Когда ты споешь с космосом в одном хоре, соединив свою душу, свою глубину с его глубиной, тебе откроется истинное время космоса, его кайрос. Звездный час, озарение, удивление, восторг, любовь с первого взгляда. Познание начинается с удивления, говорит Аристотель. Познание это любовь, говорит Платон. Кайрос мгновенен, он как молния Гераклита. Когда приходит твой звездный час, ты поешь, а не сочиняешь вместе с Ньютоном абстрактные и мертвые логические схемы. Песней рождается логос в человеческой душе. Но формулы Ньютона вы не сможете спеть при всем желании. Ньютон и иже с ним знают только тоску хроноса, но не восторг кайроса. Хронос имеет дело с внешним космосом, чередой восходов и заходов, рождений и смертей. Античный бог Кронос рождает и пожирает своих детей. Но он будет свергнут Зевсом, богом кайроса и сияющей вечности. Все, кто идут к вечности, от внешнего к внутреннему, от тела к душе, все они хроноборцы. Внешний космос, периферия космоса, это сфера доксы, иллюзии, где бытие пересекается и спорит с небытием. Отсюда можно идти к бытию, а можно к небытию, как Ньютон. Докса, направленная в сторону бытия – правильная докса, орто-докса. В переводе с греческого на славянский – правоверие, православие. Православие это не истина, а путь из доксы в истину, от внешнего человека к внутреннему человеку. Но возможен и обратный путь – от внешнего человека к небытию по траектории уже не циклического, а линейного времени. Логосом этого движения и является новоевропейская метафизика. В своем постмодернистском изводе она уже не скрывает своей сатанинской природы.
Когда мы видим эту борьбу логосов, разрывающих пространство доксы, мы переходим из хронологического времени в историческое время. История это война. Если нет войны, нет истории. Если мы не воюем, значит побеждает враг, и мы скользим в бездну по ньютонианскому льду. Тогда мы просто материал, биологический мусор, именно так и относится к нам наш духовный враг. И к нам, и к своим собственным ландскнехтам. Мы опасны для врага только в том случае, если мы отвергаем его логос и идем за Христом. Если мы не сражаемся за Христа, за Логос, за Слово, а боремся за суверенитет, за «хорошую жизнь», за экономические и политические бонусы, значит мы вообще не воюем, а находимся на бессмысленной скотобойне. Тогда мы играем по правилам, навязанным врагом. История эсхатологична. Когда враг победит, случится Второе Пришествие. Так сказано в Апокалипсисе от Иоанна. Но мы можем сделать так, что победим мы, а не враг, и тогда Христос придет к нам, а не против нас. Мы русские. От нас можно ждать чего-угодно.
Когда мы видим эту борьбу логосов, разрывающих пространство доксы, мы переходим из хронологического времени в историческое время. История это война. Если нет войны, нет истории. Если мы не воюем, значит побеждает враг, и мы скользим в бездну по ньютонианскому льду. Тогда мы просто материал, биологический мусор, именно так и относится к нам наш духовный враг. И к нам, и к своим собственным ландскнехтам. Мы опасны для врага только в том случае, если мы отвергаем его логос и идем за Христом. Если мы не сражаемся за Христа, за Логос, за Слово, а боремся за суверенитет, за «хорошую жизнь», за экономические и политические бонусы, значит мы вообще не воюем, а находимся на бессмысленной скотобойне. Тогда мы играем по правилам, навязанным врагом. История эсхатологична. Когда враг победит, случится Второе Пришествие. Так сказано в Апокалипсисе от Иоанна. Но мы можем сделать так, что победим мы, а не враг, и тогда Христос придет к нам, а не против нас. Мы русские. От нас можно ждать чего-угодно.
