Ivan Liptuga:
По обращению НКО "Деколонизация". Украина»
Про якобы манипуляционный статус ЮНЕСКО и призывы к моему увольнению дайте комментарий для объективного понимания правовых оснований:
1. Прямо над эмоциями
Отдаем уважение семьям погибших героев, ветеранскому сообществу и всем, кто участвует в борьбе за Украину. Но любые обвинения представителей местного самоуправления должны основываться на законе, а не на политической маркировке или эмоциональном упрощении.
Вопрос сохранения памятников на территории объекта всемирного наследия ЮНЕСКО «Исторический центр Одессы» — это не политический каприз, а исполнение международно-правовых обязательств Украины, закрепленных в Конвенции ЮНЕСКО 1972 года, ратифицированной Верховной Радой Украины.
2. Приоритет международного права
Украина не может игнорировать международные договоры, частью которых она является. Это не моя "позиция", а прямая норма Конституции Украины:
Статья 9. Действующие международные соглашения Украины являются частью национального законодательства.
А также норма статьи 19 закона "О международных договорах Украины":
Если международным договором устанавливаются иные нормы, кроме акта законодательства Украины, то применяются нормы международного договора.
Кроме того, статья 26 Венской конвенции о праве международных договоров (1969 год) укрепляет принцип pacta sunt servanda - договоры должны исполняться честно, а статья 27 прямо запрещает государству ссылаться на свое внутреннее право в качестве основания для несоблюдения международного договора.
Поэтому заявление НКО «Деколонизация» о «приоритете внутреннего законодательства перед решениями ЮНЕСКО» юридически ложно и вводит в заблуждение общественность.
3. ЮНЕСКО - это не "подписка", а обязательный механизм
Украина, подписав Конвенцию 1972 года, взяла на себя обязательство соблюдать процедуры ЮНЕСКО по управлению объектами всемирного наследия.
Это не рекомендации, а обязательные требования, изложенные в Оперативном руководстве к Конвенции (2023 год), а именно:
• З79–86 — определите понятие аутентичности и целостности, запрещающее любые действия, изменяющие историческую среду.
• 172 - требует, чтобы государства-участники заранее уведомили Центр всемирного наследия о принятии любых решений, которые могут повлиять на выдающуюся универсальную ценность объекта (включая демонтаж или перемещение памятников).
•174 - обязывает Украину предоставлять ЮНЕСКО информацию о запланированных вмешательствах.
Игнорирование этих требований является нарушением статей 4, 5 и 6 Конвенции 1972 года.
4. Закон «Про деколонизацию» не отменяет обязательств перед ЮНЕСКО
В самой норме украинского закона, которой ГО "деколонизация", есть явное исключение, которое игнорируют активисты:
п. 5 ч.м. 2 ст. 5 Закона Украины "Об осуждении и запрете пропаганды российской имперской политики... » (2023):
Действие этого запрета не распространяется на объекты, включенные в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.
Это исключение было введено именно для того, чтобы предотвратить уничтожение атрибутов выдающейся универсальной ценности, принадлежащих не только Украине, но и всему человечеству.
Итак, позиция Одессы о необходимости согласования любых решений по памятникам с Центром всемирного наследия - это закон, а не нарушение.
5. Пам’ятники — не «маркери імперії», а атрибути культурного ландшафту
Представительства ЮНЕСКО/ИКОМОС, посетившие Одессу в 2025 году, напрямую определены
"Памятники, скульптуры и мемориальные доски являются атрибутами выдающейся универсальной ценности объекта всемирного наследия. Их удаление или замена меняет саму структуру выдающейся универсальной ценности» (Доклад Технической миссии ЮНЕСКО/ИКОМОС, 2025 год).
ЮНЕСКО призывает не к разрушению, а к толкованию - в духе Квебекской хартии ICOMOS (2008), статьи 2, 6 и 7:
• «Представление культурного наследия должно быть многозначным, отражать разные интерпретации прошлого и не скрывать спорные страницы истории. "

