Большая опасность скрыта в том, что человек слишком сильно на эту помощь полагается, и потому оказывается беспомощным, когда она не приходит. За любой комфорт нужно расплачиваться. Положение домашнего животного влечёт за собой положение убойного скота». Тут средневековый человек сказал бы, что грядет Антихрист. Любопытные люди иногда спрашивают, откуда Святые Отцы первых веков христианства могли знать о том, чем все у нас закончится. На это можно ответить только одно: природа времени, удаляющегося от вечности, от Логоса, была открыта уже Гераклиту. А тем более Платону, Аристотелю и отцам Церкви, которые тоже были греками. Время определяется через иное, через вечность, если вечности нет, то и времени нет.
В линейном времени, в котором мы живем, нет будущего. Будущее предполагает конец, а наше время бесконечно. Какая разница сколько ты мороженых съел и сколько лет прожил – 10 или 10000000, или ты живешь бесконечно, линейное время устроено так, что оно никогда ни к чему ни придет, оно бесцельно. Тот, кто находится в линейном времени нигде не находится. Он не в состоянии себя найти. У него нет ни прошлого, ни будущего, его разрывает пустота. Позади него и перед ним простирается дурная бесконечность. Это как поставить столб, а потом еще один, еще и еще, но все это будет один и тот же столб. Но и сам этот столб будет разорван пустотой.
Илья Кормильцев, автор текстов для группы «Наутилус Помпилиус» писал лет 15 назад: «Вакуум - это отсутствие Будущего, именно такого, с большой буквы, поскольку у пустоты Будущего нет. То, что в конце 70-х казалось артистическим позерством панк-рокеров, в нулевые годы стало расхожей банальностью. Будущего нет. Такого отсутствия проектов будущего мир не знавал довольно давно - не возьмусь сказать, насколько давно. Отсутствие мало-мальски внятных проектов Будущего заставляет людей хвататься за настоящее, как утопающий хватается за спасительный плотик».
Ускоряющийся маятник времени – свидетельство того, что различие между одним «теперь» и другим «теперь» исчезает, все «теперь» сливаются в одну сплошную неструктурированную линию. Нет разницы между вчера и сегодня, между раньше и позже. Время исчезает, наступает безвременье. Сегодня бессмысленно писать письма друг другу или вести ежедневные дневниковые записи по примеру отцов. Писать не о чем. Вчера смотрел в экран, сегодня смотрел в экран, завтра… Время перестает наполняться событиями, потому что событий нет, все одно и то же. Событие это, когда хотя бы немного из ряда вон. Ненаполненное время – время тюрьмы. Время закончилось, потому что исчезло его наполнение. Казалось, только вчера родился, а уже умирать. Современную жизнь становится все труднее отличить от смерти, в которой тоже ничего не происходит.
В линейном времени, в котором мы живем, нет будущего. Будущее предполагает конец, а наше время бесконечно. Какая разница сколько ты мороженых съел и сколько лет прожил – 10 или 10000000, или ты живешь бесконечно, линейное время устроено так, что оно никогда ни к чему ни придет, оно бесцельно. Тот, кто находится в линейном времени нигде не находится. Он не в состоянии себя найти. У него нет ни прошлого, ни будущего, его разрывает пустота. Позади него и перед ним простирается дурная бесконечность. Это как поставить столб, а потом еще один, еще и еще, но все это будет один и тот же столб. Но и сам этот столб будет разорван пустотой.
Илья Кормильцев, автор текстов для группы «Наутилус Помпилиус» писал лет 15 назад: «Вакуум - это отсутствие Будущего, именно такого, с большой буквы, поскольку у пустоты Будущего нет. То, что в конце 70-х казалось артистическим позерством панк-рокеров, в нулевые годы стало расхожей банальностью. Будущего нет. Такого отсутствия проектов будущего мир не знавал довольно давно - не возьмусь сказать, насколько давно. Отсутствие мало-мальски внятных проектов Будущего заставляет людей хвататься за настоящее, как утопающий хватается за спасительный плотик».
Ускоряющийся маятник времени – свидетельство того, что различие между одним «теперь» и другим «теперь» исчезает, все «теперь» сливаются в одну сплошную неструктурированную линию. Нет разницы между вчера и сегодня, между раньше и позже. Время исчезает, наступает безвременье. Сегодня бессмысленно писать письма друг другу или вести ежедневные дневниковые записи по примеру отцов. Писать не о чем. Вчера смотрел в экран, сегодня смотрел в экран, завтра… Время перестает наполняться событиями, потому что событий нет, все одно и то же. Событие это, когда хотя бы немного из ряда вон. Ненаполненное время – время тюрьмы. Время закончилось, потому что исчезло его наполнение. Казалось, только вчера родился, а уже умирать. Современную жизнь становится все труднее отличить от смерти, в которой тоже ничего не происходит.
Пора возвращаться спасительному и «ужасному» Логосу с большой буквы, и он возвращается. «Война отец всего, одних она делает свободными, других рабами». На войне умирают и те, и другие, но одни умирают ради того, чтобы стать огнем, другие, чтобы как можно дольше оставаться соломой, погружаясь в вечную смерть и удовлетворение своих все более растущих потребности. Смерть спасительна, говорит Аристотель, она не позволяет тем, кто сбивается с цели и отпадает от Логоса, разлагаться и гнить до бесконечности. Облегчением для наших братьев малороссов является их одержимость миражом – концептом национального государства. Облегчением в том смысле, что так им легче умирать. «Слава нации, смерть врагам»! Враги это мы, это русские. Разумеется, в национальном государстве вообще нет ничего национального, особенного, уникального, ни на вершок, ни на йоту. Вся идеология, вся «национальная» символика украинцев целиком заимствована у германцев времен «Третьего Рейха», в свою очередь в нацистской германской идеологии тоже не было ничего германского, народного. «Все современные национализмы походят друг на друга, как две капли воды», - справедливо замечает Бердяев. Идея национального государства это новоевропейский абстрактный концепт, концептуализированный мираж, суть которого вовсе не в том, чтобы быть национальным. Хотите быть национальными – развивайте культуру, выращивайте поэтов и философов. Но нет. Оказывается, суть национального в том, чтобы убивать русских, включая их детей. Национализм это та же солома, только собранная в большой веник. Коллективная солома. Коллективной соломе легче бороться за удовлетворение растущих потребностей, за «рынки сбыта и источники сырья». Когда украинцы убьют всех русских, их пустят в европейский «рай», и они станут, как все. Разумеется, те, кто случайно останется в живых, т.е. превратятся в «живых мертвецов». Когда Петр Чаадаев говорит, что единственная смерть это духовная смерть, что, когда человек умирает для духа, он превращается в живого мертвеца, он, таким образом, повторяет Гераклита. Читаем у Гераклита: «Всё, что мы видим наяву, — смерть», мертвая жизнь, время, отпавшее от вечности, солома. Человек «вспыхивает к жизни, умерев». Жив тот, кто в Логосе, кто в Духе. Поэтому Гераклит и плачет, что не видит таковых.
