На чтениях читали «Агонию Эроса», про смерть любви. Что думаете, есть ли еще доступ к любви сейчас?

«Любовь сегодня позитивизируется до формулы наслаждения. Она должна прежде всего вызывать приятные чувства. Она является уже не действием, нарративом, драмой, а бесплодной эмоцией и возбуждением. Она освобождается от негативности поражения, сражения или ниспровержения. Быть сраженным (любовью) – значит, быть уже слишком негативным. Но именно в этой негативности и состоит суть любви:

«Любовь не есть возможность, она возникает не как наше начинание, у нее нет основания; она нас охватывает и поражает».

Управляемое способностями общество достижений, в котором все возможно , в котором все является начинанием и проектом, не имеет доступа к любви как поражению и страсти»

Датский философ Кьеркегор - фанат тревоги и страха.
Какой тип тревоги полезен - тот, который разрушает ложь личности.
Он говорит, что потерпевшие кораблекрушение обладают самыми подлинными идеями. Они не продвигают очередной billshit, им нечего терять, не за что прятаться.

“Человек должен быть сломлен, чтобы стать собой”

В нашем обществе позитивности, когда чувствовать себя хорошо - обязанность, такие заявления назвали бы токсичными и абьюзивными. От тревоги нас лечат, ее не прописывают.

Немецкий философ Лейбниц тоже рекомендует беспокойство (uneasiness) - чувство внутреннего дискомфорта, которое побуждает человека действовать. Нет беспокойства и тебе в целом ничего не нужно.

Избавляться от тревоги модно. Но стоит ли?

Я на Бали в этом году поняла ценность этого uneasiness. Когда было так прекрасно серфить и не хотелось анализировать сложные идеи. Я даже приблизилась к тому, чтобы изнутри понять людей, которые говорят: “зачем все так усложнять?”

«Когда человек смещает "центр тяжести" своей личности на идеальное я, он не только возвеличивает себя; в неизбежно неверной перспективе предстает перед ним и его наличное я: он сам, каким он является в настоящий момент, его тело, его сознание, здоровое и невротическое. Возвеличенное я становится не только призраком, за которым он гонится, оно становится мерой, которой мерится его наличное существо. И это наличное существо, рассматриваемое с точки зрения богоподобного совершенства, предстает таким невзрачным, что он не может не презирать его. Хуже того, динамически более важно, что человек, которым он является в действительности, продолжает мешать ему, причем значительно мешать в его погоне за славой, и поэтому он обречен ненавидеть "его", то есть – самого себя.

Неважно, насколько неистово наш Пигмалион пытается переделать себя в сверкающее, великолепное существо – его попытки обречены на неудачу. В лучшем случае он может устранить из поля своего зрения некоторые досадные расхождения с идеалом, но они продолжают лезть ему в глаза. Факт остается фактом – ему приходится жить с самим собой: ест ли он, спит, моется, работает или занимается любовью, он сам всегда тут.

Иногда он думает, что все было бы гораздо лучше, если бы он только мог развестись с женой, перейти на другую работу, сменить квартиру, отправиться в путешествие; но от себя все равно не уйдешь.

Лучше всего ситуацию можно описать, представив, будто перед нами два человека. Вот уникальное, идеальное существо, а вот – чужой, посторонний человек (наличное я), который всегда рядом, всюду лезет, мешает, все путает. Описание конфликта, как конфликта между "ним" и "чужим", представляется вполне уместным, очень подходящим к тому, что чувствует наш Пигмалион.

Более того, пусть даже он сбрасывает со счета фактические неувязки, как не относящиеся к делу или к нему самому, он никогда не сможет так далеко убежать от себя, чтобы "не отмечать" их. Он может иметь успех, дела его могут идти очень неплохо, или он может уноситься на крыльях фантазии к сказочным достижениям, но он, тем не менее, всегда будет чувствовать себя неполноценным или незащищенным. Его преследует грызущее чувство, что он обманщик, подделка, уродец – чувство, которое он не может объяснить. Его глубинное знание о себе недвусмысленно проявляется в его сновидениях, когда он близок к себе настоящему»

Карен Хорни

Когда реальность расходится с желанием

Это явление интересно наблюдать в вопросах: очень часто формулировка вопроса расходится с намерением автора вопроса.

проявляется это в выборе вопросительного слова: вопрос вдруг становится риторическим, он выражает бессилие, но не спрашивает. Мысль, в результате, доносится в искаженном виде.

Например, возьмем вопрос “сколько раз я тебе говорила убраться в комнате?”
Автор вопроса спрашивает “сколько”, но не хочет услышать число. Если он его получит, то даже оскорбится.

Или же: “как ты мог мне такое сказать?”
автору не интересно “как” человек мог такое сказать, он хочет запретить так говорить

Это преувеличенные примеры, но то же самое происходит в менее эмоционально заряженных ситуациях, когда ты хотел узнать причину, а спрашиваешь про цель или же хотел показать, что идея не работает, а просишь рассказать больше.

Понимание цели вопроса и затем удержание этой цели - половина успеха в искусстве задавать вопросы.
Часто главная проблема даже не в качестве вопроса, а в том, чтобы понять что именно ты хочешь и что ты на самом деле спрашиваешь.