У киоска с нарисованным морем
Тетка Оксана, больше известная, как Патрикеевна, торчала из киоска, вывалившись из него чуть ли не по пояс. И как только вылезла в окошко?
По небу, оставляя след, как на прянике Особом, юбилейном и праздничном, метался туда-сюда самолетик, вычерчивая на голубом ситце хитрые вензеля.
- И как навернетси он оттель, — предрекла Патрикеевна и радостно сплюнула. Егорка стоял в очереди за газетой. Тощий послал его полчаса назад и велел без газеты не возвращаться. Очередь сплошь состояла из первоклашек, они переминались с ноги на ногу, скрипели крышками новеньких портфелей, но ждали молча. Посреди первоклашичьего похода, как горный пик над облаками, торчал сутулый алкоголик Германыч, стоял, закативши глаза, и слегка покачивался из стороны в сторону. Первоклашки смотрели на самолет, пыхтели, но ждали. Наконец, передний их них, Гога Сомов, совсем крошечного роста, похожий на гнома из сказки, потянул руку к окошку, но Патрикеевна тут же пресекла этот маневр:
- А ну, цыц! — нашарила фунтик с семечками и принялась лузгать их, соря шелухой прямо на Гогу.
- Слышь, чо, — шевельнулся позади Егорки толстяк Фельдман. Был он младше Егорки на три месяца, но весил в три раза больше, ходил в секцию самбо и хвастал, что может повалить третьеклассника.
- Ну, — кивнул Егорка, но глаз с Патрикеевны не спустил.
- Там на будке — море.
- Чего?
- Ну вон же, сам посмотри!
Егорка неохотно отвел прицел с окна и Патрикеевны. Борт киоска, скрытый в тени Белого зуба, и впрямь напоминал берег моря: светлый песок, барашки. Рассмотреть отсюда было невозможно, а выйти из очереди Егорка боялся — сзади напирали еще ребята.
- Глянь сам, — предложил Фельдман, — а я очередь посторожу.
Будто знал, поганец, как мечтает Егорка о море. Встать во главе парусной эскадры, поднять свой флаг, отправиться за три моря, куда ушел на подводной лодке отец да так и не вернулся.
Егорка помедлил. Прозеваешь очередь — Тощий взовьется. Хорошо если рукой, а вот не повезет — и за скакалку возьмется.
- Не, — сказал Егорка, уши его полыхали от стыда. Предал! Предал море. Мечту на «Правду» променял.
- Тетенька, — пропищал Гога, бесстрашно дергая Патрикеевну за палец, — мне мамка сказала конвертов купить. Три штуки. Вот шесть копеек.
Патрикеевна так на него посмотрела, что Гога попятился бы, да очередь не пустила.
- Постоишь, — визгливо начала она, с губ летели лепестки шелухи, — не облезешь!
- Мамка ждет, — повторил Гога и клацнул портфелем.
- Ты! — закипела Патрикеевна и от возмущения провалилась назад в киоск. Очередь затрепетали. Отпускать начнут! Но Патрикеевна высунулась обратно с табличкой: «Перерыв 15 мин. Не стучать!» Окошко закрывать вредная Патрикеевна не стала, а просто свесила табличку из руки.
- Вырастили! Больно вумные!
Германыч шагнул прочь из очереди и развалил ее, как ледокол взламывает белое ледяное поле. Егорка почувствовал, как волной относит его в сторону, ноги не слушаются, горячий асфальт становится зыбким, будто и впрямь течет под ногами, утаскивает, первоклашки завизжали, водоворот пронес мимо Фельдмана, Егорка уцепился за негою и их вместе выбросило у того самого борта, синего, с барашками.
- Во, — сказал Фельдман, — точно море!
Огромное расстилалось перед ними пространство. Куда ни глянь, всюду плыли киты и дельфины, летели альботросы и чайки. Егорка сразу взглядом прикипел к одной незаметной сцене. По синей глади скользили белые корабли с советскими звездами, в глубине вслед им крались вражеские подводные лодки, сверху на нашу эскадру заходил клин самолетов с черными крестами, и Егорка видел, что нашим не жить.
- Смотри, какие острова красивые, — ткнул Фельдман Егорку, но тот не смотрел дальше пятачка, на котором фашисты нападали на наших.
- На-ка, вот, — на плечо Егорка легла немытая, удивительно горячая рука. Егорка оглянулся, Германыч протягивал ему что-то. В ладонь Егорки упал патрон. Тяжелый, с круглой красной пулей.
- Вррррррррр, — заложил над головой очередной вираж самолет, отчаянно прошел на бреющем над самыми крышам, едва не посшибал антенны.
- От чичас навернетси! — расхохоталась Патрикеевна.
Тетка Оксана, больше известная, как Патрикеевна, торчала из киоска, вывалившись из него чуть ли не по пояс. И как только вылезла в окошко?
По небу, оставляя след, как на прянике Особом, юбилейном и праздничном, метался туда-сюда самолетик, вычерчивая на голубом ситце хитрые вензеля.
- И как навернетси он оттель, — предрекла Патрикеевна и радостно сплюнула. Егорка стоял в очереди за газетой. Тощий послал его полчаса назад и велел без газеты не возвращаться. Очередь сплошь состояла из первоклашек, они переминались с ноги на ногу, скрипели крышками новеньких портфелей, но ждали молча. Посреди первоклашичьего похода, как горный пик над облаками, торчал сутулый алкоголик Германыч, стоял, закативши глаза, и слегка покачивался из стороны в сторону. Первоклашки смотрели на самолет, пыхтели, но ждали. Наконец, передний их них, Гога Сомов, совсем крошечного роста, похожий на гнома из сказки, потянул руку к окошку, но Патрикеевна тут же пресекла этот маневр:
- А ну, цыц! — нашарила фунтик с семечками и принялась лузгать их, соря шелухой прямо на Гогу.
- Слышь, чо, — шевельнулся позади Егорки толстяк Фельдман. Был он младше Егорки на три месяца, но весил в три раза больше, ходил в секцию самбо и хвастал, что может повалить третьеклассника.
- Ну, — кивнул Егорка, но глаз с Патрикеевны не спустил.
- Там на будке — море.
- Чего?
- Ну вон же, сам посмотри!
Егорка неохотно отвел прицел с окна и Патрикеевны. Борт киоска, скрытый в тени Белого зуба, и впрямь напоминал берег моря: светлый песок, барашки. Рассмотреть отсюда было невозможно, а выйти из очереди Егорка боялся — сзади напирали еще ребята.
- Глянь сам, — предложил Фельдман, — а я очередь посторожу.
Будто знал, поганец, как мечтает Егорка о море. Встать во главе парусной эскадры, поднять свой флаг, отправиться за три моря, куда ушел на подводной лодке отец да так и не вернулся.
Егорка помедлил. Прозеваешь очередь — Тощий взовьется. Хорошо если рукой, а вот не повезет — и за скакалку возьмется.
- Не, — сказал Егорка, уши его полыхали от стыда. Предал! Предал море. Мечту на «Правду» променял.