Огонь Логоса наше спасение. Все, что «мы видим наяву», закончится смертью, но смерть должна исчезнуть. Поэтому не надо ждать. «Конечное должно стремиться к своему концу», - говорит гераклитовец Хайдеггер. Следует «заступить за смерть» прямо сейчас, не дожидаясь, когда тебя настигнет «околевание». Следует изъять себя из соломы до того, как она пойдет под нож. Заранее, до нашей физической смерти, говорит Хайдеггер, следует изъять свою конечность, свое наличие, свою соломенность, чтобы она не загораживала нас от вечности. Только тогда мы сможем преодолеть одержимость мелкими, ничтожными логосами, судьба которых в том, чтобы пойти в топку божественному Логосу.
Огонь Логоса наше спасение. Все, что «мы видим наяву», закончится смертью, но смерть должна исчезнуть. Поэтому не надо ждать. «Конечное должно стремиться к своему концу», - говорит гераклитовец Хайдеггер. Следует «заступить за смерть» прямо сейчас, не дожидаясь, когда тебя настигнет «околевание». Следует изъять себя из соломы до того, как она пойдет под нож. Заранее, до нашей физической смерти, говорит Хайдеггер, следует изъять свою конечность, свое наличие, свою соломенность, чтобы она не загораживала нас от вечности. Только тогда мы сможем преодолеть одержимость мелкими, ничтожными логосами, судьба которых в том, чтобы пойти в топку божественному Логосу.
Два слова о России. Наиболее приближенная к Логосу часть нашего совместного существования – государство. Российские элиты рискуют больше других, поскольку от них зависит судьба многих. Согласно всем известным с незапамятных времен пророчествам, именно элиты, несоответствующие своему призванию, горят при встрече с Логосом в самых страшных кругах ада. Есть такое подозрение, что часть нашей российской элиты одержима миражем денег. На деньги можно купить любую солому, какую только можно пожелать. Отсюда вывод. Легальным и безболезненным образом решить проблему российских элит можно в течении одного месяца. Сразу признаем, что это не эксклюзивная идея, нечто подобное в свое время предлагал сделать Константин Леонтьев. Надо выключить весь эфир, убрать всю рекламу, все аппараты массового говорения, всех соловьевых, норкиных, шейниных и оставить только Логос. Логос – лучший эксперт. Заседания Госдумы и Правительства, а они должны быть многочасовыми, с утра и до самого вечера, и транслироваться по телевидению, чтобы все могли за ними наблюдать, эти заседания должны проходить в режиме повторяющегося зачитывания двух «логосных изречений». С 10.00 до 22.00. И тогда мы увидим много интересного.
Первое изречение от пророка Исайи: «Горе тем, которые постановляют несправедливые законы и пишут жестокие решения, чтобы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа Моего, чтобы вдов сделать добычею своею и ограбить сирот. И что вы будете делать в день посещения, когда придет гибель издалека? К кому прибегнете за помощью»? (Ис.10)
Второе от Михаила Лермонтова:
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!
Через месяц, все, кто выдержат это испытание, скажут нам, что они были не правы, что наше будущее не в коммунизме, не в глобализме, не в суверенной демократии и не на Канарах. Что ннаше будущее за гранью смерти. Что избегнуть встречи с Логосом не дано никому. Что все мы так или иначе солома, поэтому нам надлежит бояться Логоса. Что Страх Божий начало премудрости.
Первое изречение от пророка Исайи: «Горе тем, которые постановляют несправедливые законы и пишут жестокие решения, чтобы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа Моего, чтобы вдов сделать добычею своею и ограбить сирот. И что вы будете делать в день посещения, когда придет гибель издалека? К кому прибегнете за помощью»? (Ис.10)
Второе от Михаила Лермонтова:
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!
Через месяц, все, кто выдержат это испытание, скажут нам, что они были не правы, что наше будущее не в коммунизме, не в глобализме, не в суверенной демократии и не на Канарах. Что ннаше будущее за гранью смерти. Что избегнуть встречи с Логосом не дано никому. Что все мы так или иначе солома, поэтому нам надлежит бояться Логоса. Что Страх Божий начало премудрости.
АНДРЕЙ ШИШКОВ «СТАНЬТЕ, КАК ДЕТИ»
Когда перед смертью человек вспоминает то чистое и настоящее, что было в его жизни, он это не нарочно вспоминает, а ему само вспоминается. Но чтобы вспомнилось «то самое», не обязательно умирать на войне или в больнице, можно умереть иначе. Надо выбросить из души все, чем она обременена, замолчать для мира, вслушаться в душу и попытаться вспомнить то, что для нее рай. И тогда он вспомнится или не вспомнится.
И вижу я себя ребенком, и кругом
Родные всё места: высокий барский дом
И сад с разрушенной теплицей;
Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится — и встают
Вдали туманы над полями.
Где находится поэт Лермонтов, когда в нем просыпается это воспоминание? А оно само просыпается почти без его участия. Он находится в Царствии Небесном, а точнее в его преддверии. И то место, где он находится, является его будущим. Оно, разумеется, является и прошлым, и настоящим, ведь, вспомнив о нем, он в него пришел и в нем прямо сейчас находится. Но важнее всего то, что это место ждет его в будущем. Но его ждет не только то, что он видит в первом воспоминании. Далее уже в мире детства, куда его унесло первое воспоминание, ему открывается мир вечности в образе прекрасной женщины «С глазами, полными лазурного огня, С улыбкой розовой, как молодого дня За рощей первое сиянье». Причем, этот второй мир сам нисходит на него, «теснит» его грудь помимо его воли. И первое и второе воспоминания приходят почти непроизвольно. И это второе воспоминание внутри первого тоже ждет поэта в будущем. Первое воспоминание пришло, чтобы открылось второе. Дмитрий Мережковский и Вяч. Иванов утверждали, что Лермонтову открылся образ Софии, Вечной Женственности, Вечного Материнства. Если перейти на язык православной традиции, очевидно, что речь идет о Богородице.