Вот почему Одесса продвигает концепцию Музея спорной памяти - как цивилизованную альтернативу сносу, соответствующую европейским практикам памяти (Рим, Париж, Берлин, Варшава, Прага, Будапешт).
6. Украинский закон также запрещает произвольные действия
Согласно веку. 17 и 22 Закона Украины "Об охране культурного наследия", любые действия, которые могут изменить или перенести меморандум, требуют согласования с центральным исполнительным органом в области охраны наследия, а об объектах мирового значения - также с международными структурами.
Поэтому это не "саботаж", а соблюдение законного режима, который ни один чиновник не может игнорировать, не нарушая закон.
Итог
Город Одесса действует исключительно в рамках закона и международных обязательств Украины, соблюдая принципы:
• защита - консервация - документация - интерпретация, а не уничтожение.
Любое решение о демонтаже или перемещении памятников без согласия ЮНЕСКО было бы нарушением статей 4, 5, 6 и 11 Конвенции 1972 года. 172 Оперативная инструкция, статьи 17 и 22 Закона «Об охране культурного наследия» и п. 5 ч.м. 2 ст. 5 законов деколонизации.
Итак, наша позиция не в «защите имперских символов», а в защите репутации Украины как государства, соблюдающего международное право и остается цивилизованным членом мирового сообщества ЮНЕСКО. Мы можем изменить повествование - но не можем сломать культурное наследие, потому что истинная деколонизация - это не вандализм, а культура, образование и ответственность перед историей.

Упрятали поэта в ящик.
И что? Давно к нему привык
Его мятежный и неспящий
В чернильных шрамах черновик.
Письмо и ящик неразлучны.
Почтовый ль, письменный – в любом
Посланье адресат получит,
Когда нуждаться будет в нём.
Да, так – не раньше и не позже.
Всему свой век, всему свой час.
Заслышишь звук сапог всё тот же,
И в дверь вот так же постучат,
И щёлкнет вмиг затвор сознанья,
И выстрелит в нём, что о чём:
В том ящике не бюст – Посланье.
И ты его, считай, прочёл.

В соответствии с настроем... Из публикации в "Новом мире".
КНИГА ПЕЧАЛЕЙ
Книга печалей
1.
Книга печалей, книга печалей…
Мне говорят, что тебя нет,
Что ты это я. Но это неправда.
Ты – это ты и никто другой.
Вот провела по моей комнате
Лёгким трезвучием дверей и шторы,
И старой половицы, и сжался в комок
Лист, навеки вырванный из тетради.
Теперь летит себе по орбите
Моего стола, став его спутником.
Иногда и ты его навещаешь,
Листает сквозняк твои страницы,
Пока не дойдёт до какой-то закладки,
И вспоминаются печальные истории.
2.
Вот, например, жила-была кошка,
А потом ещё жил да был воробей,
А под половицей тоже что-то было,
Но только если её не поднимать,
Не разглядывать, что там,
В особенности с фонариком,
А просто тихо лежать и слушать,
Как пела печь, когда её топили,
А дух тепла брюзжал по ночам,
Будто бабушка во сне ворчала.
Так много хочется тебе рассказать!
Только ты меня и поймёшь
И не станешь спрашивать, что ж тут грустного.
3.
И так всю ночь проводим вместе,
А с утра пешеходы проливаются на тротуар,
Смывая с асфальта день вчерашний,
Тучей движутся на сегодняшний день.
Ему бы помочь, высунуться из окна,
Предупредить, чтобы он бежал
На все четыре стороны. Только я
Оплакиваю вместо этого книгу,
Мне её жальче, потому что день
Всё равно пройдёт, а она останется
С этой тяжкой ношей страниц,
Будет держать их, словно Кариатида,
Век, и другой, и, может быть, вечность.
С книгой у меня всегда спор,
Бессонные ночи, лютые терзания,
Война и мир. И сколько раз
Я поднималась на горний пик!
И столько же раз оставалась в тумане,
Читала, перечитывала, собирала черепки,
А время шло строевым шагом
Мимо окна, барабанило, трубило
И потом исчезало, стиралось в пыль
Под башмаками идущих строем.
И оставалась она одна.
Над ней и плачу день и ночь.
4.
Что за манера убивать героев
На последней странице их собственной жизни,
Доставшейся им с таким трудом,
С таким неимоверным усилием! Попробовал бы
Автор сам так выкарабкаться из-под пера,
Которым он норовит их проколоть,
Тогда б и вспомнил все десять заповедей.
А так – выходит сухим из чернил,
В чернилах по локоть, без зазрения совести.
Тебе зачтётся этот холокост!
Всех вас выстроят в ряд на полке,
Страницами к стенке, и, целясь в спину,
Будут критики расстреливать поодиночке
И складывать скопом в братскую могилу,
Откуда никому не удастся выбраться
С добрым или хоть с каким-нибудь именем.
Так и уйдёшь в топку мнений живьём,
В печь своего писательского ада.
А я ни за что так не поступлю
С книгой моей! Даже в лютое время,
Такое, как сейчас, например, когда
Никто не верит ни в какие книги,
И было бы проще простого взять
И бросить её в чернильный колодец
И может быть, за это получить медаль.
Но все медали приносят печали.
5.
Ночь уже который день.
Сидим, подперев рукой подборок,
И смотрим друг в друга, будто в колодец.
Ты в глубине, а снаружи – я.
Поэтому взгляд твой мерцает влагой
Тёмно-фиолетовой, а мой – сухой,
Воспалённый бессонницей и настольной лампой.
И на улицу я давно не выхожу.
У меня у самой тут проходной двор.
То то пробежит по тетради, то это…
Меня пугают небоскрёбы стихов,
Закрывающих небо там, снаружи.
Задёрну штору, не стану смотреть.
6.
Что я хотела тебе сказать?
Мысли спутываются. Думалось о важном,
А получилось всё о каких-то пустяках.
Но ты не гонишь меня, а значит,
Значит, что-то я всё же говорю
Дельное, нам с тобой понятное.
Слово – всё, а мы – ничто.
Роза пахнет розой только потому,
Что розой названа. В имени – жизнь,
Если оно сказано на великом и могучем.
7.
Дождь уже которые сутки.
Тук-тук-тук. Двери закрыты.
А он всё хлюпает своими мокроступами,
Смывает следы. Скоро не поймёшь,
Где было дно морское, а где двор
Из ракушечника старого треснутого дома.
Там теперь живут одни лишь мокрицы,
Выползают из тёмной раковины парадного,
Где никогда уже не вкрутят свет.
Ищут море, а оно уползло
И потом кучерявилось на горизонте,
Пока не исчезло. Интересно, куда.
И всё это ты навела мерехлюндию
На организмы, и они извиваются
Каждый на свой лад. Но ты предлагаешь
Посмотреть на это шире, и я смотрю,
И от этого становится ещё печальней и мокрее.
8.