- Тетенька, — пропищал Гога, бесстрашно дергая Патрикеевну за палец, — мне мамка сказала конвертов купить. Три штуки. Вот шесть копеек.
Патрикеевна так на него посмотрела, что Гога попятился бы, да очередь не пустила.
- Постоишь, — визгливо начала она, с губ летели лепестки шелухи, — не облезешь!
- Мамка ждет, — повторил Гога и клацнул портфелем.
- Ты! — закипела Патрикеевна и от возмущения провалилась назад в киоск. Очередь затрепетали. Отпускать начнут! Но Патрикеевна высунулась обратно с табличкой: «Перерыв 15 мин. Не стучать!» Окошко закрывать вредная Патрикеевна не стала, а просто свесила табличку из руки.
- Вырастили! Больно вумные!
Германыч шагнул прочь из очереди и развалил ее, как ледокол взламывает белое ледяное поле. Егорка почувствовал, как волной относит его в сторону, ноги не слушаются, горячий асфальт становится зыбким, будто и впрямь течет под ногами, утаскивает, первоклашки завизжали, водоворот пронес мимо Фельдмана, Егорка уцепился за негою и их вместе выбросило у того самого борта, синего, с барашками.
- Во, — сказал Фельдман, — точно море!
Огромное расстилалось перед ними пространство. Куда ни глянь, всюду плыли киты и дельфины, летели альботросы и чайки. Егорка сразу взглядом прикипел к одной незаметной сцене. По синей глади скользили белые корабли с советскими звездами, в глубине вслед им крались вражеские подводные лодки, сверху на нашу эскадру заходил клин самолетов с черными крестами, и Егорка видел, что нашим не жить.
- Смотри, какие острова красивые, — ткнул Фельдман Егорку, но тот не смотрел дальше пятачка, на котором фашисты нападали на наших.
- На-ка, вот, — на плечо Егорка легла немытая, удивительно горячая рука. Егорка оглянулся, Германыч протягивал ему что-то. В ладонь Егорки упал патрон. Тяжелый, с круглой красной пулей.
- Вррррррррр, — заложил над головой очередной вираж самолет, отчаянно прошел на бреющем над самыми крышам, едва не посшибал антенны.
- От чичас навернетси! — расхохоталась Патрикеевна.
Егорка набычился, прижал одну ладонь к борту киоска, уперся в него, а второй, с зажаты меж пальцев патроном, ударил насмерть, наотмашь разрубил стену, порвал ее как пузырь.
Волной всех их сбило с ног. Она ударила и тут же ушла, рассеялась в воздухе как мираж. Только что вот стояли, бах! — и все уже на земле, валяются как жуки. Не устоял даже Германыч, завалился, смешно подбросив тощие свои ноги-циркули. Из карманов его повалился всякий мусор, обертки от конфет, пробки от бутылок, моток медной проволоки — его под шумок сцапал Гога. Егорка вскочил и бросился к киоску. По стене, разбивая синь нарисованного неба, наперерез вражеской силе летел самолетик. Он был один, но он не боялся.
- Давай, давай, — подбодрил Германыч Егорку, никчемный пьяница так и сидел на земле, перебирал пальцами с въевшейся грязью мусорное свое богатство, точно пальцы эти помнили что-то другое. Штурвал? Гашетку? В глазах Германыча стояли слезы. Егорка поднял патрон. Первоклашки обступили его стеной. И Егорка дал. Он бил, высекая из стены белые строчки трассеров, бил без промаха, без пощады. Он видел, как ударили торпедами черные подводные лодки, и смотрел, закусив губу, как уходит на дно один из наших кораблей. Он строчил, не отвлекаясь. Он просил. Он звал. И они пришли. Они помнили, чей это сын бьется сейчас вместе с ним. Такие крохотные на стене газетного киоска — Егорка вспомнил отца, на подлодки брали совсем коротышек, метр пятьдесят, — дизельные «Катюши» ворвались в бой и расшвыряли вражеских гадин. «Мы с тобой, — говорили они, — бей их!» и Егорка бил.
- Чей-то вы тут?! — Патрикеевна распахнул дверь так внезапно, что Егорка не успел отпрянуть, отлетел к Германычу и выронил пулю. Она затерялась среди пробок и фантиков.
- Закончился перерыв, — Патрикеевна стояла, уперев руки в бока. — Брать будете?
Очередь быстро собралась в живую гусеницу, будто ничего и не было. Фельдман подцепил Егорку за локоть и поднял на ноги.
- Видал острова? — по лицу Фельдмана скользили переливчатые тени, похожие на блики от воды.
- Видал.
Они встали в самый хвост очереди, каждый по-своему переживая произошедшее. Егорка шевелил пальцами, они еще помнил надежную тяжесть патрона. Егорка задрал голову. Следы, оставленные самолетиком не расползлись, как обычно, а истончились, точно нитка, стянувшая рану.
- Брррррр, — низко-низко над самыми головами прошел самолет, Егорка увидел на его фюзеляже звездочки, и тут колпак его кабины отодвинулся, и вниз полетели белые треугольники и квадраты. Они летели и летели. Их было много, штуки по три на каждого жителя небольшого их города. Каким-то чудом они разлетались в разные стороны, пикировали в раскрытые окна, находили щели под дверьми, падали на подоконники, в открытые карманы и даже за шиворот ухитрялись юркнуть.
Одно спланировало прямо в руки Германычу. Первоклашки с радостным визгом прыгали и выхватывали из рук ветра конверты. Патрикеевна сидела на крыльце киоска и плакала, прижимая к груди фотокарточку, подносила к глазам конверт и не верила, потом опять смотрела на фото и снова плакала.
Егорка вместе с Гогой и Фельдманом стояли над Германычем, а тот никак не решался открыть свой конверт. Смотрел на мальчишек беспомощно. Гога подошел и помог. Оторвал край и охнул. Что-то шевелилось внутри конверта, лезло наружу!
- Они живые, — сказал Гога. Бабочка выпала из его руки, огромная, неприятно мохнатая. Егорка рассмотрел узор на ее крыльях и ахнул — мертвая голова!
- Улетай, — махнул Германыч, — тебе пора. Улетай.
- Я ее возьму, — сказал Фельдман, и бабочка села ему на плечо. Егорка посмотрел и увидел, что никакой он не толстый и не дурак. И бабочка никакая не мертвая голова. Фельдман погладил ее мизинцем. — Покажешь, где море?
Егорка шел домой и чувствовал, как стучит его сердце, радостно и бестолково, а конверт в кармане на груди ему отвечает. Егорка шел и впервые не боялся Тощего. Егорка знал, как тяжело будет маме. Особенно теперь, когда Тощий перевез свои вещи. Но он не боялся.
И жизнь впереди, товарищи, была такая длинная и хорошая.
#писатьбольшенекому #retrosovietwave
Волной всех их сбило с ног. Она ударила и тут же ушла, рассеялась в воздухе как мираж. Только что вот стояли, бах! — и все уже на земле, валяются как жуки. Не устоял даже Германыч, завалился, смешно подбросив тощие свои ноги-циркули. Из карманов его повалился всякий мусор, обертки от конфет, пробки от бутылок, моток медной проволоки — его под шумок сцапал Гога. Егорка вскочил и бросился к киоску. По стене, разбивая синь нарисованного неба, наперерез вражеской силе летел самолетик. Он был один, но он не боялся.
