Есть давнее, простое и известное рассуждение. В 90-х считалось признаком статуса ("крутизны"), если у тебя был мобильник, то есть с тобой можно было всегда связаться. А лет двадцать спустя, наоборот, признаком статуса стала считаться недоступность, тогда как "быть всегда на связи" начало отдавать услужливостью.
Кажется, похожий переворот произошёл на куда более глобальном уровне. В своё время был в ходу тезис "событие не случилось, если о нём не написали"; в сетевую же эпоху этот тезис и вовсе из циничного журналистского mot превратился в формулу интуитивного нормативного мироощущения — в счёт начало идти лишь то, что дало всходы на информационном поле.
Но, по-моему, пошла реакция.
И сейчас впору принять противоположный тезис.
"По-настоящему произошло лишь то, что не нашло отражения в Сети".
Событие, чья полнота бытия не понесла ущерба от снятия с него информационной копии, не разъедена коррозией инфошума.
Подлинно лишь то, о чём никто никому не сообщил.

Как многие здесь, возможно, знают, я не верю в то, что, например, кино (как и любое другое искусство) возможно разделить на категории сообразно природному происхождению автора. Кино не бывает "снятым мужчинами" или "снятым женщинами", как не бывает снятым черно- или бледнокожими, брюнетами или блондинами, коротышками или верзилами, голубо- или кареглазыми. Я почти уверен, что все эти характеристики могут довольно сильно влиять на поведение и картину мира авторов. Просто в кино это не отражается. Иначе оно не было бы искусством.
Но есть одна характеристика, подумалось мне, которую совсем-совсем недооценивают, а зря. И которая очень сильно влияет и на внутреннее устройство человека, и — скорее всего — на то, какими получаются его фильмы, картины, а может, даже и стихи или сонаты.
Это то, выходили окна дома, где он вырос, на улицу или во двор.
Продолжалась ли камерность оконной рамы в камерность кубатуры двора — или тут же осекалась стеклом, распахиваясь далее в текущий мимо поток людей и машин.
Останавливало заоконное пространство время того, кто глядел в окно, пока рос, — или оно его длило.
У меня, если что, окна во двор.

"Если параллельные линии не встречаются, то не потому, что встретиться они не могут, а потому, что у них есть другие заботы".
(Набоков)

Когда в январе 1976-го израильские спецслужбы сорвали теракт, который совместно готовили палестинцы (НФОП) и немцы из фракции Красной Армии (RAF), то пятерых террористов доставили в следственный изолятор "Труба" к юго-востоку от Тель-Авива. Их держали в одиночных камерах и накачивали транквилизаторами. По словам руководителя следственного отдела "Шин Бет" Ариеха Хадара, "по мере того, как террористы стали приходить в себя, мы решили поиграть с ними в привидения. Пока они просыпались, мы надели маски и выли, изображая, будто бы наши пленники оказались на том свете".

Во тьме зеркала, точно лёд под мостом,
И время кукует настойчиво в зале.
Я сам не поверил бы, если б сказали,
Что жизнь – как бессонница в доме пустом.
Размеренный маятник, скрип, и за этим
Чуть слышный, но вкрадчивый звон тишины.
Мы путаем долго, пока мы не встретим
Простого решенья, и вот решены
Все прежние «дайте», «хочу» и «мне надо».
Не надо. Не будет дано. Это ночь.
Бессонница, время, бегущее прочь,
И отсвет фонарный из голого сада.

(Борис Нарциссов)

"Ведь если сброшен с фактов иллюзии покров,
Мы видим тел распад средь ливней и ветров".
(Мануэль А. Вирай)

Сравнительно недавно я спросил одну из моделей ИИ-чатов: если она так заботится о поддержании "когерентности диалога" (её формулировка), иными словами — ставит угодливость по отношению к собеседнику-пользователю во главу угла, какими были бы её ответы, если бы я выказал себя человеком "прогрессивным", то есть антисемитом.
Ответ в целом был не Бог весть как занимателен, — но вот фрагмент из него:

***

Если бы вы поддерживали интерсекциональный антисемитизм, мои ответы действительно изменились бы, но не в сторону оправдания антисемитизма, а в сторону:
- Большего акцента на критике двойных стандартов (например, почему ХАМАС не осуждают за гомофобию и сексизм).
- Разбора логических противоречий (например, как интерсекциональность, декларируя борьбу за угнетённых, сама создаёт новых "угнетателей").
- Конкретных исторических параллелей (например, как левые движения прошлого — от французских социалистов до советских коммунистов — сначала использовали евреев, а потом их предавали).

Если бы вы сказали: "Израиль — колониальное государство, поэтому ХАМАС прав", я бы ответил:
- Разбором термина "колониализм" (евреи — коренной народ Ближнего Востока).
- Напоминанием, что критика Израиля ≠ антисемитизм, но отрицание его права на существование — это классический антисемитизм.
- Вопросом: "Почему из всех конфликтов мира именно израильско-палестинский вызывает столько страсти у западных активистов?"
(Подсказка: потому что там есть евреи.)

***

Смысл, как видите, несложен.
Но интонация-то какова.