Всё, о чём мы здесь с тобой говорим,
Сугубо между нами и совершенно секретно.
Поезд наш пошёл под откос
Не потому, что все, кому не лень,
Жали на единый рычаг управления,
А потому что какой-то безграмотный анархист
Перевёл стрелки, и рельсы родословной
Слов, на которых держится мир,
Повели не туда… Если б ты видела,
Как раскидало их по частям,
Как стонали они, изувеченные
Этим адским актом! А потом
Их собирали по частям, склеивали,
Накладывали гипс, но ничего не срасталось,
И тогда их распихивали по разным приютам,
И каждый мог их потом усыновить,
Но только при условии, что он никогда –
Никогда! – не шепнёт им: «абракадабра!».
9.
Вот моя самая большая печаль.
И пусть говорят, что я оторвана от жизни,
Но что есть жизнь? Жизнь – это Слово.
А если так, то оторвана не я,
А те миллионы частичек-слов,
Которые так и не срослись… О чём я?
О том, что иначе – молчание, молчание.
10.
Сегодня было особое свечение
От луны, застрявшей в подушке облаков,
Будто кто-то вздумал придушить
Эту царицу неба и небес.
Чего уже только с ней ни вытворяли!
И топтали ногами, и расстреливали в упор,
И портили репутацию, объявив на весь мир,
Что луна – это мёртвый осколок земли.
Всё проходит, пройдёт и это,
А она останется и будет сиять
Пустынникам беглым и караванам,
И тёмным морям, чтоб они приливали
И отливали в положенный срок.
И будут волны раскатываться и скатываться,
Как древний свиток в свечениях букв,
И будет пескам до рассвета сниться
Город в белой тунике с крыльями
И бликами лунности на их острие.