- Давай, давай, — подбодрил Германыч Егорку, никчемный пьяница так и сидел на земле, перебирал пальцами с въевшейся грязью мусорное свое богатство, точно пальцы эти помнили что-то другое. Штурвал? Гашетку? В глазах Германыча стояли слезы. Егорка поднял патрон. Первоклашки обступили его стеной. И Егорка дал. Он бил, высекая из стены белые строчки трассеров, бил без промаха, без пощады. Он видел, как ударили торпедами черные подводные лодки, и смотрел, закусив губу, как уходит на дно один из наших кораблей. Он строчил, не отвлекаясь. Он просил. Он звал. И они пришли. Они помнили, чей это сын бьется сейчас вместе с ним. Такие крохотные на стене газетного киоска — Егорка вспомнил отца, на подлодки брали совсем коротышек, метр пятьдесят, — дизельные «Катюши» ворвались в бой и расшвыряли вражеских гадин. «Мы с тобой, — говорили они, — бей их!» и Егорка бил.
- Чей-то вы тут?! — Патрикеевна распахнул дверь так внезапно, что Егорка не успел отпрянуть, отлетел к Германычу и выронил пулю. Она затерялась среди пробок и фантиков.
- Закончился перерыв, — Патрикеевна стояла, уперев руки в бока. — Брать будете?
Очередь быстро собралась в живую гусеницу, будто ничего и не было. Фельдман подцепил Егорку за локоть и поднял на ноги.
- Видал острова? — по лицу Фельдмана скользили переливчатые тени, похожие на блики от воды.
- Видал.
Они встали в самый хвост очереди, каждый по-своему переживая произошедшее. Егорка шевелил пальцами, они еще помнил надежную тяжесть патрона. Егорка задрал голову. Следы, оставленные самолетиком не расползлись, как обычно, а истончились, точно нитка, стянувшая рану.
- Брррррр, — низко-низко над самыми головами прошел самолет, Егорка увидел на его фюзеляже звездочки, и тут колпак его кабины отодвинулся, и вниз полетели белые треугольники и квадраты. Они летели и летели. Их было много, штуки по три на каждого жителя небольшого их города. Каким-то чудом они разлетались в разные стороны, пикировали в раскрытые окна, находили щели под дверьми, падали на подоконники, в открытые карманы и даже за шиворот ухитрялись юркнуть.
Одно спланировало прямо в руки Германычу. Первоклашки с радостным визгом прыгали и выхватывали из рук ветра конверты. Патрикеевна сидела на крыльце киоска и плакала, прижимая к груди фотокарточку, подносила к глазам конверт и не верила, потом опять смотрела на фото и снова плакала.
Егорка вместе с Гогой и Фельдманом стояли над Германычем, а тот никак не решался открыть свой конверт. Смотрел на мальчишек беспомощно. Гога подошел и помог. Оторвал край и охнул. Что-то шевелилось внутри конверта, лезло наружу!
- Они живые, — сказал Гога. Бабочка выпала из его руки, огромная, неприятно мохнатая. Егорка рассмотрел узор на ее крыльях и ахнул — мертвая голова!
- Улетай, — махнул Германыч, — тебе пора. Улетай.
- Я ее возьму, — сказал Фельдман, и бабочка села ему на плечо. Егорка посмотрел и увидел, что никакой он не толстый и не дурак. И бабочка никакая не мертвая голова. Фельдман погладил ее мизинцем. — Покажешь, где море?
Егорка шел домой и чувствовал, как стучит его сердце, радостно и бестолково, а конверт в кармане на груди ему отвечает. Егорка шел и впервые не боялся Тощего. Егорка знал, как тяжело будет маме. Особенно теперь, когда Тощий перевез свои вещи. Но он не боялся.
И жизнь впереди, товарищи, была такая длинная и хорошая.
#писатьбольшенекому #retrosovietwave
В моей бесконечной жизни
Был бегемот по имени Томас. Большую часть года он притворялся дохлым, его били током, вставляли в ноздри и задницу зонды, пластали и облучали, три сотни специалистов разбирались, почему он не гниет, тупили о его шкуру сверла, матерились, отступали и набрасывались на Томаса с новыми силами. Пару раз за осень Томас оказывался у меня в спальне, вздыхал, терся о кровать боком, а под утром я обнаруживал его в гостиной вдребезги пьяного, с сигарой и растоптанным пультом от телевизора. Томас очень нравился Кшане. Я даже ревновал ее немного. Кшаня плакала, когда Томаса убили. Мы так ни о чем и не поговорили.
Была брошь с профилем вздорной девицы. Я несколько раз пытался от нее избавиться, она цеплялась за любую одежду и драла ее острыми космами. Я выкидывал ее в окно, трамбовал глубоко в мусор, который немедля выкидывал прямо в кузов мусоровоза. Я дарил ее. Но ушла она только, когда я привел домой Не. Та повертела ее в руках и сказала: «Подделка». Утром броши и след простыл, но сумочка Не лежала, изрезанная в клочья. В этих порезах я смог прочитать только «... лож...» Мы пожали плечами. Не погибла вместе с любовником на «Тоске». Под ним провалилась ложа.
Был кучер Гогенцоллер. Лимбо звала его Гога Цо-цо. Он виду не подавал, но каждый раз светлел лицом как шахматный конь. Гога Цо-цо привозил нам ширу в малахитовых шкатулках, мы благодарили его фунтами, скатанными в шарики. Нам с Лимбо это казалось удивительно остроумным. Шира — шарики и фунты тоже. Когда Гогу Цо-цо колесовали, я узнал, что он с сообщниками готовил заговор. Они уже вырыли тоннель от Центрального вокзала до нашего имения и планировали загнать туда вагонетку с бидоном нитроглицерина. Я рассмеялся. До чего глупый план.
Был кинотеатр «Два Pigz». «Два поросенка?» — Мальте исполнилось девятнадцать, но выглядела она как моя дочь, лет четырнадцати от силы. Когда я сжимал Мальту по ночам, а я желал ее необузданно, штормом, я слышал, как поддаются ее косточки, как они стонут, мне нравилось такое обладание, точно Мальта — ивовая королева, а я — костер. Но Мальта не издавала ни звука, чтобы я ни делал, как ни старался. «Два Pigz», — ответил старик в пурпурной ливрее, я прочел на его лице стежок презрения, пропустил вперед Мальту, убедился, что она поднимается вверх по лестнице, облитой ковром, и ударил старика рукоятью «Бульдога» в затылок. Хрустнуло. Старик упал. Он бился у меня под ногами как угорь, но он тратил свое электричество напрасно. Я наклонился и стер презрение с его лица. Облизал палец. Презрение напоминало херес.