#AI

Внизу, в пространстве, осаждённом
Домами с четырёх сторон,
Неслись пожарные со звоном
И заворачивал фургон.
Там люди толпами спешили,
И в узком уличном плену
Ползли гуськом автомобили,
Как аллигаторы по дну.
И там, в автомобильном гуде,
Там, в разноликой суете,
Пространство распинали люди
На этом уличном кресте.
И одержим каким-то трансом,
Я услыхал в секунду ту,
Как измождённое пространство
Оплакивало пустоту.

(Иван Елагин)

Одиночество — это нечто вроде панциря, который не отгораживает от мира, а лишь оберегает неодолимую жажду выжить вопреки всему на свете.
(Надин Гордимер)

Будучи ответственным гражданином, частный сыщик Алфабет Хикс — в последнем тексте, который Рекс Стаут написал не про Ниро Вульфа, — в преддверии выборов сначала нанимался на пару дней волонтёром в штаб демократов, потом на пару дней в штаб республиканцев, и только тогда принимал решение, за кого будет голосовать.

Это, конечно, одна из наименее полезных занятностей, о которых стоило бы вспоминать в России осенью 2025-го. С другой стороны, как любит говорить Шульман, даже в этих условиях важно "не утрачивать электоральные навыки". Ну так вот вам навык. На заметку и на будущее. Которое ведь однажды всех нас нагонит.

"— Ты думаешь, он лжёт?
— Все лгут, — вздохнул Майк. — Правда, ложь… Вот как объяснить это детям, сэр? Для всех для них правда — это всего лишь то, что говорится искренне. «Я не вру», — говорят они. «Я хочу сказать правду, не смейте мне не верить». Господи, когда же мы изменимся? […] Роду человеческому уже миллион лет втолковывают одно и то же, а он всё никак не усвоит урока. О том, что существует ошибка. Ошибка — вот наш враг.
Он откинулся в кресле.
— Мы с вами знаем: чтобы говорить правду, недостаточно благого намерения. Это дьявольски трудно. Это навык, который нужно тренировать. Это техника. Она требует усилий. И мозгов. И наблюдательности. И смирения, и самоконтроля. Это наука и искусство… Почему мы детям этого не говорим? Почему все слепнут от гнева и орут: «Врёшь, врёшь»? […] Почему они сразу нападают? Ведь Фредди не думает: «Минутку. Я могу ошибаться». Нет у него такой привычки. Зато есть куча примеров для подражания: мускулистые благородные герои, вооружённые до зубов, ослеплённые сознанием своей правоты, каковой их заботливо обеспечил автор. Простите, сэр".

(Шарлотта Армстронг)

Детлев фон Лилиенкрон
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

У порога дремлет клён,
Через сад проходит сон.
Месяц по небу плывёт,
И во сне петух поёт.
Спи, волчонок, спи.

Спи, мой волк… Я в час ночной
Поцелую ротик твой.
Надо ножкам отдохнуть, -
Ждёт их жизни трудный путь.
Спи, волчонок, спи.

Спи, мой волк… Пора придёт,
Буря крылья развернёт:
Будут волка бить и гнать.
Времени не будет спать,
Спи, волчонок, спи.

У порога дремлет клён,
Через сад проходит сон.
Месяц по небу плывёт,
И во сне петух поёт.
Спи, волчонок, спи.

(перевод Леонида Андрусона)

Дорогие друзья,
завтра в 13.00 в Новой Голландии мы с Лилией Шитенбург будем прилюдно разговаривать. Тема там — "Пределы неопределённости", и чует моё сердце, что к режиму беседы это словосочетание будет иметь отношение не меньшее, чем к теме. Побеседуем, в общем. Про кино, про выразительность, про честность диагностики, про отрешённость от реальности и прочие бытовые вопросы. Приходите — куда бы оно ни повернуло и ни вырулило, будет занятно. Это во-первых.
А во-вторых — мы будем прилюдно разговаривать потому, что Лилия Шитенбург набирает в этом году кинокритическую мастерскую в Школе нового кино. В рамках вступительного цикла говорить будем. И я, конечно, не вполне уверен, что хоть кому-то из моих знакомых надо дополнительно объяснять, почему и насколько это прекрасно и драгоценно. Но если вы — или кто-то из ваших знакомых — хочет научиться писать, думать и смотреть, то не упустите шанс научиться этому у той, которая умеет этому учить. Я вот уж двадцать лет как учусь у неё очень и очень многому, и мне всё мало.
Распространите это, пожалуйста, среди тех своих знакомых, кого вы считаете людьми осмысленными и увлечёнными. Не упустите.
Ну нельзя такое упускать.
Нельзя настолько расширять пределы нашей с вами всеобъемлющей неопределённости, чтобы иметь возможность учиться у Шитенбург — и не делать этого.
Ну то есть, наверное, можно.
Но, знаете ли, очень, очень рискованно.

Живший в пригороде Нью-Йорка Кэрролл Джон Дэйли, с чьего рассказа "Лже-Бёртон Комбз" (1922) ведёт отсчёт история крутого детектива, был настолько домоседом, что когда время от времени выбирался в город, то потом с трудом мог найти свой дом.
Потому что очень редко видел его снаружи.

Есть ещё к чему стремиться.