История имеет дело с непреходящим в преходящем и текучем. Со смыслом текущего. Историческое время это не хронология, не переход от одного к другому, не череда исторических фактов, не историография. История это предание, это передача в текучем времени одного и того же нетленного содержания. История это сохранение того же самого в потоке хроноса. Историческое время это движение, но движение, подчиненное смыслу, осмысленное. Движение, в котором господствует не внешняя необходимость, как у Ньютона, а логос, слово. Это умное движение. В христианской истории господствует Слово Евангелия. Поскольку история это движение, в нем есть различие между прошлым, настоящим и будущим. Но поскольку это движение одного и того же смысла, то различия между прошлым настоящим и будущим по сути нет. История это движение внутри смысла, внутри Слова. Слово не дает нам затеряться в череде событий, Оно постоянно возвращает нас к смыслу происходящего. Слово дает нам самосознание, благодаря Слову, мы никогда не забываем, кто мы и с кем мы. Слово – это то, что мы несем в себе в историческом времени, это сами мы. Мы русские и с нами Бог. Русские это те, кто несет в себе Святое Слово. Все, что в нас бытийно – от Слова, все, что вне Слова – синоним смерти. Наши враги – это те, кто несет в себе другое слово и другой логос, враждебный нашему Слову. Мы сражаемся с врагами потому, что сражаются между собой наши логосы, смыслы, идеи, умы, ангелы. Мы сражаемся не сами по себе, а во Имя. Именно поэтому война наша священна. С нами сражается Ум, который ведет против нас враждебные полчища. Ум, исповедующий не свет, а тьму, не бытие, а ничто. История, таким образом, это война, исход которой открыт. В случае поражения исчезнет смысл, ради которого мы пришли в историю. Какие-то ошметки нашего населения останутся, но это будут бессмысленные ошметки. Они не будут помнить, кто они и зачем они. Христос, Богородица, наши святые, наши воины и герои, наши поэты станут для них чужими. История невозможна без памяти, без войны, без ожидания. Это то же самое, если мы скажем, что история невозможна без обращения нас к нашему внутреннему человеку, к душе. Встреча души с Христом, с ангелом Христовым это кайрос, это молния, это мгновение и это наш звездный час. Это мгновение должно сберегаться в душе, когда она падает в суету обыденности и повседневности. Способ сбережения – память. И еще душа должна быть обращена к будущему, ко Второму Пришествию, к концу времени и истории. Способ обращения к будущему – ожидание и жажда. Прошлое сберегается для души памятью, будущее открывается ожиданием. А настоящее это война. Если мы не помним, у нас нет прошлого, если не ожидаем, у нас нет будущего. И если не сражаемся, у нас нет настоящего. Мы вне истории, мы капитулировали, враг торжествует. История это пространство души. Отвернулись от души – выпали из истории. А кто у нас всегда, каждую минуту и каждую секунду обращен к душе, кому открыто ангелически-умное начало души, кто беспрестанно воюет с бесом, кто сберегает вечное в прошлом и жаждет будущего? Это монах. «Языческий платонизм, - говорит наш учитель Алексей Лосев, - максимально аисторическая система. Тут сама история и социология есть часть астрономии. В христианстве, вырастающем на культе абсолютной Личности, персоналистична и исторична всякая мелочь. И в особенности опыт мистического историзма ощущается христианским монашеством. Для монаха нет безразличных вещей. Монах все переживает как историю, а именно как историю своего спасения и мирового спасения. Только монах есть универсалист в смысле всеобщего историзма, и только монах исповедует историзм, не будучи рабски привязан к тому, что толпа и улица считает «историей».
Монах это живая история, это тот, благодаря кому история продолжается, кому она открыта от начала и до конца. Монах – эталон воина. Если хронологически Христос приходил 2000 лет тому назад, то для души, вместившей все время, для души, сберегающей в себе непреходящее, Христос пребывает здесь и сейчас. И Антихрист тоже здесь и тоже сейчас.
Монах это живая история, это тот, благодаря кому история продолжается, кому она открыта от начала и до конца. Монах – эталон воина. Если хронологически Христос приходил 2000 лет тому назад, то для души, вместившей все время, для души, сберегающей в себе непреходящее, Христос пребывает здесь и сейчас. И Антихрист тоже здесь и тоже сейчас.