#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #крохиблохи #madeviltales
Был бегемот по имени Томас. Большую часть года он притворялся дохлым, его били током, вставляли в ноздри и задницу зонды, пластали и облучали, три сотни специалистов разбирались, почему он не гниет, тупили о его шкуру сверла, матерились, отступали и набрасывались на Томаса с новыми силами. Пару раз за осень Томас оказывался у меня в спальне, вздыхал, терся о кровать боком, а под утром я обнаруживал его в гостиной вдребезги пьяного, с сигарой и растоптанным пультом от телевизора. Томас очень нравился Кшане. Я даже ревновал ее немного. Кшаня плакала, когда Томаса убили. Мы так ни о чем и не поговорили.
Была брошь с профилем вздорной девицы. Я несколько раз пытался от нее избавиться, она цеплялась за любую одежду и драла ее острыми космами. Я выкидывал ее в окно, трамбовал глубоко в мусор, который немедля выкидывал прямо в кузов мусоровоза. Я дарил ее. Но ушла она только, когда я привел домой Не. Та повертела ее в руках и сказала: «Подделка». Утром броши и след простыл, но сумочка Не лежала, изрезанная в клочья. В этих порезах я смог прочитать только «... лож...» Мы пожали плечами. Не погибла вместе с любовником на «Тоске». Под ним провалилась ложа.
Был кучер Гогенцоллер. Лимбо звала его Гога Цо-цо. Он виду не подавал, но каждый раз светлел лицом как шахматный конь. Гога Цо-цо привозил нам ширу в малахитовых шкатулках, мы благодарили его фунтами, скатанными в шарики. Нам с Лимбо это казалось удивительно остроумным. Шира — шарики и фунты тоже. Когда Гогу Цо-цо колесовали, я узнал, что он с сообщниками готовил заговор. Они уже вырыли тоннель от Центрального вокзала до нашего имения и планировали загнать туда вагонетку с бидоном нитроглицерина. Я рассмеялся. До чего глупый план.
Был кинотеатр «Два Pigz». «Два поросенка?» — Мальте исполнилось девятнадцать, но выглядела она как моя дочь, лет четырнадцати от силы. Когда я сжимал Мальту по ночам, а я желал ее необузданно, штормом, я слышал, как поддаются ее косточки, как они стонут, мне нравилось такое обладание, точно Мальта — ивовая королева, а я — костер. Но Мальта не издавала ни звука, чтобы я ни делал, как ни старался. «Два Pigz», — ответил старик в пурпурной ливрее, я прочел на его лице стежок презрения, пропустил вперед Мальту, убедился, что она поднимается вверх по лестнице, облитой ковром, и ударил старика рукоятью «Бульдога» в затылок. Хрустнуло. Старик упал. Он бился у меня под ногами как угорь, но он тратил свое электричество напрасно. Я наклонился и стер презрение с его лица. Облизал палец. Презрение напоминало херес.
#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #крохиблохи #madeviltales
Когда-то я завёл Инстаграм, чтобы подсматривать в замочную скважину. Я вообще понял, что картинки часто интереснее текста. Потом я решил рекламировать там «Золотую Пулю» (мы на ощупь пробовали разные форматы продвижения, многое смогли, но не все осознали, как повторить).
Теперь я нашёл интересный для себя формат: беру совсем крошечные тексты, буквально на один укус, и пытаюсь построить мост между фото (чаще всего из путешествий, поэтому у меня один сплошной latergram) и парой предложений.
https://www.instagram.com/p/CKXOPXcjsq8/?igshid=t0gvnd4ndyoi
#крохиблохи #зрижри
Теперь я нашёл интересный для себя формат: беру совсем крошечные тексты, буквально на один укус, и пытаюсь построить мост между фото (чаще всего из путешествий, поэтому у меня один сплошной latergram) и парой предложений.
https://www.instagram.com/p/CKXOPXcjsq8/?igshid=t0gvnd4ndyoi
#крохиблохи #зрижри
Ничего не происходит: Земфира заклинает, Рената Литвинова едет (и курит), новый альбом Земфиры вроде дописан (но в коробке, откуда его доставала только Рената Литвинова и говорит, что он гениален), струнные тревожат — родом будто из Голливуда, северный ветер дует, вроде бы это не новый альбом Земфиры (ведь в коробку может заглядывать только Рената Литвинова), но фильм уже скоро, уже вот. И я жду. Их обеих. Их обоих: фильм и альбом. Жду.
https://www.youtube.com/watch?v=0_rx0RIFvSc
#vishot
https://www.youtube.com/watch?v=0_rx0RIFvSc
#vishot
YouTube
Земфира — Злой человек
Северный ветер (OST)
музыка – Земфира Рамазанова
Official site: https://zemfira.world
Instagram: https://instagram.com/zemfiraworld
Facebook: https://facebook.com/zemfiraworld
Telegram: https://news.1rj.ru/str/zemfiraworld
Apple Music: https://music.apple.com/us…
музыка – Земфира Рамазанова
Official site: https://zemfira.world
Instagram: https://instagram.com/zemfiraworld
Facebook: https://facebook.com/zemfiraworld
Telegram: https://news.1rj.ru/str/zemfiraworld
Apple Music: https://music.apple.com/us…
Провел невербальную игру «Black puppies» (все в ней играют злых, ободранных, разбитых улицей щенков в приюте, который создан психопатом, мечтающим открыть свою бойцовую яму). В ночь после написал текст, не по мотивам. Так, просто.
Уличный
Пес лижет тебя в щеку, и ты плачешь.
Больше здесь нечего делать.
Пес не отходит от тебя еще сутки, пока не приезжает служба по отлову бродячих собак. Его увозят силой.
С тобой остается его тень.
Псу пробивают ухо, ставят синюю метку.
Тень скребет когтями асфальт, роет газон, на который ты упала.
Псу ставят уколы, лапы его стянуты пластиковыми хомутами, когти острижены, брюхо — в тугой перевязке.
Тень заходит в дом, бредет сквозь стены, проваливаясь лапами в пол, но быстро привыкает ходить, как обычно, даже прыгает, на кухне тень залезает на мойку и подставляет морду под кран, из которого сочится вода, ждет каплю. Она проходит тень навылет.
Пес воет, и ему горестно отвечают десятки клеток, уходящих во тьму.
Тень срывается и летит, это ее желание, голова тени проходит сквозь кирпичную кладку, тень пропадает в черноте открытого канализационного люка. Тут-то ей и конец.
Пес не ест и не пьет, его глаза затягивает молочная пленка, пес едва шевелит хвостом, пса увозят, втыкают капельницу, проверяют зубы, заталкивают в пасть зонд.
Тень двигается где-то внизу, бесцветная, распавшаяся.
Пес хрипло дышит, вспоминая твою руку, твою ласку, твой запах.
Тень попадает под луч фонаря, монтер, он ползет вверх — прочь из колодца, тень прыгает за ним, лихорадочная, поспешная, она мечется за лучем фонаря, болтающимся на поясе монтера, другой луч — на его каске — смотрит по его взгляду, тень прыгает на стену прямо перед лицом монтера, тот вскрикивает и отпускает руки. Долгое мгновение луч чертит световую дорожку по стене. Тени хватает этого мига.
Пес задыхается, вокруг лежит толстый слой выпавшей шерсти.