Когда лермонтовский Демон встречает Тамару, он видит в ней не столько ее внешнюю красоту, сколько «детское»: «И улыбается она, / Веселья детского полна», «свободы резвое дитя». Обращаясь к Тамаре, Демон называет ее: «Дитя». Эпитет «детский» - один из самых частых в поэзии Лермонтова, и, как отмечает Розанов, этот эпитет у поэта «в применении ко взрослым всегда служит в похвалу им». В одной из ранних редакций поэмы читаем:
Как демон, хладный и суровый,
Я в мире веселился злом,
Обманы были мне не новы,
И яд был на́ сердце моем;
Теперь, как мрачный этот Гений,
Я близ тебя опять воскрес
Для непорочных наслаждений,
И для надежд, и для небес.
Дитя – ангелическое начало, ведущее нас к Небу. Через «детское» в человеке открываются высшие миры. Но «дитя» невозможно открыть в себе произвольно, оно или спасено нами, или утеряно, оно просыпается или не просыпается. Рейнские мистики учат о «третьем человеке», живущем в каждом из нас. Блаженный Августин говорит об «интимном человеке», «гомо интимус».
В каждом человеке существует три человека, учит Иоганн Таулер. Подобно тому, как существует триада: дух, душа, тело. Первого, телесного человека Таулер уподобляет ослу. Осел руководствуется внешними чувствами, верит в незыблемость окружающего мира, он живет внешним и обращен вовне. И только он способен видеть себя в зеркале. Когда мы смотрим в зеркало, мы видим осла. Второй человек это человек внутренний или разумный. Но, говорит Таулер, существует ещё третий человек, который скрыт внутри второго человека. Это тайный, апофатический человек, «тварное ничто», «тьма превысшая света». Но Бог тоже апофатичен, тоже неприступен, он тоже «тьма превысшая света», следовательно глубина Бога и глубина человека близки друг другу. Дитрих фон Фрайберг называет эту глубинную инстанцию в человеке «имаго» или образом Божиим. Эти три человека в каждом из нас, согласно Таулеру, постоянно воюют. Цель в том, чтобы второй и третий служили третьему. Чтобы третий вел первых двух. Чтобы третий мог въехать на осле в Иерусалим.
Когда перед смертью человек вспоминает то чистое и настоящее, что было в его жизни, он это не нарочно вспоминает, а ему само вспоминается. Но чтобы вспомнилось «то самое», не обязательно умирать на войне или в больнице, можно умереть иначе. Надо выбросить из души все, чем она обременена, замолчать для мира, вслушаться в душу и попытаться вспомнить то, что для нее рай. И тогда он вспомнится или не вспомнится.
И вижу я себя ребенком, и кругом
Родные всё места: высокий барский дом
И сад с разрушенной теплицей;
Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится — и встают
Вдали туманы над полями.
Где находится поэт Лермонтов, когда в нем просыпается это воспоминание? А оно само просыпается почти без его участия. Он находится в Царствии Небесном, а точнее в его преддверии. И то место, где он находится, является его будущим. Оно, разумеется, является и прошлым, и настоящим, ведь, вспомнив о нем, он в него пришел и в нем прямо сейчас находится. Но важнее всего то, что это место ждет его в будущем. Но его ждет не только то, что он видит в первом воспоминании. Далее уже в мире детства, куда его унесло первое воспоминание, ему открывается мир вечности в образе прекрасной женщины «С глазами, полными лазурного огня, С улыбкой розовой, как молодого дня За рощей первое сиянье». Причем, этот второй мир сам нисходит на него, «теснит» его грудь помимо его воли. И первое и второе воспоминания приходят почти непроизвольно. И это второе воспоминание внутри первого тоже ждет поэта в будущем. Первое воспоминание пришло, чтобы открылось второе. Дмитрий Мережковский и Вяч. Иванов утверждали, что Лермонтову открылся образ Софии, Вечной Женственности, Вечного Материнства. Если перейти на язык православной традиции, очевидно, что речь идет о Богородице.
Когда лермонтовский Демон встречает Тамару, он видит в ней не столько ее внешнюю красоту, сколько «детское»: «И улыбается она, / Веселья детского полна», «свободы резвое дитя». Обращаясь к Тамаре, Демон называет ее: «Дитя». Эпитет «детский» - один из самых частых в поэзии Лермонтова, и, как отмечает Розанов, этот эпитет у поэта «в применении ко взрослым всегда служит в похвалу им». В одной из ранних редакций поэмы читаем:
Как демон, хладный и суровый,
Я в мире веселился злом,
Обманы были мне не новы,
И яд был на́ сердце моем;
Теперь, как мрачный этот Гений,
Я близ тебя опять воскрес
Для непорочных наслаждений,
И для надежд, и для небес.
Дитя – ангелическое начало, ведущее нас к Небу. Через «детское» в человеке открываются высшие миры. Но «дитя» невозможно открыть в себе произвольно, оно или спасено нами, или утеряно, оно просыпается или не просыпается. Рейнские мистики учат о «третьем человеке», живущем в каждом из нас. Блаженный Августин говорит об «интимном человеке», «гомо интимус».
В каждом человеке существует три человека, учит Иоганн Таулер. Подобно тому, как существует триада: дух, душа, тело. Первого, телесного человека Таулер уподобляет ослу. Осел руководствуется внешними чувствами, верит в незыблемость окружающего мира, он живет внешним и обращен вовне. И только он способен видеть себя в зеркале. Когда мы смотрим в зеркало, мы видим осла. Второй человек это человек внутренний или разумный. Но, говорит Таулер, существует ещё третий человек, который скрыт внутри второго человека. Это тайный, апофатический человек, «тварное ничто», «тьма превысшая света». Но Бог тоже апофатичен, тоже неприступен, он тоже «тьма превысшая света», следовательно глубина Бога и глубина человека близки друг другу. Дитрих фон Фрайберг называет эту глубинную инстанцию в человеке «имаго» или образом Божиим. Эти три человека в каждом из нас, согласно Таулеру, постоянно воюют. Цель в том, чтобы второй и третий служили третьему. Чтобы третий вел первых двух. Чтобы третий мог въехать на осле в Иерусалим.
