Первое издание «Любви и Запада» — произведения, принесшего Ружмону мировую славу, — вышло в 1939 г., хотя сама книга была полностью готова в июне 1938 г. Ее появление было задержано срочной подготовкой и публикацией другой книги тогда никому неизвестного и пока не генерала (еще только полковника) Шарля де Голля «Франция и ее армия».

Однако знакомить публику со своим трудом Ружмон начинает еще до его выхода из печати. В ноябре 1938 г. он читает доклад в Коллеже социологии, куда христианского философа-персоналиста приглашают Роже Кайуа и Жорж Батай. Доклад был посвящен насущной в то неспокойное время теме «Любовь и война» и представлял собой одну из глав будущей книги. Проследив то, как на протяжении всей истории Европа пыталась вписать в рамки культуры две свои главные страсти (войну и любовь), Ружмон переходит к актуальному положению дел — предвоенной обстановке.

Здесь во многом помог ему опыт пребывания в Германии в 1935–1936 гг. в качестве преподавателя французской литературы во Франкфуртском университете. Он анализирует все три враждующие лагеря: нацистскую Германию, либеральный Запад и коммунистическую Россию. Все они извратили изначально сакральный характер страсти, стали использовать ее в своих евгенических интересах и тем самым начали подготовку к новой масштабной войне — таков вывод швейцарского мыслителя. Предупреждение Ружмона оказалось верным. Спустя год после написания книги в Европе разразилась Вторая мировая война.

Вот в каких словах он описывает трансформацию самоубийственной любовной страсти в условиях тоталитаризма:

Все, в чем тоталитарное образование отказывает отдельным индивидам, оно переносит на персонифицированную нацию. Именно у нации (или партии) есть страсти. Это она теперь принимает диалектику возбуждающего препятствия, аскезы и неосознанного бегства в героическую, обожествляющую смерть. <…> Настоящая, тайная, роковая цель этих тоталитарных неистовств — война, а значит смерть. И как мы видели, когда разбирали любовную страсть, цель эта не только ими яростно отрицается, но и в самом деле не осознается. Никто не посмеет сказать: я хочу войны; в точности, как и при любви-страсти любовники не говорят: я хочу смерти. Просто все, что они делают, подготавливает такой конец. И все, что они возвеличивают, находит теперь свой настоящий смысл.

Впрочем коллективизация страсти, утрата ею личностного измерения, свойственна не только нацистской Германии, где начали выводить эталон женщины, годной для воспроизведения «здоровой нации». Реклама и Голливуд, как указывает Ружмон, не менее репрессивны по отношению к европейскому человеку. Навязывание конкретных стандартов женской красоты, транслируемых на киноэкранах и публикуемых на обложках модных журналов, невротизирует любовное поведение мужчин и женщин. Во многом Ружмон опережает свое время в области психологии рекламы и киноиндустрии:

...сегодняшний эстетический панургизм достиг неведомой дотоле силы, развитой всевозможными
техническими, а иногда политическими средствами. Теперь выбор своего типа женщины — не личная тайна, а указание Голливуда или государства. Двойное влияние стандарта красоты: он заранее определяет обезличенный в необходимой мере объект страсти и порочит брак в том случае, когда супруга не похожа на примелькавшуюся на экранах звезду. Так «свобода» страсти становится продуктом рекламной статистики. Мужчина, полагающий, что желает отыскать «собственный» тип женщины, оказывается втайне водимым за нос коммерческими факторами или модой.

Как и де Голль, Ружмон говорит о необходимости боевой готовности Франции к гитлеровской угрозе. Только первый затрагивает материальную сторону грядущей войны, а второй напоминает, что подлинная война уже идет в сфере духа и Запад оказывается в ней стороной, лишенной мистической силы.

На фотографиях Дени де Ружмон, мобилизованный в швейцарскую армию в 1939 г. В 1940 г. он станет одним из основателей Готардской лиги, выступившей против нейтралитета Швейцарии. Впоследствии его приговаривают к заключению в военной тюрьме и он вынужден покинуть страну.