Если отдадим Россию, не будет у нас монахов, их просто изведут, как их изводят сегодня в Киево-Печерской Лавре. Их вынесут за скобки. Судьба России и судьба мира решается на Донбассе. Донбасс разделяет всех нас на ангелов и козлищ. Донбасс эта та точка истории, где вечность соприкасается с хроносом. Козлищи держатся за хронос, чтобы длить свое бессмысленное существование. Ангелы идут в огонь, он им родной. Они в нем не сгорают, а воскресают. Все решают ангелы. Хватит их держать в подвалах наших душ. Чего хочет ангел. Он хочет, чтобы мы были идентичны ему. Он хочет стать событием в нашей жизни, которая погружена в болезненное, полуобморочное, бессильное, бессмысленное существование. Его цель в том, чтобы изнутри – из загубленного и опозоренного состояния – выявиться вовне, стать нами. Хайдеггер называет подобного рода акт термином «эрайгнис», а Лосев говорит на русский лад о «чуде»: «В чуде есть веяние вечного прошлого, поруганного и растленного, и вот возникающего вновь чистым и светлым видением… Прошедшее - не погибло. Оно стоит незыблемой вечностью и родиной… В чуде вдруг возникает это воспоминание, возрождается память веков и обнажается вечность прошедшего, незабываемая и всегдашняя… это возвращение из далеких странствий и водворение на родину… порочность и гнусность самого принципа существования, - все это слетает пушинкой». Не единожды замечено, что русская история представляет собой череду чудесных событий. Станем этим чудом, станем огнем, из которого сотворены наши ангелы. Сегодня все наши мертвые, наши отцы, матери, братья, сестры, дети, разорванные и сожженные врагом, все они смотрят на нас и смотрят пристально.
В 1945, когда по всей стране звучали победные залпы, Александр Твардовский, словно предчувствуя, что мы, воспользовавшись безмолвием мертвых, можем предать их, написал вот это:
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Да, мертвые молчат, но они смотрят.
В 1945, когда по всей стране звучали победные залпы, Александр Твардовский, словно предчувствуя, что мы, воспользовавшись безмолвием мертвых, можем предать их, написал вот это:
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Да, мертвые молчат, но они смотрят.
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
В те дни, когда я чистил снег
и не любил свою работу,
ты вновь была красивей всех.
В том городе, на мирном фото,
на площади стояла ты.
Лучи закатные скользили
по серой плитке и цветы
бутоны красные закрыли.
Сожги мои печали, снег.
Испепели мои тревоги.
Я невеликий человек,
и радости мои о Боге
всего лишь следствие любви
к себе. Мне не дано смиренья.
Дух времени в моей крови
упрямо ищет воплощенья.
Я чистил снег, я шапку снял,
и на восток перекрестился.
Зачем? - того я сам не знал.
И надо мною снег кружился.
и не любил свою работу,
ты вновь была красивей всех.
В том городе, на мирном фото,
на площади стояла ты.
Лучи закатные скользили
по серой плитке и цветы
бутоны красные закрыли.
Сожги мои печали, снег.
Испепели мои тревоги.
Я невеликий человек,
и радости мои о Боге
всего лишь следствие любви
к себе. Мне не дано смиренья.
Дух времени в моей крови
упрямо ищет воплощенья.
Я чистил снег, я шапку снял,
и на восток перекрестился.
Зачем? - того я сам не знал.
И надо мною снег кружился.
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
Из книги "Белее снега"
В завершение темы - зима на столе,
хряпну водки замерзшей - я жил на земле,
я руками месил эту глину,
как солдат, наступивший на мину.
Я молился на свет городских фонарей,
я бросался вперед по команде "Убей!"
и стекала заря с кровостока,
я всегда ошибался жестоко.
Наломаю сирени в заветном нигде,
серафимы мои, херувимы,
я бы мог прокурором на Страшном суде,
даже жаль, что я сам - подсудимый.
А пока - в подворотню сверну на Пески,
церковь славная там с колокольней,
ничего, что мои побелели виски,
мне не больно, мой Боже, не больно.
26 дек 2018 года
В завершение темы - зима на столе,
хряпну водки замерзшей - я жил на земле,
я руками месил эту глину,
как солдат, наступивший на мину.
Я молился на свет городских фонарей,
я бросался вперед по команде "Убей!"
и стекала заря с кровостока,
я всегда ошибался жестоко.
Наломаю сирени в заветном нигде,
серафимы мои, херувимы,
я бы мог прокурором на Страшном суде,
даже жаль, что я сам - подсудимый.
А пока - в подворотню сверну на Пески,
церковь славная там с колокольней,
ничего, что мои побелели виски,
мне не больно, мой Боже, не больно.
26 дек 2018 года