Первое, что мы видим во времени есть движение. Все течет. Но ведь не просто течет. Течет всегда что-то. Следовательно, в течении присутствует какая-то форма. Чистое течение, чистое движение недействительно, оно есть всего лишь возможность, говорит Аристотель. Да, время есть движение, течение, но в этом течении что-то возникает и исчезает, что-то в нем всегда есть, и это «что-то» его оформляет, делает его тем или иным сущим. Движется всегда что-то – вода, дерево, осел, человек. Время это не просто движение, а всегда движение какой-то определенной формы. Это же совершенно очевидно. Но тогда отсюда следует совершенно сногсшибательный вывод. А именно, времени, как абсолютной и независимой от вещей формы не существует. То есть, времени, как его понимает новоевропейское сознание, такого времени нет. То понимание времени, которое нам навязано усилиями Галилея и Ньютона, есть ничто иное как мираж. Концепт времени, как абсолютной и внешней вещам формы, такой концепт есть, а времени, которое бы соответствовало этому концепту нет. Нет однородного, беспощадного, холодного, подчиняющегося движению маятника времени, которое течет и течет неизвестно откуда и куда. «Было бы просто глупо понимать время в стиле новоевропейского физического, т. е. однородного и бесконечного, пустого и темного времени», - говорит Лосев. Пушкин усиливался понять природу этого беспощадного времени, прислушиваясь к «тиканью» часов и не понял. Глупое понятно только для глупого.
Но если нет абсолютного времени, значит времен много. Все движется, все течет, но внутри яблони оно течет так, а внутри зайца эдак. Нет такого, чтобы заяц жил всего лишь в промежутке времени, которое после его исчезновения пойдет куда-то дальше. Нет, оно никуда не пойдет, оно на этом закончится. Но если после первого зайца двинется другой заяц, время опять пойдет. Если кому-то интересно, по механическим или природным часам можно отмерить, сколько протянет тот или иной заяц, но время принадлежит вовсе не эти часам, как нас в этом убеждает тот же Ньютон, время принадлежит только зайцу, а часы это всего лишь инструмент измерения времени. При этом сам заяц не способен измерить свое время, способность мерить принадлежит только разумной душе, т.е. душе, которая доросла, если вернуться к рейнским мистика, до уровня «второго человека». «Если же по природе ничто не способно считать кроме души и разума души, то без души не может существовать время», - говорит Аристотель. Число приходит из умного начала души. Уберите число, и не будут ни годов, ни дней, ни минут, ни секунд. Часы на стене могут сколько угодно тикать, но, если нет души, то движение часовой стрелки не будет иметь ни малейшего отношения к времени. Крутится себе и крутится, движется и движется. Собаки и коты смотрят на настенные ходики, но для них это просто забавная игрушка. Всегда можно посчитать, сколько годовых или дневных циклов длится та или иная вещь. Но годовой цикл не был бы мерой времени, если бы душа не умела считать. «Оттого время и кажется движением сферы, что этим движением измеряются прочие движения и время измеряется им же», - говорит Аристотель.
Время это область умной души. Для камня нет времени, так же как и для зайца, его душа неразумна. «Если же по природе ничто не способно считать кроме души и разума души, то без души не может существовать время», - говорит Аристотель. Время существует только для человека и внутри человека. Заяц не умеет считать, для него каждый новый день это тот же самый день. Тот, кто не умеет считать, видит одно и то же, он не знает, что время течет. Течение времени открыто только через счет.
Но если нет абсолютного времени, значит времен много. Все движется, все течет, но внутри яблони оно течет так, а внутри зайца эдак. Нет такого, чтобы заяц жил всего лишь в промежутке времени, которое после его исчезновения пойдет куда-то дальше. Нет, оно никуда не пойдет, оно на этом закончится. Но если после первого зайца двинется другой заяц, время опять пойдет. Если кому-то интересно, по механическим или природным часам можно отмерить, сколько протянет тот или иной заяц, но время принадлежит вовсе не эти часам, как нас в этом убеждает тот же Ньютон, время принадлежит только зайцу, а часы это всего лишь инструмент измерения времени. При этом сам заяц не способен измерить свое время, способность мерить принадлежит только разумной душе, т.е. душе, которая доросла, если вернуться к рейнским мистика, до уровня «второго человека». «Если же по природе ничто не способно считать кроме души и разума души, то без души не может существовать время», - говорит Аристотель. Число приходит из умного начала души. Уберите число, и не будут ни годов, ни дней, ни минут, ни секунд. Часы на стене могут сколько угодно тикать, но, если нет души, то движение часовой стрелки не будет иметь ни малейшего отношения к времени. Крутится себе и крутится, движется и движется. Собаки и коты смотрят на настенные ходики, но для них это просто забавная игрушка. Всегда можно посчитать, сколько годовых или дневных циклов длится та или иная вещь. Но годовой цикл не был бы мерой времени, если бы душа не умела считать. «Оттого время и кажется движением сферы, что этим движением измеряются прочие движения и время измеряется им же», - говорит Аристотель.
Время это область умной души. Для камня нет времени, так же как и для зайца, его душа неразумна. «Если же по природе ничто не способно считать кроме души и разума души, то без души не может существовать время», - говорит Аристотель. Время существует только для человека и внутри человека. Заяц не умеет считать, для него каждый новый день это тот же самый день. Тот, кто не умеет считать, видит одно и то же, он не знает, что время течет. Течение времени открыто только через счет.
❤1
Это трудный момент для современного сознания, воспитанного в ньютонианской парадигме понимания времени. Благодаря счету мы всего лишь видим время, но мы еще не знаем, что это такое. Счет это всего лишь количество, а вопрос о сути времени связан с качеством. А качество открывается нам не через счет времени, а мгновенно. Оно вообще раньше счета и не зависит от него. Вот дерево, вот заяц, вот осел. Все они текут, все временны, но все это по-разному оформленное время, все это качественно разные времена. Качественно! Пока не пришел Ньютон, пока человек не уверился в том, что время абсолютно и однородно, он жил в разных временах. Мгновение, в котором человек видит качество, оно раньше счета. Человек видит мир и все что в нем есть мгновенно. Не время, как текучка, не время, как счет, размыкает мир, а время, как мгновение. Мгновение – суть времени. Мгновение ока открывает разные качества и разнокачественные времена. Все течет, все движется, все временно, все возникает и исчезает, но все течет по-разному в зависимости от формы движения. Время неоднородно. Но все, что течет в своем вневременном качестве открывается мгновенно. Согласно Платону, качество это идея вещи, согласно Аристотелю – форма. Начало времени вне времени, раньше времени.
