристотель.
Время это область умной души. Для камня нет времени, так же как и для зайца, его душа неразумна. «Если же по природе ничто не способно считать кроме души и разума души, то без души не может существовать время», - говорит Аристотель. Время существует только для человека и внутри человека. Заяц не умеет считать, для него каждый новый день это тот же самый день. Тот, кто не умеет считать, видит одно и то же, он не знает, что время течет. Течение времени открыто только через счет.
❤1
Это трудный момент для современного сознания, воспитанного в ньютонианской парадигме понимания времени. Благодаря счету мы всего лишь видим время, но мы еще не знаем, что это такое. Счет это всего лишь количество, а вопрос о сути времени связан с качеством. А качество открывается нам не через счет времени, а мгновенно. Оно вообще раньше счета и не зависит от него. Вот дерево, вот заяц, вот осел. Все они текут, все временны, но все это по-разному оформленное время, все это качественно разные времена. Качественно! Пока не пришел Ньютон, пока человек не уверился в том, что время абсолютно и однородно, он жил в разных временах. Мгновение, в котором человек видит качество, оно раньше счета. Человек видит мир и все что в нем есть мгновенно. Не время, как текучка, не время, как счет, размыкает мир, а время, как мгновение. Мгновение – суть времени. Мгновение ока открывает разные качества и разнокачественные времена. Все течет, все движется, все временно, все возникает и исчезает, но все течет по-разному в зависимости от формы движения. Время неоднородно. Но все, что течет в своем вневременном качестве открывается мгновенно. Согласно Платону, качество это идея вещи, согласно Аристотелю – форма. Начало времени вне времени, раньше времени.
А что же человек? Человек за границей всех особенных и специфических качеств. Он больше их всех, он впереди самого себя. Но где у него это «впереди»? Ньютон понимает движение, как перемещение вовне. Но главные движения происходят в душе, внутри. Дерево растет, заяц жует и бежит, человек любит и плачет. Внешнее в одушевленных вещах есть всего лишь проявление внутреннего. Главное движение совершается внутри, в душе. Куда движется человек? Аристотель говорит, что, если идущий переместился из точки А в точку В, движение еще не совершено, поскольку не завершена его форма, его идея, его качество. Для Ньютона это уже движение, а для Аристотеля нет. Если человек прошел полпути и не достиг цели, когда не достигнуто «то-ради-чего» движения, тогда движение, а с ним и время жизни потеряно. Если человек не пришел к своей сути, к самому себе, к тому ради чего он шел, он потерял время, а, следовательно, саму свою жизнь. Вот его хоронят, вот собрались люди, а в прощальном слове сказать нечего. Зачем он приходил? Да, он успел побывать тридцать три раза в Анталии, вырос до начальника склада, а может быть до министра, успел поменять пять жен, имел три квартиры и особняк. А сказать о нем нечего. Главное движение, совершаемое человеком то, которое внутри. Это когда первый человек, он же осел, восходит ко второму, а второй к третьему. А третий закрыт, он «тьма превысшая света». Чтобы достучаться до него, надо пробудить в себе «дитя», ангельское, «то-ради-чего» движения.
Исаак Сирин в «Словах подвижнических»: «Не говори пред Богом чего-либо от знания, но мыслями младенческими приближайся к Нему и ходи пред Ним, чтобы сподобиться тебе того отеческого промышления, какое отцы имеют о детях своих, младенцах. Сказано: «храняй младенцы Господь».