Тень врывается в дом, там-пам-пам, брякает фортепиано, тень мчит сквозь стены, проскальзывает под дверями, тень врывается в спальню, девушке едва ли исполнилось двадцать, отрешенная, она не играет — парит над клавишами. Тень застывает на миг. Это мгновение бесконечно.
Пес находит тебя в больнице. Ты бы его не узнала, тощий, он похож на рыбу. Пес прячется за каталками, бесшумно скользит за белыми халатами, проскальзывает в закрывающиеся двери. Пес встает передними лапами на твою постель. Сил запрыгнуть ему не хватает. Пес лижет твою руку. Руку с пульсоксиметром. Пес лижет и падает. Пик взрывает кардиограмму.
Пес лежит на веранде. У него огромная мягкая подстилка. Пес лениво следит за листьями, которые, кружась, уходят с горизонта в тьму газона. Пес медленно и глубоко дышит. Иногда у него дёргаются лапы, точно он бежит. Пес никуда не побежит больше. Ты выносишь его утром и в обед заносишь обратно. Ты нежно гладишь его промеж ушей. Ты завела фортепьяно. Пока ничего не получается, робкая, пока нерешительная, но упругая сила толкает твои пальцы изнутри. И да, у тебя нет тени.
Пес смотрит на дерево. На ветке сидит кот. Пес присматривается, от неожиданности ухо встает торчком.
Кот сидит молча, но все ветки рядом обсидели девять его теней. Они шипят на пса. Но подойти боятся.
Пес прикрывает глаза и улыбается во всю пасть. Тебе ничего не грозит.
#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #юргенларпкон
Уличный
Пес лижет тебя в щеку, и ты плачешь.
Больше здесь нечего делать.
Пес не отходит от тебя еще сутки, пока не приезжает служба по отлову бродячих собак. Его увозят силой.
С тобой остается его тень.
Псу пробивают ухо, ставят синюю метку.
Тень скребет когтями асфальт, роет газон, на который ты упала.
Псу ставят уколы, лапы его стянуты пластиковыми хомутами, когти острижены, брюхо — в тугой перевязке.
Тень заходит в дом, бредет сквозь стены, проваливаясь лапами в пол, но быстро привыкает ходить, как обычно, даже прыгает, на кухне тень залезает на мойку и подставляет морду под кран, из которого сочится вода, ждет каплю. Она проходит тень навылет.
Пес воет, и ему горестно отвечают десятки клеток, уходящих во тьму.
Тень срывается и летит, это ее желание, голова тени проходит сквозь кирпичную кладку, тень пропадает в черноте открытого канализационного люка. Тут-то ей и конец.
Пес не ест и не пьет, его глаза затягивает молочная пленка, пес едва шевелит хвостом, пса увозят, втыкают капельницу, проверяют зубы, заталкивают в пасть зонд.
Тень двигается где-то внизу, бесцветная, распавшаяся.
Пес хрипло дышит, вспоминая твою руку, твою ласку, твой запах.
Тень попадает под луч фонаря, монтер, он ползет вверх — прочь из колодца, тень прыгает за ним, лихорадочная, поспешная, она мечется за лучем фонаря, болтающимся на поясе монтера, другой луч — на его каске — смотрит по его взгляду, тень прыгает на стену прямо перед лицом монтера, тот вскрикивает и отпускает руки. Долгое мгновение луч чертит световую дорожку по стене. Тени хватает этого мига.
Пес задыхается, вокруг лежит толстый слой выпавшей шерсти.
Тень врывается в дом, там-пам-пам, брякает фортепиано, тень мчит сквозь стены, проскальзывает под дверями, тень врывается в спальню, девушке едва ли исполнилось двадцать, отрешенная, она не играет — парит над клавишами. Тень застывает на миг. Это мгновение бесконечно.
Пес находит тебя в больнице. Ты бы его не узнала, тощий, он похож на рыбу. Пес прячется за каталками, бесшумно скользит за белыми халатами, проскальзывает в закрывающиеся двери. Пес встает передними лапами на твою постель. Сил запрыгнуть ему не хватает. Пес лижет твою руку. Руку с пульсоксиметром. Пес лижет и падает. Пик взрывает кардиограмму.
Пес лежит на веранде. У него огромная мягкая подстилка. Пес лениво следит за листьями, которые, кружась, уходят с горизонта в тьму газона. Пес медленно и глубоко дышит. Иногда у него дёргаются лапы, точно он бежит. Пес никуда не побежит больше. Ты выносишь его утром и в обед заносишь обратно. Ты нежно гладишь его промеж ушей. Ты завела фортепьяно. Пока ничего не получается, робкая, пока нерешительная, но упругая сила толкает твои пальцы изнутри. И да, у тебя нет тени.
Пес смотрит на дерево. На ветке сидит кот. Пес присматривается, от неожиданности ухо встает торчком.
Кот сидит молча, но все ветки рядом обсидели девять его теней. Они шипят на пса. Но подойти боятся.
Пес прикрывает глаза и улыбается во всю пасть. Тебе ничего не грозит.
#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #юргенларпкон
В субботу в Томске (в рамках закрытого ролевого конвента Юрген-ларп кон) мы сделали вечерину «Вампирские смотрины» (культурный код моих томских друзей-ролевиков вампиры/некроманты). Идея была простой: зовем приятных нам людей, те, кто может, приглашают на вечеринку малознакомых нам, но непременно интересных людей, и мы их погружаем в свой мир.
Дресс-код не представлял собой ничего нового (готские шмотки/корсеты/латекс/кружева), но требовал от всех черных ногтей. Мне накрасили прямо там же. Хрупкая светлая девочка в очках. Абсолютно мне незнакомая. Через три часа я увидел, как с нее стаскивают корсет, и она исчезает в пучине полуголых тел.
Сама собой посреди ночи в отдельной комнате началась оргия. Никогда раньше такого не видел. Суп существ, тотальная открытость и вовлечение. Секса в этом котле не было (кто его желал, уходил и возвращался уже сытым), но петтинг царил плотный.
#юргенларпкон #карнавалплоти
Дресс-код не представлял собой ничего нового (готские шмотки/корсеты/латекс/кружева), но требовал от всех черных ногтей. Мне накрасили прямо там же. Хрупкая светлая девочка в очках. Абсолютно мне незнакомая. Через три часа я увидел, как с нее стаскивают корсет, и она исчезает в пучине полуголых тел.
Сама собой посреди ночи в отдельной комнате началась оргия. Никогда раньше такого не видел. Суп существ, тотальная открытость и вовлечение. Секса в этом котле не было (кто его желал, уходил и возвращался уже сытым), но петтинг царил плотный.
#юргенларпкон #карнавалплоти
Самым удивительным было то, что у действа случились зрители. Я и еще пара наших друзей. Я сроду не спал ни с кем, кого бы хорошо не знал. Местный «Калигула» привлекал меня мало. Оставаться во внешней позиции было нереально удивительно и круто. Реальность плыла и плавилась.
Когда все закончилось, эти самые люди, переодетые, с отмытым антуражем, так трогательно и мягко прощались друг с другом и с нами. Они явно испытывали глубокую близость, что-то поняли про себя.