А что же человек? Человек за границей всех особенных и специфических качеств. Он больше их всех, он впереди самого себя. Но где у него это «впереди»? Ньютон понимает движение, как перемещение вовне. Но главные движения происходят в душе, внутри. Дерево растет, заяц жует и бежит, человек любит и плачет. Внешнее в одушевленных вещах есть всего лишь проявление внутреннего. Главное движение совершается внутри, в душе. Куда движется человек? Аристотель говорит, что, если идущий переместился из точки А в точку В, движение еще не совершено, поскольку не завершена его форма, его идея, его качество. Для Ньютона это уже движение, а для Аристотеля нет. Если человек прошел полпути и не достиг цели, когда не достигнуто «то-ради-чего» движения, тогда движение, а с ним и время жизни потеряно. Если человек не пришел к своей сути, к самому себе, к тому ради чего он шел, он потерял время, а, следовательно, саму свою жизнь. Вот его хоронят, вот собрались люди, а в прощальном слове сказать нечего. Зачем он приходил? Да, он успел побывать тридцать три раза в Анталии, вырос до начальника склада, а может быть до министра, успел поменять пять жен, имел три квартиры и особняк. А сказать о нем нечего. Главное движение, совершаемое человеком то, которое внутри. Это когда первый человек, он же осел, восходит ко второму, а второй к третьему. А третий закрыт, он «тьма превысшая света». Чтобы достучаться до него, надо пробудить в себе «дитя», ангельское, «то-ради-чего» движения.
Исаак Сирин в «Словах подвижнических»: «Не говори пред Богом чего-либо от знания, но мыслями младенческими приближайся к Нему и ходи пред Ним, чтобы сподобиться тебе того отеческого промышления, какое отцы имеют о детях своих, младенцах. Сказано: «храняй младенцы Господь».
А что же человек? Человек за границей всех особенных и специфических качеств. Он больше их всех, он впереди самого себя. Но где у него это «впереди»? Ньютон понимает движение, как перемещение вовне. Но главные движения происходят в душе, внутри. Дерево растет, заяц жует и бежит, человек любит и плачет. Внешнее в одушевленных вещах есть всего лишь проявление внутреннего. Главное движение совершается внутри, в душе. Куда движется человек? Аристотель говорит, что, если идущий переместился из точки А в точку В, движение еще не совершено, поскольку не завершена его форма, его идея, его качество. Для Ньютона это уже движение, а для Аристотеля нет. Если человек прошел полпути и не достиг цели, когда не достигнуто «то-ради-чего» движения, тогда движение, а с ним и время жизни потеряно. Если человек не пришел к своей сути, к самому себе, к тому ради чего он шел, он потерял время, а, следовательно, саму свою жизнь. Вот его хоронят, вот собрались люди, а в прощальном слове сказать нечего. Зачем он приходил? Да, он успел побывать тридцать три раза в Анталии, вырос до начальника склада, а может быть до министра, успел поменять пять жен, имел три квартиры и особняк. А сказать о нем нечего. Главное движение, совершаемое человеком то, которое внутри. Это когда первый человек, он же осел, восходит ко второму, а второй к третьему. А третий закрыт, он «тьма превысшая света». Чтобы достучаться до него, надо пробудить в себе «дитя», ангельское, «то-ради-чего» движения.
Исаак Сирин в «Словах подвижнических»: «Не говори пред Богом чего-либо от знания, но мыслями младенческими приближайся к Нему и ходи пред Ним, чтобы сподобиться тебе того отеческого промышления, какое отцы имеют о детях своих, младенцах. Сказано: «храняй младенцы Господь».
Человек – это не представитель отряда приматов, не министр, не инженер, не бухгалтер, не буржуа, не пролетарий. Человек больше любой своей качественной определенности. Человеку нет необходимости длить себя во времени, продлевая тем самым свою ограниченность. Он может мгновенно попасть в то место, где времени нет по той простой причине, что это место вмещает все время. Когда достигнута цель движения, когда исчерпана его форма, двигаться больше некуда. Но, чтобы время остановилось, эта цель должна быть предельной. На пути к цели приходится преодолевать искушения иными целями, конечными, неподобающими человеку. Путь к предельной цели и мгновенен, и тернист. Мало пробудить в себе младенца, его еще надо сберечь. Иначе он погибнет, и тогда в конце твоего времени, в будущем тебя будет ждать кто-то другой. Свою суть надо донести. Третий человек это наша «внутренняя форма», которую Аристотель определяет, как энергию движения. Энергия исполняет движение, замыкает прошлое и будущее в одно целое. Детское, чистое, ангельское, непоруганное в человеке это то, что Августин называет настоящим прошлого, настоящим нынешнего и настоящим будущего. Когда одно настоящее в прошлом, нынешнем и будущем, это и есть полнота времени. Все, что вне этого настоящего, все наши движения, оскверняющие его и изменяющие ему, будут смыты временем и преданы забвенью. Когда мы пытаемся протянуть в будущее наши мелкие и ничтожные цели, убивающие настоящее, надо понимать, что такое будущее уже прошло, оно заранее стерто и забыто. Настоящее, подлинное, непреходящее будущее, наш третий человек рядом, оно ближе близкого. В нем время завершается, времени больше некуда течь. Цель достигнута. Ты почти ангел. В твоей жизни больше ничего не произойдет, потому что главное в ней уже произошло. Тебе больше не надо ничего делать, кроме как держаться за своего ангела.
Пушкин так описал своего собственного демона, преображенного своим собственным ангелом:
В дверях эдема ангел нежный
Главой поникшею сиял,
А демон мрачный и мятежный
Над адской бездною летал.
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал
И жар невольный умиленья
Впервые смутно познавал.
«Прости, — он рек, — тебя я видел,
И ты недаром мне сиял:
Не все я в небе ненавидел,
Не все я в мире презирал».
Пушкин так описал своего собственного демона, преображенного своим собственным ангелом:
В дверях эдема ангел нежный
Главой поникшею сиял,
А демон мрачный и мятежный
Над адской бездною летал.
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал
И жар невольный умиленья
Впервые смутно познавал.
«Прости, — он рек, — тебя я видел,
И ты недаром мне сиял:
Не все я в небе ненавидел,
Не все я в мире презирал».