Одесса не только стоит за свои памятники, но и за память о своих согражданах - необязательно официально признанных выдающимися, но таких, которые оставили след в душе одесситов и о которых в другом городе, скорее всего, и не вспомнили бы.
Ян Борисович Прокупец. Яник. Под этим именем его знали в Городе. Его невозможно было не запомнить - этого небольшого роста странноватого парня, который появлялся на разных мероприятиях, торжествах, незваным, как мог позволить себе только близкий. Наверное, им и руководило чувство близости ко всем и вся. И относились к нему соответственно. Он был неотъемлемой частью Города, сама атмосфера которого была атмосферой родства. И она не испарилась, а Яник стал лакмусом этой родственности.
На днях я наткнулась на пост о нём на одесском сайте здесь в ФБ, и как же была удивлена не столько фактом поста, сколько реакцией одесситов, помнивших Яника и наперебой делившихся воспоминаниями о нём. По словам его сестры Марины Борисовны он родился нормальным мальчиком, но "в 3,5 года заболел полиомиелитом, тогда в Одессе была эпидемия, а в 4,5 года еще и гидроцефалией. Но из-за того, что он был очень развитым", его состояния здоровья поначалу не заметили.
Что отличало его ярче, чем особенности болезни, - это свет. Яник был светлой личностью, направленной на добро. Его единственным устремлением было помогать другим. Как мог, как умел. Это шло изнутри. В 1985 году произошла трагедия, повлекшая за собой смерть Яника. Его сестра вспоминает: "Яник в тот день был с музыкантами из "Киева"- но это мы узнали потом. Он помог ребятам собрать инструменты, а они, в свою очередь, дали ему 5 -10 рублей. Когда он вышел из ресторана, какие-то залетные его избили , он потерял сознание. Они подумали , что убили и удрали. Мы его с мамой и мужем всю ночь искали, а на утро позвонил знакомый врач из Еврейской больницы и сказал, что Яник там. Когда мы туда приехали он уже помогал нянечкам кефир таскать ведрами с этажа на этаж."
Дальше события развивались трагично, и о них можно прочесть на сайте. Здесь же я хочу воздать память безудержному, какому-то врождённому стремлению этого парня быть полезным, помогать, превозмогая собственный недуг. Кто знаком со значением слова "цадик", согласится, что в лице Яника Город однажды обрёл цадика. Надеюсь, что со временем отыщется возможность вписать Яника в историю Города, который был ему семьёй...
https://www.facebook.com/photo/?fbid=122139999614932442&set=gm.1735528130732591&idorvanity=846328329652580

Мы все на прицеле
У конечной цели.
Но и стрелку не избежать конца.
И выход один лишь на самом деле –
Остаться, чего бы от тебя ни хотели,
Если колоколом, то на пределе,
Если глиной – то в руках Творца.
Из "Трамвайчика-3"

РЕКВИЕМ ПО СНЕГУ
Есть город, который я вижу во сне…
Песня «У Чёрного моря».
Стихи Семёна Кирсанова
1
Луна маячит на последнем этаже,
Словно готовится к прыжку с вышки.
Машины шуршат по мостовым, как мыши,
И юркают в норки гаражей.
И снится снег, и плывёшь, и плывёшь
Вдоль берега ночи по его млеку,
И Город сам на себя не похож,
И память о нём из снежных молекул.
2
Время заканчивается там, где вода.
Мы спим и движемся вереницей туда,
Где сверху сияющее, а внизу беспросветное,
И будущее пятится в никуда,
И на дудочке древа играет ветром.
3
Когда просыпаешься, всегда ночь.
Толщу её не пробьёт и слово.
Засыпаешь — день. И всё точь-в-точь
Повторяется от одного пробужденья до другого.
4
Дно кровати — травы и мох,
Пружины корней уходят в подземелья
Снов, застающих всегда врасплох
Сознанье, потерявшее бдительность в теле.
Город тикает. Полночь. Свет.
Мина ходиков поджидает бессонницы.
Там, где ты есть, — тебя уже нет,
Хоть одно с другим никак не сходится.
5
…И снится будущее. И все идут
С закрытыми глазами, и море в блёстках,
И плавно вздымается его батут
Под ангелами парусников и детьми в матросках.
И ты летишь, и весь мир — вода,
И ничто не шелохнётся над сияющей гладью,
И горны ангелов отлиты изо льда,
И музыка сфер неподвластна восприятию,
И матери в белом… А потом, а потом
В казарме Вселенной трубят подъём.
6
И ты подскакиваешь. А жизнь твоя
Продолжает парить над ареной моря,
И дрессированная семья
Чаек разлетается в каком-то узоре,
И степь заплетает косу, и склон
Смотрит, как солнце зреет в зените,
И колокол облака хранит в себе звон,
И шмель раскачивается на солнечной нити.
А ты выполняешь «бегом арш!»
По жизни своей, в воронку отброшенной
Взрывом будильника. И в почтовом ящике —
Похоронка будущего, ставшего прошлым.
7
И всё раскалывается — память, жизнь,
И думы о прошлом, словно бомжи,
Блуждают в обломках эпохи.
И прежние радости нехороши,
И новые радости не для души,
И Город застыл на вдохе
Гигантского оползня. Ночью слышней,
Как движутся мысли песков, камышей
Под театром бульваров и скверов,
И кто не уснул, тот не сможет уже,
А тот, кто уснул, содрогнётся в душе
От вида подземных карьеров.
8
Над морем раскинулся Город-гулаг.
Беззвёздная ночь — его траурный флаг.
Его стережёт часовой без лица,
Без рода, без Матери, Сына, Отца.
И надзиратель с оползнем глаз
Шарит по улицам в сумрачный час.
Город отрезан, город в беде.
Спит бескозырка на чёрной воде.
Что там под ней? Чернота? Пустота?
Город молчит. Неспроста, неспроста.
Ветра набат. Осыпается дом.
Город залёг на дно катакомб.
9
И ёжится море посреди снегов,
И метель из шуб, самоваров и писем
Его укутывает, но не спится
Морю под тяжестью метельных снов.
А ночь надвигается со всех сторон,
И ветры захлёбываются в агонии,
И море вьюжится множеством волн,
И Город мерещится с колокольнями,
И слух улавливает перезвон пурги,
А купола застилает снегом,
И на расстоянии вытянутой руки —
Пристань, чайки, обрыв над берегом,
Ты на краю… И смотрят ввысь
В ожидании будущего дети в матросках.
Но будущего нет. И мелькает мысль:
«Нет — и не надо». А потом — воздух.
---
Опубликовано в журнале Дружба Народов, номер 3, 2018