В четверг я еду на большой рабочий слет, поэтому решил укрепить и улучшить позывные «свой-чужой»: пошел на маникюр и сделал все, как надо.
#юргенларпкон #карнавалплоти
Когда все закончилось, эти самые люди, переодетые, с отмытым антуражем, так трогательно и мягко прощались друг с другом и с нами. Они явно испытывали глубокую близость, что-то поняли про себя.
В четверг я еду на большой рабочий слет, поэтому решил укрепить и улучшить позывные «свой-чужой»: пошел на маникюр и сделал все, как надо.
#юргенларпкон #карнавалплоти
Я чувствую, как злая черная бурлящая энергия (или все же материя, нечто вязкое гневное наэлектризованное) заполняет меня.
Я на форуме, но я участник.
Я слушаю, как — к чему — для чего я должен работать с участниками на своих мероприятиях. И я в бешенстве.
Я ненавижу логику: «Правильно только так». Последние лет двадцать я отстаиваю максиму: «Делай, что хочешь, живи по сердцу, поступай по принципам, если это не вредит другому, думай, что хочешь, воплощай себя».
И я становлюсь радикальней.
Я чувствую, что сила, питающая меня — мой личный протест. Моя оборона. Мой ядерный удар. И мне это неприятно.
Потому что я люблю любить, ржать, идиотничать.
А не драться.
Меня бесит, что за идеалы опять приходится сражаться. Я психую, когда вижу, что мои ценности под прицелом.
Меня выворачивает от идеи, что за мной и такими, как я, в какой-то момент могут придти.
И тогда я включаю музыку, как перед сценой, залом на сто или тысячу человек, как делаю всегда, ощущая бессилие. Я иду за сильной шумной музыкой. Я прошу у нее помощи. Беру в долг.
Последний раз я дрался зимой 2018. Хорошо бы больше не пришлось, ни руками, ни словами, ни собой.
Очень крутой проект сделал Therr Maitz, посмотрите сами, ну, а пока: Rollin с ним и Полиной Гагариной:
https://m.youtube.com/watch?v=hdgqJTq0fLk
#мужественность #думаймолча #какэтосвязано
Я на форуме, но я участник.
Я слушаю, как — к чему — для чего я должен работать с участниками на своих мероприятиях. И я в бешенстве.
Я ненавижу логику: «Правильно только так». Последние лет двадцать я отстаиваю максиму: «Делай, что хочешь, живи по сердцу, поступай по принципам, если это не вредит другому, думай, что хочешь, воплощай себя».
И я становлюсь радикальней.
Я чувствую, что сила, питающая меня — мой личный протест. Моя оборона. Мой ядерный удар. И мне это неприятно.
Потому что я люблю любить, ржать, идиотничать.
А не драться.
Меня бесит, что за идеалы опять приходится сражаться. Я психую, когда вижу, что мои ценности под прицелом.
Меня выворачивает от идеи, что за мной и такими, как я, в какой-то момент могут придти.
И тогда я включаю музыку, как перед сценой, залом на сто или тысячу человек, как делаю всегда, ощущая бессилие. Я иду за сильной шумной музыкой. Я прошу у нее помощи. Беру в долг.
Последний раз я дрался зимой 2018. Хорошо бы больше не пришлось, ни руками, ни словами, ни собой.
Очень крутой проект сделал Therr Maitz, посмотрите сами, ну, а пока: Rollin с ним и Полиной Гагариной:
https://m.youtube.com/watch?v=hdgqJTq0fLk
#мужественность #думаймолча #какэтосвязано
YouTube
Полина Гагарина, Therr Maitz 一 Rollin’ (Limp Bizkit) / LAB c Антоном Беляевым
Шоу LAB – это уникальная музыкальная лаборатория. Неожиданные аранжировки своих и чужих хитов в исполнении известных артистов. В этом видео Полина Гагарина исполнит новую версию трека рок-группы Limp Bizkit.
Полные выпуски шоу можно посмотреть только…
Полные выпуски шоу можно посмотреть только…
Men with full hands
«Табельное оружие», — говорит инструктор.
Он стоит перед ящиками, некоторые сочатся смазкой, другие — ребристая нержавейка, есть с кулак, есть с чемодан.
«Устав читали?» — спрашивает инструктор, но голос не повышает, говорит по инерции как машина на заносе.
Мы нестройно отвечаем. Я молчу.
Инструктор называет имена. Шаг из строя. Коробка. В ней что-то дрожит, трясется.
«Щенок?» — смеется высокий голубоглазый вороной. Пижон с обложки.
«Имя, — за один шаг оказывается рядом инструктор, — звание».
Вороной тушуется, понял, что это за слово, его реально будто затушили. Как окурок. Как рагу
«Имя, — повторяет инструктор, — звание».
Строй медленно отступает к стене, оставляя вороного одного. Трепыхаться на линии прибоя
У вороного забирают ящик. Вороного вышвыривают из зала.
Никто не смеется.
«Открыть ящики», — командует инструктор.
Там базар — отмечаю краем глаза, стараюсь не подсматривать, но глаза сами едут по странным штукам, которые мы достаем из коробок.
Кулинарный набор, дрель, пачка бумаги, сапожные гвозди, леска, Библия, разобранный пистолет (первое явное оружие), настенный календарь, резак, связка ключей, бокал, ножницы, коробка с блеснами, мелки.
Мне достается поллоктя медной проволоки и две гайки.
«Готовность?» — инструктор клюет носом, отрабатывает по бумажке.
Нестройно рапортуем готовность. Встаем в линию, мордой в затылок. Инструктор командует марш.
Нестройно бежим.
У кого-то тявкает щенок. Не бросили.
Мы поднимаемся к самому маяку. От броска на три мили свистит в боку.
Я вижу темные алюминиевые бараки, похожие на ангары для легкомоторников. Инструктор распахивает дверь в ближайший ангар, автоматически зажигается тусклая лампа. Понемногу набирает свет.
Голова инструктора — белое пятно носа на черной дыре лица.
«Цель тренировки?» — так тихо. Кажется, он сейчас упадет.
«Дожить до утра», — нестройно отвечаем вы. Собака начинает выть и, отвечая ей, из ковра облаков выкатывается луна.
Мы очень жалкие. Мы ничего не смыслим в военном деле. Мы дилетанты.
Слышу, как кто-то повторяет это. Кто-то всхлипывает. Кто прикуривает.
«Имя, — подскакивает инструктор, вот как он так?! — звание».
В этот раз все заканчивается мгновенно. Один из нас ставит ящик на землю, сплевывает сигарету и показывает инструктору фак. Уходит вниз.
Никто с ним не прощается
«Боевая задача, — говорит инструктор, — удержать объект до утра. И выжить. Вопросы?»
Мне холодно. Я хочу внутрь. Я кручу проволоку в пальцах. У нее острые концы. Если что — воткну в глаз.
Инструктор смотрит нас нас. Мы на него. Он садится на землю и роняет голову меж коленей.
«Идите, — говорит в землю, — дверь на засов».
Мы закрываемся в ангаре. Наши шаги и дыхание заполняют его голосами призраков.
«Ну, — говорю я. Не могу молчать. Не могу молчать!
