Если отдадим Россию, не будет у нас монахов, их просто изведут, как их изводят сегодня в Киево-Печерской Лавре. Их вынесут за скобки. Судьба России и судьба мира решается на Донбассе. Донбасс разделяет всех нас на ангелов и козлищ. Донбасс эта та точка истории, где вечность соприкасается с хроносом. Козлищи держатся за хронос, чтобы длить свое бессмысленное существование. Ангелы идут в огонь, он им родной. Они в нем не сгорают, а воскресают. Все решают ангелы. Хватит их держать в подвалах наших душ. Чего хочет ангел. Он хочет, чтобы мы были идентичны ему. Он хочет стать событием в нашей жизни, которая погружена в болезненное, полуобморочное, бессильное, бессмысленное существование. Его цель в том, чтобы изнутри – из загубленного и опозоренного состояния – выявиться вовне, стать нами. Хайдеггер называет подобного рода акт термином «эрайгнис», а Лосев говорит на русский лад о «чуде»: «В чуде есть веяние вечного прошлого, поруганного и растленного, и вот возникающего вновь чистым и светлым видением… Прошедшее - не погибло. Оно стоит незыблемой вечностью и родиной… В чуде вдруг возникает это воспоминание, возрождается память веков и обнажается вечность прошедшего, незабываемая и всегдашняя… это возвращение из далеких странствий и водворение на родину… порочность и гнусность самого принципа существования, - все это слетает пушинкой». Не единожды замечено, что русская история представляет собой череду чудесных событий. Станем этим чудом, станем огнем, из которого сотворены наши ангелы. Сегодня все наши мертвые, наши отцы, матери, братья, сестры, дети, разорванные и сожженные врагом, все они смотрят на нас и смотрят пристально.
В 1945, когда по всей стране звучали победные залпы, Александр Твардовский, словно предчувствуя, что мы, воспользовавшись безмолвием мертвых, можем предать их, написал вот это:
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Да, мертвые молчат, но они смотрят.
В 1945, когда по всей стране звучали победные залпы, Александр Твардовский, словно предчувствуя, что мы, воспользовавшись безмолвием мертвых, можем предать их, написал вот это:
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Да, мертвые молчат, но они смотрят.
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
В те дни, когда я чистил снег
и не любил свою работу,
ты вновь была красивей всех.
В том городе, на мирном фото,
на площади стояла ты.
Лучи закатные скользили
по серой плитке и цветы
бутоны красные закрыли.
Сожги мои печали, снег.
Испепели мои тревоги.
Я невеликий человек,
и радости мои о Боге
всего лишь следствие любви
к себе. Мне не дано смиренья.
Дух времени в моей крови
упрямо ищет воплощенья.
Я чистил снег, я шапку снял,
и на восток перекрестился.
Зачем? - того я сам не знал.
И надо мною снег кружился.
и не любил свою работу,
ты вновь была красивей всех.
В том городе, на мирном фото,
на площади стояла ты.
Лучи закатные скользили
по серой плитке и цветы
бутоны красные закрыли.
Сожги мои печали, снег.
Испепели мои тревоги.
Я невеликий человек,
и радости мои о Боге
всего лишь следствие любви
к себе. Мне не дано смиренья.
Дух времени в моей крови
упрямо ищет воплощенья.
Я чистил снег, я шапку снял,
и на восток перекрестился.
Зачем? - того я сам не знал.
И надо мною снег кружился.
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
Из книги "Белее снега"
В завершение темы - зима на столе,
хряпну водки замерзшей - я жил на земле,
я руками месил эту глину,
как солдат, наступивший на мину.
Я молился на свет городских фонарей,
я бросался вперед по команде "Убей!"
и стекала заря с кровостока,
я всегда ошибался жестоко.
Наломаю сирени в заветном нигде,
серафимы мои, херувимы,
я бы мог прокурором на Страшном суде,
даже жаль, что я сам - подсудимый.
А пока - в подворотню сверну на Пески,
церковь славная там с колокольней,
ничего, что мои побелели виски,
мне не больно, мой Боже, не больно.
26 дек 2018 года
В завершение темы - зима на столе,
хряпну водки замерзшей - я жил на земле,
я руками месил эту глину,
как солдат, наступивший на мину.
Я молился на свет городских фонарей,
я бросался вперед по команде "Убей!"
и стекала заря с кровостока,
я всегда ошибался жестоко.
Наломаю сирени в заветном нигде,
серафимы мои, херувимы,
я бы мог прокурором на Страшном суде,
даже жаль, что я сам - подсудимый.
А пока - в подворотню сверну на Пески,
церковь славная там с колокольней,
ничего, что мои побелели виски,
мне не больно, мой Боже, не больно.
26 дек 2018 года