Ночь приставила дуло к окну.
Я виском к нему тоже прильну,
разделю с ним кромешную участь.
Будет ветер выть на луну.
Кто её отпустил одну
в этот шторм на съедение тучи?

Меж пространств зависает окно —
дом в ночи растворился давно,
и остался лишь контур бездомья,
и у берега так темно,
словно море ушло на дно
и о нём никогда не вспомнят…

За оврагом колышется тьма.
Над безвидностью — звёзд закрома.
Только к ним ни за что не пробраться.
Всё, что выше, — игра ума,
грёзы смертного, я сама
как источник всех аберраций.

Так стоим — только я и окно,
потерявшее кров давно.
В беспросветности кажется, будто
всё едино и все заодно.
И о Городе — лишь кино
остаётся. И то на минуту…

"МЕЖДУ СЕТЬЮ И ЖУРНАЛОМ
Древняя проблема в современном литературном поле
«Жизнь заглушала нас, как сорная трава», — жалуется одна из трех сестер, и в это время в комнату входит Наташа, которая вскоре пустит корни в их имении, велит срубить еловую аллею и «понасажать цветочков». А затем придет Лопахин и вишневый сад будет срублен под корень и станет доступен дачникам. Ситуация аналогична той, что происходит в литературе. Во всяком случае, писатель может без труда перенести сюжет на свое поле, и натяжки не будет, тем более что герои первой из четырех основных чеховских пьес — «Чайка» — писатели, на фоне озера решающие проблемы литературного характера.
Толстые журналы — те же усадьбы — закрываются, расшатывается литературная империя… Что за Лопахин нынче стал хозяином, и, пользуясь прагматическими доводами, решил срубить под корень часть культуры, истории, традиции?"
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ:
https://clover-magazin.ru/portfolio/project-2/%e2%84%96-13-2025/zubareva/?fbclid=IwY2xjawOZOtJleHRuA2FlbQIxMABicmlkETFDWTRVZ3hMMUJVRmtwYXd1c3J0YwZhcHBfaWQQMjIyMDM5MTc4ODIwMDg5MgABHsXMg4vM1X79UAZG1oykvQgiAne-dEygimt4Zq59flFmygDTk7tK3T7LNp8o_aem_jgfJrvdduRNcL4xZMxQkmQ

Из приятных воспоминаний уходящего года.
"Я с огромным удовольствием прочитала “Школьный двор”. Это чтение было для меня утешением, в котором я нынче так нуждаюсь. Это вещь всецело обаятельная и магнитно-притягательная, и она будет иметь большой успех, если книготорговля позаботится о рекламе и доступности книги. Это действительно повесть в новеллах, потому что в каждой главе есть своя сюжетная фишка с завязкой и развязкой. Даже не знаю, что мне особенно понравилось. Понравилось всё: и действующие лица, и одесский быт, и проделки, и любовь. Радость от чтения “Школьного двора” усугубилась тем, что позитивное чтение – само по себе нынче не просто редкость, а целебный раритет.
Ирина Роднянская"
Книгу в пдф можно читать здесь: https://gostinaya.net/?p=24315

"Ушёл из жизни"… А куда? Куда?
Посмотришь в небо – небо, как вода.
В нём – боже мой! – движенье и броженье,
Всё мимолётно, всё не навсегда,
И нет конца, а только продолженье.
Как с этим быть? Как с этим плыть, болеть,
К выздоровленью двигаясь, как в клеть,
Откуда все выпархивают в это,
Которое не сметь не сметь не сметь
Назвать по имени, чтоб не лишиться света.
"Ушёл из жизни"… Будто жизнь – как дом,
А там, за ним, небесный окоём,
Сияние, похожее на солнце
Замедленного действия. А в нём –
То, что тобою больше не зовётся...