«Тссссс, — хватает меня за руку пацан с Библией, — слышишь?»
Стены ангаре едва заметно стонут, что-то крупное вжимает их внутрь, мягко, неумолимо.
«А шагов нет».
Мы рассыпаемся вдоль стен, прикладываем к металлу свои уши. Стены ледяные. Невозможно подслушивать. Но секретность нам ни к чему, потому что инструктор начинает кричать. Он вопит так, точно его рвут на куски. Заживо.
Пацан роняет Библию. Мерцает и гаснет лампа. Мы в полной темноте.
Инструктор продолжает вопить на очень высокой ноте.
Что-то трогает дверь. Аккуратно ее трясет. Засов держит.
Что-то давит на дверь снаружи, а слышу как кряхтят петли, удерживая дверь
«Сколько до утра? — шепотом спрашивает меня кто-то.
У меня часы. Они светятся.
«Пять тридцать две до рассвета», — говорю я и не понимаю смысла этих цифр.
«Ага», — говорит человек и отодвигается.
Я сжимаю проволоку и думаю, какой от нее толк? Что я с ней буду делать.
«Табельное оружие, — вспоминаю я, — выданное по списку. Должен же у списка быть какой-то смысл?»
Металл скрежещет, и я вижу, как лоскут темноты протискивается сквозь дыру в стене.
Я наматываю проволоку себе на кулак, оставляя острые концы торчать как усы.
«Сколько еще?» — возникает сбоку человек.
«Пять тридцать», — я думаю, как быстро промчит это время, если уснуть.
И тут начинается.
#япишуэтовосне #писатьбольшенекому
#retrosovietwave
«Табельное оружие», — говорит инструктор.
Он стоит перед ящиками, некоторые сочатся смазкой, другие — ребристая нержавейка, есть с кулак, есть с чемодан.
«Устав читали?» — спрашивает инструктор, но голос не повышает, говорит по инерции как машина на заносе.
Мы нестройно отвечаем. Я молчу.
Инструктор называет имена. Шаг из строя. Коробка. В ней что-то дрожит, трясется.
«Щенок?» — смеется высокий голубоглазый вороной. Пижон с обложки.
«Имя, — за один шаг оказывается рядом инструктор, — звание».
Вороной тушуется, понял, что это за слово, его реально будто затушили. Как окурок. Как рагу
«Имя, — повторяет инструктор, — звание».
Строй медленно отступает к стене, оставляя вороного одного. Трепыхаться на линии прибоя
У вороного забирают ящик. Вороного вышвыривают из зала.
Никто не смеется.
«Открыть ящики», — командует инструктор.
Там базар — отмечаю краем глаза, стараюсь не подсматривать, но глаза сами едут по странным штукам, которые мы достаем из коробок.
Кулинарный набор, дрель, пачка бумаги, сапожные гвозди, леска, Библия, разобранный пистолет (первое явное оружие), настенный календарь, резак, связка ключей, бокал, ножницы, коробка с блеснами, мелки.
Мне достается поллоктя медной проволоки и две гайки.
«Готовность?» — инструктор клюет носом, отрабатывает по бумажке.
Нестройно рапортуем готовность. Встаем в линию, мордой в затылок. Инструктор командует марш.
Нестройно бежим.
У кого-то тявкает щенок. Не бросили.
Мы поднимаемся к самому маяку. От броска на три мили свистит в боку.
Я вижу темные алюминиевые бараки, похожие на ангары для легкомоторников. Инструктор распахивает дверь в ближайший ангар, автоматически зажигается тусклая лампа. Понемногу набирает свет.
Голова инструктора — белое пятно носа на черной дыре лица.
«Цель тренировки?» — так тихо. Кажется, он сейчас упадет.
«Дожить до утра», — нестройно отвечаем вы. Собака начинает выть и, отвечая ей, из ковра облаков выкатывается луна.
Мы очень жалкие. Мы ничего не смыслим в военном деле. Мы дилетанты.
Слышу, как кто-то повторяет это. Кто-то всхлипывает. Кто прикуривает.
«Имя, — подскакивает инструктор, вот как он так?! — звание».
В этот раз все заканчивается мгновенно. Один из нас ставит ящик на землю, сплевывает сигарету и показывает инструктору фак. Уходит вниз.
Никто с ним не прощается
«Боевая задача, — говорит инструктор, — удержать объект до утра. И выжить. Вопросы?»
Мне холодно. Я хочу внутрь. Я кручу проволоку в пальцах. У нее острые концы. Если что — воткну в глаз.
Инструктор смотрит нас нас. Мы на него. Он садится на землю и роняет голову меж коленей.
«Идите, — говорит в землю, — дверь на засов».
Мы закрываемся в ангаре. Наши шаги и дыхание заполняют его голосами призраков.
«Ну, — говорю я. Не могу молчать. Не могу молчать!
«Тссссс, — хватает меня за руку пацан с Библией, — слышишь?»
Стены ангаре едва заметно стонут, что-то крупное вжимает их внутрь, мягко, неумолимо.
«А шагов нет».
Мы рассыпаемся вдоль стен, прикладываем к металлу свои уши. Стены ледяные. Невозможно подслушивать. Но секретность нам ни к чему, потому что инструктор начинает кричать. Он вопит так, точно его рвут на куски. Заживо.
Пацан роняет Библию. Мерцает и гаснет лампа. Мы в полной темноте.
Инструктор продолжает вопить на очень высокой ноте.
Что-то трогает дверь. Аккуратно ее трясет. Засов держит.
Что-то давит на дверь снаружи, а слышу как кряхтят петли, удерживая дверь
«Сколько до утра? — шепотом спрашивает меня кто-то.
У меня часы. Они светятся.
«Пять тридцать две до рассвета», — говорю я и не понимаю смысла этих цифр.
«Ага», — говорит человек и отодвигается.
Я сжимаю проволоку и думаю, какой от нее толк? Что я с ней буду делать.
«Табельное оружие, — вспоминаю я, — выданное по списку. Должен же у списка быть какой-то смысл?»
Металл скрежещет, и я вижу, как лоскут темноты протискивается сквозь дыру в стене.
Я наматываю проволоку себе на кулак, оставляя острые концы торчать как усы.
«Сколько еще?» — возникает сбоку человек.
«Пять тридцать», — я думаю, как быстро промчит это время, если уснуть.
И тут начинается.
#япишуэтовосне #писатьбольшенекому
#retrosovietwave
Один из ключевых вопросов киберпанка: как реально будет мыслить ИИ, обладающий самосознанием (я даже не про парадоксы разума без самосознания, которые так любит Питер Уоттс)?
Тела у ИИ нет, живет в абсолютно предельной, как бы рационально, но при этом весьма причудливо устроенной среде. О чем он станет мечтать, к чему стремиться? И можно ли категории: мечты, цели, мышление применить к ИИ?
Это я изучаю визуальные образы, условно близкие к киберпанку:
https://m.youtube.com/watch?v=XbAmhDgAfjg
#vishot
Тела у ИИ нет, живет в абсолютно предельной, как бы рационально, но при этом весьма причудливо устроенной среде. О чем он станет мечтать, к чему стремиться? И можно ли категории: мечты, цели, мышление применить к ИИ?