АНДРЕЙ ШИШКОВ ОНИ НА НАС СМОТРЯТ ПРИСТАЛЬНО
А что нам дает ньютонианское понимание сути времени, которое господствует в современном сознании. Оно дает нам жесточайший детерминизм отрицающий свободу, душу, человека. Мы смотрим на себя извне, как на атомы, как на физические единицы, а то, что совершается внутри нас не имеет ни малейшего значения. То, что внутри – это всего лишь эпифеномен того, что совершается вовне. Нечто сопутствующее и побочное. Не важно, во что верят люди, что они исповедуют, чему молятся. Есть объективные законы движения вещей, которым совершенно наплевать на то, какая это вещь – камень, гусеница или человек. «Новое время» это в буквальном смысле радикально новое время, отрицающее, а не продолжающее старое. В «Старом времени» внешний мир был удалением от внутреннего. Душа исходила из духа, а тело из души. Земля уже у Гераклита понимается как остывший умный огонь. Средневековье понимает душу, как охладевший дух, а тело – как охладевшую душу. Тело вне души – труп, оледеневшее тело. Внешнее понималось, как тождественное мертвому. Пытаться понять душу извне – то же самое, что смотреть на живое, как на мертвое, перестав различать, где одно, а где другое. Все мертво, а жизнь – нечто побочное, сопутствующее мертвому, может быть, а может и не быть. Современный человек спрашивает, есть ли где-то жизнь во вселенной, кроме как на Земле? Это значит, что жизнь для этого человека – нечто необязательное. В мертвом может вспыхнуть жизнь, а может и не вспыхнуть. Современная наука пытается объяснить, как из мертвого происходит живое, т.е. она заранее уверена, что мертвое первично. Бедный Ницше и вся «философия жизни» ищут жизнь там, где ее нет – вне души и духа. Царствие Божие внутри нас, когда умирает Бог, умирает наше внутреннее. А Бог, как утверждает Ницше, умер.
Все мы неоднократно видели, как живое превращается в мертвое. Это дано нам в опыте. Наступил на муравья, и нет муравья. Но никто никогда не видел, чтобы мертвый муравей стал живым. В опыте нам дана первичность жизни и вторичность смерти. Однако современная наука, претендующая на звание эмпирической, не верит в опыт, не верит в эмпиризм и пытается объяснить и понять живого муравья из мертвого. Эмпирически хотят обнаружить то, чего в опыте нет. Потому что заранее до всякого опыта уверены, что мертвое первично. А что такое «заранее», что такое «априоризм». Априорное – это то, откуда все. Это онтология. Бытие и смерть в оптике новоевропейской метафизики это одно и то же. Ньютон-богослов учит об экстернальном, вынесенном вовне боге, о боге-часовщике. Механический бог во главе механической вселенной. Внутренний человек становится необязательным аспектом внешнего человека. Какая разница, что там происходит внутри осла, который берется даже не как осел, а как камень. Для вынесенного вовне бога, для бога, единственное занятие которого в том, чтобы заводить механизм вселенной, все мы - всего лишь камни. Пусть внутри камня случайно затеплилась какая-то жизнь, проснулась душа, из глубины которой запел какой-то поэт, это вообще ни на что не влияет и не имеет к «объективному ходу вещей» ни малейшего отношения. И в космосе, и в обществе, и в истории господствует внешнее – физическое, материальное, экономическое. Идеальным человеком, а точнее постчеловеком, который бы совершенным образом вписывался в концепт подобного рода вселенной, является человек-робот, т.е. такой человек, из которого абсолютным образом изъят «внутренний человек». В повестке дня современного мирового сообщества – создание именно такого существа, которое, как нам объясняют, должно прийти на смену несовершенному нынешнему человеку, обремененного пережитками прошлого – душой или ее аппендиксом в виде психики с ее бесконечными отклонениями от механической нормы: алкоголизмом, нервными срывами, склонностью к суициду… Человек это машина, и ее несовершенство обусловлено присутствием в ней пусть даже случайных проблесков «внутреннего человека». Абсолютно овнешненный человек, взятый в его пределе, это мертвая вещь плюс рассудок, т.е. искусственный интеллект.
А что нам дает ньютонианское понимание сути времени, которое господствует в современном сознании. Оно дает нам жесточайший детерминизм отрицающий свободу, душу, человека. Мы смотрим на себя извне, как на атомы, как на физические единицы, а то, что совершается внутри нас не имеет ни малейшего значения. То, что внутри – это всего лишь эпифеномен того, что совершается вовне. Нечто сопутствующее и побочное. Не важно, во что верят люди, что они исповедуют, чему молятся. Есть объективные законы движения вещей, которым совершенно наплевать на то, какая это вещь – камень, гусеница или человек. «Новое время» это в буквальном смысле радикально новое время, отрицающее, а не продолжающее старое. В «Старом времени» внешний мир был удалением от внутреннего. Душа исходила из духа, а тело из души. Земля уже у Гераклита понимается как остывший умный огонь. Средневековье понимает душу, как охладевший дух, а тело – как охладевшую душу. Тело вне души – труп, оледеневшее тело. Внешнее понималось, как тождественное мертвому. Пытаться понять душу извне – то же самое, что смотреть на живое, как на мертвое, перестав различать, где одно, а где другое. Все мертво, а жизнь – нечто побочное, сопутствующее мертвому, может быть, а может и не быть. Современный человек спрашивает, есть ли где-то жизнь во вселенной, кроме как на Земле? Это значит, что жизнь для этого человека – нечто необязательное. В мертвом может вспыхнуть жизнь, а может и не вспыхнуть. Современная наука пытается объяснить, как из мертвого происходит живое, т.е. она заранее уверена, что мертвое первично. Бедный Ницше и вся «философия жизни» ищут жизнь там, где ее нет – вне души и духа. Царствие Божие внутри нас, когда умирает Бог, умирает наше внутреннее. А Бог, как утверждает Ницше, умер.