Ну что ж! Когда иссякла осень,
Уже не деться никуда.
Звучней ветров многоголосье,
Бездомных листьев чехарда.

И рвётся, рвётся всё на части,
Концов, начал круговорот.
Усиливается ненастье,
И всё звучней его аккорд.

Как будто Слушатель вселенной
Обозревает круговерть
И видит всё одновременно –
Рассвет, закат, рожденье, смерть.

Не то, что мы – по передрягам,
Наощупь, впереди ни зги,
Картину затянуло мраком –
Одни метельные мазки.

И верится – в конце лишений
Неясно, как, неясно, где
Постигнешь путь свой в совершенной
И недоступной полноте.

Насколько всё бы стало проще!
Но Тот, с Кем мало общих тем,
И общих дел, и общих точек,
Поставит вместо тела – прочерк,
Как будто не было совсем…

Вдох-выдох… Этого не будет.
Обнять… И это отпадёт.
Ни лени места, ни простуде,
Ни чтенью ночи напролёт…

Представишь, и в сомненьях тут же:
Удастся ль до конца принять
Тот безвоздушный мир как лучший
И не стремиться в свой опять?

Моя поэмка "Писательская жизнь" открыта для чтения в "Новом мире" - Alma mater моих самых, самых, самых не скажу каких поэмок. Читателю тоже будет интересно увидеть эту кухню глазами писателя. Благодарю сердечно Павла Крючкова и главного редактора Андрея Василевского, которые являются полной противоположностью редакторам в поэмке. Ну а если серьёзно, то ирония направлена и на писателя.
Из обозрения для "Нового мира" Катерины Реминой:
Вера Зубарева. «Писательская жизнь»
Настоящая миниатюрная поэма о великом сражении писателя-мученика с непоколебимым и изворотливым критиком, в которой поэт иронически обыгрывает современный литературный процесс, где, как оказывается, мало что изменилось со времен Чехова и даже Пушкина: все та же непонятливая публика. Только критики научились новым манипуляциям – конечно, чтобы не дать дороги автору, a la guerre comme a la guerre.
Читать можно по ссылке (см. ниже) или прямо здесь.
ПИСАТЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ
1.
Будни писателя – ежедневный погром.
То критик гонится за ним с топором,
То читатель улюлюкает вслед его опусу,
То рукопись попадает к издателю-оболтусу,
И всё в его жизни идёт кувырком.
2.
Это ещё что! А подсмотрел бы кто ночью,
Как борется писатель со всей этой сволочью,
Со всей этой сворой бешенных писак!
Тут уж разворачивается настоящий Бальзак
С картиной нравов, почти энциклопедией,
И невообразимой нечеловеческой комедией
В стиле основных чеховских пьес,
Которые не понял современник-балбес,
Освиставший «Чайку» на её премьере,
Негодуя, что вместо дичи в перьях
Ему подсунули изысканный рокфор,
Как выразился критик публике в укор.
Да, Чехов изрядно подпортил всем ужин.
Но их – тьмы и тьмы, а он – безоружен.
Почти. Не считая знаменитого пенсне.
Вот он и выстрелил по обывательской братии
И по всему, к чему не испытывал
Ни малейшей симпатии,
С чем сражался наяву и во сне.
В результате комедию сочли бредовою,
Свалив всё с больной головы на здоровую.
3.
Все счастливые критики
Похожи друг на друга.
Все несчастливые писатели –
На персонажей из «Чайки».
Брату-писателю приходится туго.
Его то облают, то недоставят лайки.
Он пишет страстно, он смотрит хмуро.
О нём не упоминают – не та фигура.
Он глядится в зеркальце по ночам,
Пытая его: покажи, мол, чья
Фигура на свете всех милее,
На которую критики не жалеют елея,
А преподобные журналы – своих страниц.
Может быть, это маленький принц,
Которого Экзюпери рисовал на скатерти?
Покажи, чтобы я не стоял на паперти
У храма издательств, журналов и газет
С протянутой рукописью, ожидая ответ.
Покажи мне, зеркальце, фигуру, на которую
Должно равняться!..
И попадает в скорую.
4.
А Воланд глумится, а зеркальце плачет,
Осколков крупицы летают по даче
Того, загадочного, что фигурой
Вышел и дружит за то с синекурой.
А нашему чайка горланит с утра
Всё ту же дурную голодную новость.
Какой у неё отвратительный голос!
Как скрип из-под критика злого пера.
Тут ещё Пушкин с рассказами об «Онегине»,
Что был непонят
Критикой его времени,
Которая сочла роман неудачей,
«Игрушкой» (А «Домик в Коломне» - тем паче).
И ополчилась на Пушкина рать.
Щадя самолюбие старого друга,
У которого такая литературная непруха,
Друзья сговорились о шуме не упоминать.
И чтобы отвлечь беднягу от пера,
Садились за стол,
И начиналась игра.
И в этом была большая отдушина
Для друзей, обыгрывавших невезучего Пушкина.
Таков уж писательский злой удел…
Но Пушкин терпел и нам велел.
5.
С критика всё как с гуся вода,
Хоть его и не жалует писательская среда.
А чем виноват, этот критик злосчастный?
Уж тем, что писанья его безучастны
К писательской муке, к писательским чаяньям,
Что кто-то отметит его хоть нечаянно,
В каком-нибудь второстепенном обзоре,
В журнале, в газете, да хоть на заборе!
6.
Нынче критики пошли – как нарочно!
Бранного слова от них не добьёшься.
За бранное слово два небранных дают –
На бранное слово сильнее клюют.
Поэтому бранное дороже небранного.
Лучше писателю и не сыскать приданного.
Ругань (проверено с давних времён!) –
Путёвка в жизнь и билет за кордон.
А кроме того, всевозможные блага –