А что же человек? Человек за границей всех особенных и специфических качеств. Он больше их всех, он впереди самого себя. Но где у него это «впереди»? Ньютон понимает движение, как перемещение вовне. Но главные движения происходят в душе, внутри. Дерево растет, заяц жует и бежит, человек любит и плачет. Внешнее в одушевленных вещах есть всего лишь проявление внутреннего. Главное движение совершается внутри, в душе. Куда движется человек? Аристотель говорит, что, если идущий переместился из точки А в точку В, движение еще не совершено, поскольку не завершена его форма, его идея, его качество. Для Ньютона это уже движение, а для Аристотеля нет. Если человек прошел полпути и не достиг цели, когда не достигнуто «то-ради-чего» движения, тогда движение, а с ним и время жизни потеряно. Если человек не пришел к своей сути, к самому себе, к тому ради чего он шел, он потерял время, а, следовательно, саму свою жизнь. Вот его хоронят, вот собрались люди, а в прощальном слове сказать нечего. Зачем он приходил? Да, он успел побывать тридцать три раза в Анталии, вырос до начальника склада, а может быть до министра, успел поменять пять жен, имел три квартиры и особняк. А сказать о нем нечего. Главное движение, совершаемое человеком то, которое внутри. Это когда первый человек, он же осел, восходит ко второму, а второй к третьему. А третий закрыт, он «тьма превысшая света». Чтобы достучаться до него, надо пробудить в себе «дитя», ангельское, «то-ради-чего» движения.
Исаак Сирин в «Словах подвижнических»: «Не говори пред Богом чего-либо от знания, но мыслями младенческими приближайся к Нему и ходи пред Ним, чтобы сподобиться тебе того отеческого промышления, какое отцы имеют о детях своих, младенцах. Сказано: «храняй младенцы Господь».
Человек – это не представитель отряда приматов, не министр, не инженер, не бухгалтер, не буржуа, не пролетарий. Человек больше любой своей качественной определенности. Человеку нет необходимости длить себя во времени, продлевая тем самым свою ограниченность. Он может мгновенно попасть в то место, где времени нет по той простой причине, что это место вмещает все время. Когда достигнута цель движения, когда исчерпана его форма, двигаться больше некуда. Но, чтобы время остановилось, эта цель должна быть предельной. На пути к цели приходится преодолевать искушения иными целями, конечными, неподобающими человеку. Путь к предельной цели и мгновенен, и тернист. Мало пробудить в себе младенца, его еще надо сберечь. Иначе он погибнет, и тогда в конце твоего времени, в будущем тебя будет ждать кто-то другой. Свою суть надо донести. Третий человек это наша «внутренняя форма», которую Аристотель определяет, как энергию движения. Энергия исполняет движение, замыкает прошлое и будущее в одно целое. Детское, чистое, ангельское, непоруганное в человеке это то, что Августин называет настоящим прошлого, настоящим нынешнего и настоящим будущего. Когда одно настоящее в прошлом, нынешнем и будущем, это и есть полнота времени. Все, что вне этого настоящего, все наши движения, оскверняющие его и изменяющие ему, будут смыты временем и преданы забвенью. Когда мы пытаемся протянуть в будущее наши мелкие и ничтожные цели, убивающие настоящее, надо понимать, что такое будущее уже прошло, оно заранее стерто и забыто. Настоящее, подлинное, непреходящее будущее, наш третий человек рядом, оно ближе близкого. В нем время завершается, времени больше некуда течь. Цель достигнута. Ты почти ангел. В твоей жизни больше ничего не произойдет, потому что главное в ней уже произошло. Тебе больше не надо ничего делать, кроме как держаться за своего ангела.
Пушкин так описал своего собственного демона, преображенного своим собственным ангелом:
В дверях эдема ангел нежный
Главой поникшею сиял,
А демон мрачный и мятежный
Над адской бездною летал.
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал
И жар невольный умиленья
Впервые смутно познавал.
«Прости, — он рек, — тебя я видел,
И ты недаром мне сиял:
Не все я в небе ненавидел,
Не все я в мире презирал».
Пушкин так описал своего собственного демона, преображенного своим собственным ангелом:
В дверях эдема ангел нежный
Главой поникшею сиял,
А демон мрачный и мятежный
Над адской бездною летал.
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал
И жар невольный умиленья
Впервые смутно познавал.
«Прости, — он рек, — тебя я видел,
И ты недаром мне сиял:
Не все я в небе ненавидел,
Не все я в мире презирал».