Все мы неоднократно видели, как живое превращается в мертвое. Это дано нам в опыте. Наступил на муравья, и нет муравья. Но никто никогда не видел, чтобы мертвый муравей стал живым. В опыте нам дана первичность жизни и вторичность смерти. Однако современная наука, претендующая на звание эмпирической, не верит в опыт, не верит в эмпиризм и пытается объяснить и понять живого муравья из мертвого. Эмпирически хотят обнаружить то, чего в опыте нет. Потому что заранее до всякого опыта уверены, что мертвое первично. А что такое «заранее», что такое «априоризм». Априорное – это то, откуда все. Это онтология. Бытие и смерть в оптике новоевропейской метафизики это одно и то же. Ньютон-богослов учит об экстернальном, вынесенном вовне боге, о боге-часовщике. Механический бог во главе механической вселенной. Внутренний человек становится необязательным аспектом внешнего человека. Какая разница, что там происходит внутри осла, который берется даже не как осел, а как камень. Для вынесенного вовне бога, для бога, единственное занятие которого в том, чтобы заводить механизм вселенной, все мы - всего лишь камни. Пусть внутри камня случайно затеплилась какая-то жизнь, проснулась душа, из глубины которой запел какой-то поэт, это вообще ни на что не влияет и не имеет к «объективному ходу вещей» ни малейшего отношения. И в космосе, и в обществе, и в истории господствует внешнее – физическое, материальное, экономическое. Идеальным человеком, а точнее постчеловеком, который бы совершенным образом вписывался в концепт подобного рода вселенной, является человек-робот, т.е. такой человек, из которого абсолютным образом изъят «внутренний человек». В повестке дня современного мирового сообщества – создание именно такого существа, которое, как нам объясняют, должно прийти на смену несовершенному нынешнему человеку, обремененного пережитками прошлого – душой или ее аппендиксом в виде психики с ее бесконечными отклонениями от механической нормы: алкоголизмом, нервными срывами, склонностью к суициду… Человек это машина, и ее несовершенство обусловлено присутствием в ней пусть даже случайных проблесков «внутреннего человека». Абсолютно овнешненный человек, взятый в его пределе, это мертвая вещь плюс рассудок, т.е. искусственный интеллект.
❤1
Чем же является время в подобного рода вселенной. Мы помним, что для Аристотеля время не может существовать без души. Время это счет, без счета нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, а считать способна только душа. Число это умное начало. В основании счета лежит единица. Но что такое единица? Единица есть умное выражение сверхумного и божественного Единого, как у Платона, или недвижного двигателя, как у Аристотеля. У Ньютона число и счет незаконным образом переносятся вовне, туда, где нет ни души, ни ума. Логической структурой наделяется алогическое, пустое, темное. Тьма притворяется светом, бессмыслица смыслом. Тьма говорит: свет здесь, идите ко мне, здесь истина. И человек идет во тьму, он проваливается в бездну и не видит этого. Он уверен, что ничто это и есть бытие. Люцифер, как и Луна, светят не своим, а отраженным светом. Но вдруг Люцифер утверждает, что он и есть свет, что помимо него никакого света нет. Подобного рода жест повторяет метафизика Нового времени. Она верит Люциферу и идет за ним. Христос говорит: «Я есмь путь и истина и жизнь», и Люцифер повторяет те же слова. Внешнее, которое представляет собой всего лишь феномен, лишь отблеск иного, вечного, обретаемого в глубинах души, отторгается от своего бытийного истока зависает над бездной. Но бездна это ненадежная опора. И тогда в качестве основы для безосновного подсовывается рациональная логическая схема, призванная убедить нас в том, как внешнее может существовать без внутреннего, тело без души. А человек это логическое животное, когда он сталкивается с логическим, он принимает его за онтологическое. Но логос Люцифера и Ньютона лжив. Логос это Христос, а не Люцифер. Царствие Божие внутри, а не вне нас.
Традиция утверждает, что форма приходит изнутри. Внешняя форма есть только потому, что есть внутренняя форма. Тела космических планет есть благодаря внутренней форме, связывающей их в единое целое. Убери эту форму, и тела распадутся. Хочешь полететь в космос, попробуй услышать, как поют «хоры стройные светил», соедини свою душу с душой, которая смотрит на тебя с небес. Стань с ней одним целым, попробуй попасть в такт, спеть в унисон с хором звездной капеллы, и только тогда ты окажешься в космосе, в его потаенном и заветном. Тогда только тебе откроется время космоса, его ритм, биение его сердца. Иначе ты промахнешься. Даже, если ты десятки раз высаживался на Марсе, ты не был в космосе. κόσμος с греческого - украшение, наряд, порядок, мир. Но ты, пойдя за Ньютоном, убил красоту, убил космос, куда же ты собираешься лететь. Человек тоже космос, причем не один. Во внутреннем человеке живут космосы и миры. Изнутри одного мира открывается другой, еще более прекрасный.
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, —
Внимай их пенью — и молчи!..
Традиция утверждает, что форма приходит изнутри. Внешняя форма есть только потому, что есть внутренняя форма. Тела космических планет есть благодаря внутренней форме, связывающей их в единое целое. Убери эту форму, и тела распадутся. Хочешь полететь в космос, попробуй услышать, как поют «хоры стройные светил», соедини свою душу с душой, которая смотрит на тебя с небес. Стань с ней одним целым, попробуй попасть в такт, спеть в унисон с хором звездной капеллы, и только тогда ты окажешься в космосе, в его потаенном и заветном. Тогда только тебе откроется время космоса, его ритм, биение его сердца. Иначе ты промахнешься. Даже, если ты десятки раз высаживался на Марсе, ты не был в космосе. κόσμος с греческого - украшение, наряд, порядок, мир. Но ты, пойдя за Ньютоном, убил красоту, убил космос, куда же ты собираешься лететь. Человек тоже космос, причем не один. Во внутреннем человеке живут космосы и миры. Изнутри одного мира открывается другой, еще более прекрасный.
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, —
Внимай их пенью — и молчи!..
Когда ты споешь с космосом в одном хоре, соединив свою душу, свою глубину с его глубиной, тебе откроется истинное время космоса, его кайрос. Звездный час, озарение, удивление, восторг, любовь с первого взгляда. Познание начинается с удивления, говорит Аристотель. Познание это любовь, говорит Платон. Кайрос мгновенен, он как молния Гераклита. Когда приходит твой звездный час, ты поешь, а не сочиняешь вместе с Ньютоном абстрактные и мертвые логические схемы. Песней рождается логос в человеческой душе. Но формулы Ньютона вы не сможете спеть при всем желании. Ньютон и иже с ним знают только тоску хроноса, но не восторг кайроса. Хронос имеет дело с внешним космосом, чередой восходов и заходов, рождений и смертей. Античный бог Кронос рождает и пожирает своих детей. Но он будет свергнут Зевсом, богом кайроса и сияющей вечности. Все, кто идут к вечности, от внешнего к внутреннему, от тела к душе, все они хроноборцы. Внешний космос, периферия космоса, это сфера доксы, иллюзии, где бытие пересекается и спорит с небытием. Отсюда можно идти к бытию, а можно к небытию, как Ньютон. Докса, направленная в сторону бытия – правильная докса, орто-докса. В переводе с греческого на славянский – правоверие, православие. Православие это не истина, а путь из доксы в истину, от внешнего человека к внутреннему человеку. Но возможен и обратный путь – от внешнего человека к небытию по траектории уже не циклического, а линейного времени. Логосом этого движения и является новоевропейская метафизика. В своем постмодернистском изводе она уже не скрывает своей сатанинской природы.