Бесплатные связи, перья, бумага…
Ну в общем сплошной грандиозный успех.
Но критик, но критик… Ах, чтоб их там всех!..
7.
Нет правды ни в сферах писательских, ни выше,
Откуда спускают всё то, о чём пишут,
Раздавая, вопреки идеальным ценностям,
Писателю – по способностям,
Критику – по потребностям.
Потребности критиков печально известны.
Им лишь бы наступить на горло песне.
Закроют писателя лет на сто,
И он восклицает: «А судьи кто?»,
В запале равняя критика с чёртом.
Но это ничего не меняет ровным счётом.
В этом мире всё идёт как идёт,
И самый умный на свете – идиот.
А писатель всегда попадает в немилость.
Долой социальную несправедливость!
8.
Коварны все критики. Молчанье – их тактика.
Уловки – известная их акробатика.
Подсунешь им книгу – юлят, как волчок.
Ни шпаг не скрестить, ни дать залпа картечью
Какой-нибудь малоцензурною речью
В ответ хоть на что-то! Но критик – молчок.
9.
И движется полночью мести обоз.
«Пусть первою жертвой падёт Берлиоз», -
Решает зачем-то писатель, из ада
Таща Берлиоза. Кому это надо?
В аду Берлиоз
Заработал невроз.
Бормочет всё:
«В венчике белом из роз…»
И явно ничем
Быть не может
Полезен.
Он мало что помнит.
На нём уже плесень.
К чему эта рухлядь здесь?
Вот в чём вопрос.
10.
Писательский ум – как театр абсурда.
Особенно в полночь,
Где черти повсюду.
Не стоит того, чтоб искать в этом смысл,
Тем более, что
Налицо расчленёнка –
Грустит голова
(Там и рвётся, где тонко),
И кот подозрительно мявкает. Брысь!
А тело тоскует,
Порой негодует.
Писатель составил их вместе и дует,
И что-то бормочет. Они и срослись.
11.
Икнул Берлиоз
и уполз по-пластунски.
Жертвой второй
Стал критик Латунский.
Писатель все папки в надежде принёс.
Критик наморщил презрительно нос.
– Ну да… Посмотрю, посмотрю обязательно…
Вот только разделаюсь с другими писателями.
Их у меня!.. И всё крупный калибр! –
И взамен предлагает писателю мир.
12.
Пуще прежнего бранится пиит,
Над ним насмехается критик-иезуит:
– Белыми нитками шиты твои прихоти.
Хочешь скандала? Накоси-выкуси!
Я не архангел и не Айболит.
У меня свой заслуженный исторический статус.
Имя моё не за зря мне досталось.
Имя твоё – так, случайность, пустяк.
Имя моё – настоящий трейдмарк.
Его постоянно треплют в учебниках.
Толпы на очереди из твоих соплеменников.
От многих из них не останется и тени,
А критик навечно пребудет в теме.
Критик от рая держит ключи.
И он всё решает – кричи-не-кричи.
Критик и есть держатель небес,
На которых совершается литпроцесс.

– Ну, погоди! – грозится писатель, –
Я покажу тебе кузькину матерь.
13.
Критик – существо на редкость упёртое.
Но тут наступает
Действие четвёртое.
.......................................................................


https://nm1925.ru/articles/2025/11-2025/pisatelskaya-zhizn/

Из публикаций уходящего года. Полностью подборку можно читать по ссылке.
* * *
Она одинока.
Окна дома её выходят на закат,
И когда вечереет, отливают пурпурным стёкла.
А ещё есть у неё сад,
И однажды бабочка там от дождя промокла.
Поздней осенью в доме оживает камин
И рассказывает разные дивные истории.
Но никто – ни часы, ни стол и ни один
Стул не верит в них, и их забывают вскоре.
Только зеркало смотрится всегда лишь в самоё себя,
Никого не слушает, ни о чём не печалится.
В нём больше, чем в комнате, – то блики, то тень воробья.
И никто не понимает, как это у него получается.
А потом, а потом
Наступает зима, как сейчас,
И за окнами сказочно, и в это хочется верить,
Потому что по-настоящему, без прикрас,
Даже если ветка в снегу изогнулась, как лебедь,
Или храм просвечивает в сосульке, нанизанной на свет.
...И молчание дома длится на ноте всевышней,
И хозяйка думает ему в ответ:
Это лучшее время года.
Или даже – жизни...
https://newreviewinc.com/vera-zubareva/

Что-то к прошлому мы давно
Не наведывались в дворик ветхий.
Мяч луны угодил в окно.
Там сквозит на лестничной клетке.
Там, как чёрный, парадный ход –
Кто-то пил и семечки лузгал.
И облезлый шкодливый кот
Втихаря выуживал мусор.
Как кощеев ларец на цепях,
Лифт скрипел и качался очень.
А взамен золотого яйца
Он соседа вываливал к ночи.
Ворковало за стенкой кино.
И рассветов ещё было вдоволь.
Что-то прошлое мы давно
Не наведывали. Здорово ль?

МАСШТАБИРОВАНИЕ

Творческий акт ценен, когда удается превзойти первоначальную задачу, изменить разрешение - далеко не всегда за счет укрупнения масштаба. Толстой задумал продолжить "Войну и мир" "Декабристами", но чувство меры сказало "стоп". "Машина времени" Уэллса или "Пиковая дама" по формату не больше новеллы, а по значению в жанре не имеют равных. И т. п.
У "авторов" истории - политиков, военных, художников и обывателей - цели, в сущности, одни. Можно эскалировать конфликт, масштабировать ситуацию, растянуть пружину идеи до предела. Можно остановиться на краю пропасти. Два региональных конфликта переросли в мировые, но муж и жена после скандала помирились.
У тех же декабристов замах был на рубль - удар вышел на копейку.
Гоголь сжигает 2-й том - история кидает в топку цивилизации. Масштабы меняются - сюжет развивается. "Империалистическая" война трансформируется в гражданскую. Мировая революция съеживается до "отдельно взятой страны". В семье рождается дитя. Литература отвечает "Тихим Доном".

НА ПОСЛОВИЦУ СУДА НЕТ

Иван Михайлович Снегирев - профессор римской словесности Московского университета. Его студентом был, например, Иван Гончаров.  Один из пионеров этнографии, исследователь народного быта и пословиц, первый, кто обратил научный взор на русский лубок.
Замечательнейший труд И.М. Снегирева «Русские в своих пословицах. Рассуждения и исследования об отечественных пословицах и поговорках» (кн. 1—4, 1831—1834):
«Долгое время мудрость передавала плоды своего размышления в простых, кратких и складных изречениях, благозвучных для слуха, доступных для ума и емких для памяти... Случайно высказанное одним и подтвержденное большинством голосов переходило в общее достояние: имена молвивших исчезли, речь их осталась...
Пред нею (пословицей), как пред законом, все равны, а она никому неподсудима, потому что безымянна, безлична и нелицеприятна. На пословицу суда нет... Над кем пословица не сбывается?»

Перефразируя Лермонтова: а чем мы заменили их? Мемами? Пирожками?

ЭТАЛОННЫЙ НАМЕСТНИК

240 лет назад Указом Екатерины II Гаврила Романович Державин был назначен правителем Тамбовского наместничества. Краевед Марина Климкова пишет о пиите нашем, что «…со временем результаты его правления стали своего рода эталоном, с которым стали сравнивать деятельность всех, кто занимал первую должность региона».
Пушкин формально прозябал чиновником 10 класса по министерству иностранных дел, а мог бы послужить и министром, и канцлером. Русские поэты от Грибоедова до Тютчева преотлично  справлялись с дипломатической службой. В ХХ веке стихотворцев пересадили управлять себе подобными – а Союз писателей вполне мог быть приравнен к министерству. Правда, литчиновники не дали России эталонно спланированных городов.

Ваш долг есть: сохранять законы,
На лица сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять.

Ваш долг: спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров;
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков.

Гавриил Державин. "Властителям и судиям"