Когда мы видим эту борьбу логосов, разрывающих пространство доксы, мы переходим из хронологического времени в историческое время. История это война. Если нет войны, нет истории. Если мы не воюем, значит побеждает враг, и мы скользим в бездну по ньютонианскому льду. Тогда мы просто материал, биологический мусор, именно так и относится к нам наш духовный враг. И к нам, и к своим собственным ландскнехтам. Мы опасны для врага только в том случае, если мы отвергаем его логос и идем за Христом. Если мы не сражаемся за Христа, за Логос, за Слово, а боремся за суверенитет, за «хорошую жизнь», за экономические и политические бонусы, значит мы вообще не воюем, а находимся на бессмысленной скотобойне. Тогда мы играем по правилам, навязанным врагом. История эсхатологична. Когда враг победит, случится Второе Пришествие. Так сказано в Апокалипсисе от Иоанна. Но мы можем сделать так, что победим мы, а не враг, и тогда Христос придет к нам, а не против нас. Мы русские. От нас можно ждать чего-угодно.
Когда мы видим эту борьбу логосов, разрывающих пространство доксы, мы переходим из хронологического времени в историческое время. История это война. Если нет войны, нет истории. Если мы не воюем, значит побеждает враг, и мы скользим в бездну по ньютонианскому льду. Тогда мы просто материал, биологический мусор, именно так и относится к нам наш духовный враг. И к нам, и к своим собственным ландскнехтам. Мы опасны для врага только в том случае, если мы отвергаем его логос и идем за Христом. Если мы не сражаемся за Христа, за Логос, за Слово, а боремся за суверенитет, за «хорошую жизнь», за экономические и политические бонусы, значит мы вообще не воюем, а находимся на бессмысленной скотобойне. Тогда мы играем по правилам, навязанным врагом. История эсхатологична. Когда враг победит, случится Второе Пришествие. Так сказано в Апокалипсисе от Иоанна. Но мы можем сделать так, что победим мы, а не враг, и тогда Христос придет к нам, а не против нас. Мы русские. От нас можно ждать чего-угодно.
История имеет дело с непреходящим в преходящем и текучем. Со смыслом текущего. Историческое время это не хронология, не переход от одного к другому, не череда исторических фактов, не историография. История это предание, это передача в текучем времени одного и того же нетленного содержания. История это сохранение того же самого в потоке хроноса. Историческое время это движение, но движение, подчиненное смыслу, осмысленное. Движение, в котором господствует не внешняя необходимость, как у Ньютона, а логос, слово. Это умное движение. В христианской истории господствует Слово Евангелия. Поскольку история это движение, в нем есть различие между прошлым, настоящим и будущим. Но поскольку это движение одного и того же смысла, то различия между прошлым настоящим и будущим по сути нет. История это движение внутри смысла, внутри Слова. Слово не дает нам затеряться в череде событий, Оно постоянно возвращает нас к смыслу происходящего. Слово дает нам самосознание, благодаря Слову, мы никогда не забываем, кто мы и с кем мы. Слово – это то, что мы несем в себе в историческом времени, это сами мы. Мы русские и с нами Бог. Русские это те, кто несет в себе Святое Слово. Все, что в нас бытийно – от Слова, все, что вне Слова – синоним смерти. Наши враги – это те, кто несет в себе другое слово и другой логос, враждебный нашему Слову. Мы сражаемся с врагами потому, что сражаются между собой наши логосы, смыслы, идеи, умы, ангелы. Мы сражаемся не сами по себе, а во Имя. Именно поэтому война наша священна. С нами сражается Ум, который ведет против нас враждебные полчища. Ум, исповедующий не свет, а тьму, не бытие, а ничто. История, таким образом, это война, исход которой открыт. В случае поражения исчезнет смысл, ради которого мы пришли в историю. Какие-то ошметки нашего населения останутся, но это будут бессмысленные ошметки. Они не будут помнить, кто они и зачем они. Христос, Богородица, наши святые, наши воины и герои, наши поэты станут для них чужими. История невозможна без памяти, без войны, без ожидания. Это то же самое, если мы скажем, что история невозможна без обращения нас к нашему внутреннему человеку, к душе. Встреча души с Христом, с ангелом Христовым это кайрос, это молния, это мгновение и это наш звездный час. Это мгновение должно сберегаться в душе, когда она падает в суету обыденности и повседневности. Способ сбережения – память. И еще душа должна быть обращена к будущему, ко Второму Пришествию, к концу времени и истории. Способ обращения к будущему – ожидание и жажда. Прошлое сберегается для души памятью, будущее открывается ожиданием. А настоящее это война. Если мы не помним, у нас нет прошлого, если не ожидаем, у нас нет будущего. И если не сражаемся, у нас нет настоящего. Мы вне истории, мы капитулировали, враг торжествует. История это пространство души. Отвернулись от души – выпали из истории. А кто у нас всегда, каждую минуту и каждую секунду обращен к душе, кому открыто ангелически-умное начало души, кто беспрестанно воюет с бесом, кто сберегает вечное в прошлом и жаждет будущего? Это монах. «Языческий платонизм, - говорит наш учитель Алексей Лосев, - максимально аисторическая система. Тут сама история и социология есть часть астрономии. В христианстве, вырастающем на культе абсолютной Личности, персоналистична и исторична всякая мелочь. И в особенности опыт мистического историзма ощущается христианским монашеством. Для монаха нет безразличных вещей. Монах все переживает как историю, а именно как историю своего спасения и мирового спасения. Только монах есть универсалист в смысле всеобщего историзма, и только монах исповедует историзм, не будучи рабски привязан к тому, что толпа и улица считает «историей».
Монах это живая история, это тот, благодаря кому история продолжается, кому она открыта от начала и до конца. Монах – эталон воина. Если хронологически Христос приходил 2000 лет тому назад, то для души, вместившей все время, для души, сберегающей в себе непреходящее, Христос пребывает здесь и сейчас. И Антихрист тоже здесь и тоже сейчас.
Монах это живая история, это тот, благодаря кому история продолжается, кому она открыта от начала и до конца. Монах – эталон воина. Если хронологически Христос приходил 2000 лет тому назад, то для души, вместившей все время, для души, сберегающей в себе непреходящее, Христос пребывает здесь и сейчас. И Антихрист тоже здесь и тоже сейчас.