Это я изучаю визуальные образы, условно близкие к киберпанку:
https://m.youtube.com/watch?v=XbAmhDgAfjg
#vishot
YouTube
GusGus - Stay The Ride (Official Music Video)
Director, producer, editor: Arni & Kinski
Production company: Dýrlingur
Video effects design and graphics: Atli Bollason, Guðmundur Úlfarsson
Assistant director: Álfrún Laufeyjardóttir
Cinematographer: Ingi Lárusson
Camera assistant/gaffer: Fannar Haraldsson…
Production company: Dýrlingur
Video effects design and graphics: Atli Bollason, Guðmundur Úlfarsson
Assistant director: Álfrún Laufeyjardóttir
Cinematographer: Ingi Lárusson
Camera assistant/gaffer: Fannar Haraldsson…
В тени последнего камня
Машинка едет и едет
Подпрыгивает у меня за спиной
А я иду и иду
Мы связаны бечевкой, я пропустил ее под кабину и тяну, что есть сил
Грузовичек тяжело гружен
Но я не останавливаюсь, помню
Присел — пошерудил — пропал
Что там в этот раз?
В детстве рассматривал с лупой
И человечков
И червячки несчастия
И бабушкины девичьи слезы
Скрипят полозья памяти
Едут по дну вечера своего
Я одинок
Но не сломлен
Мои кости еще крепки
Им не пора на штаги «Нагльфара»
И зачем ему штаги, он ведь гребной
Я помню твой смех
Немного смущённый, но готовый к сдаче смех
Ты сидела, по уши завернувшись в простыню
Но она лишь облипала дивное упругое твое тело
Дзынь-трррррр, машинка прыгнула особенно высоко
Не сломается
Не удержался, обернулся
И тонкое, подернутое дымкой
Тело твое
Веретено и шалости
Растаяло
Не оборачивайся!
Сколько ни твердил мне Гадес
Не смотри назад, велел строгий Плутон
Ты не устоишь, бормотала злая Персефона
Мне суждено оборачиваться
Я любопытен
Я недоверчив
Я теряю ее раз за разом
И вынужден возвращаться и терпеть
День за днем
Одно и то же
Где Сизиф, почему бросил камень?
Где Тантал, почему оставил страдания?
Дамокл, ты чего голову поднял?
Прокруст, належался?
И я начинаю злиться
Первым делом я вырываю Харону глаза
Они похожи на два мстительных оловянных шара
Но потом я понимаю, что это монеты
Без них Харон правит не туда, блуждает протоками Стикса и пропадает
Я останавливаю поток мертвых в Аид
Я подношу Церберу кость гекатонхейра
Такой хватит надолго
За руку, за шиворот, пинками
Я отправляю тысячи мертвых вон из царства мертвых
Они пили из Леты
Что ж
Мой игрушечный грузовик полон воспоминаний
Вот лето, лавка, две старухи
Песочница, Вовка, драка за самосвал
Садик, камень, разбитая бровь
Канализационный колодец, крыса, расколотая каска
Школа, портфель, расквашенный нос
Школа, синий бант, узкая ладонь в горячей моей
Школа, косой узор битого стекла, милиция
Школа, поцелуй, разбитое сердце
Школа, сумерки, хриплая попса дискотеки
Школа, разговор всерьез, запах курева
Школа, выпускной, слезы
Город, мороз, седые столбы фабричных дымов
Магазин, синий фартук, отрез колбасы с тоннелями жира
Лом, оторванный угол клеенки, кефир
Утро, лыжня, кусачий шарф
Новый год, хрусталь, конфетти
Май, велосипед, тропинка в лесу
Ребёнок, розовые пяточки, хриплый рев
Телевизор, сомнения, шестьсот секунд
Танцы, агитация, голосуй сердцем
Кузов у машинки крошечный
Но сердце хранит столько деталей, что я кормлю ими призраков
И волна памяти прибывает
Ты подходишь сзади
Ты кладешь руки на глаза
«Ты, в самом деле, готов на все, ради меня?»
И я отвечаю
Ты вырываешь мне глаза и возвращаешь Харону
Ты отнимаешь мою ногу и кормишь Цербера
Ты куешь из меня меч, и Дамокл замирает, чувствуя его касание к своей макушке
Из меня ты собираешь Прокрусту новое нестерпимое ложе
Ты вручаешь меня Сизифу, и он плачет, подставляя плечо
Ты говоришь Танталу: «Пора», и тот не хочет, но облизывается
Ты садишься, утерев руки о подол, не глядишь на меня, но вопрошаешь:
«Тебе никогда не надоест эта игра?»
Я медлю, но молчанием выдаю себя
«Он меня не забыл, — говоришь ты, — он вернется за мной. Он не обернется!»
Я хочу погладить тебя по голове
Но это не мой жест
Я так не умею
«Я никогда не буду твоей, Аид, как ни утверждай обратного»
Я подожду
Я не тороплюсь
Я слышу, как стареют эпохи
Но ты не постареешь никогда
#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #нетинебудет
Машинка едет и едет
Подпрыгивает у меня за спиной
А я иду и иду
Мы связаны бечевкой, я пропустил ее под кабину и тяну, что есть сил
Грузовичек тяжело гружен
Но я не останавливаюсь, помню
Присел — пошерудил — пропал
Что там в этот раз?
В детстве рассматривал с лупой
И человечков
И червячки несчастия
И бабушкины девичьи слезы
Скрипят полозья памяти
Едут по дну вечера своего
Я одинок
Но не сломлен
Мои кости еще крепки
Им не пора на штаги «Нагльфара»
И зачем ему штаги, он ведь гребной
Я помню твой смех
Немного смущённый, но готовый к сдаче смех
Ты сидела, по уши завернувшись в простыню
Но она лишь облипала дивное упругое твое тело
Дзынь-трррррр, машинка прыгнула особенно высоко
Не сломается
Не удержался, обернулся
И тонкое, подернутое дымкой
Тело твое
Веретено и шалости
Растаяло
Не оборачивайся!
Сколько ни твердил мне Гадес
Не смотри назад, велел строгий Плутон
Ты не устоишь, бормотала злая Персефона
Мне суждено оборачиваться
Я любопытен
Я недоверчив
Я теряю ее раз за разом
И вынужден возвращаться и терпеть
День за днем
Одно и то же
Где Сизиф, почему бросил камень?
Где Тантал, почему оставил страдания?
Дамокл, ты чего голову поднял?
Прокруст, належался?
И я начинаю злиться
Первым делом я вырываю Харону глаза
Они похожи на два мстительных оловянных шара
Но потом я понимаю, что это монеты
Без них Харон правит не туда, блуждает протоками Стикса и пропадает
Я останавливаю поток мертвых в Аид
Я подношу Церберу кость гекатонхейра
Такой хватит надолго
За руку, за шиворот, пинками
Я отправляю тысячи мертвых вон из царства мертвых
Они пили из Леты
Что ж
Мой игрушечный грузовик полон воспоминаний
Вот лето, лавка, две старухи
Песочница, Вовка, драка за самосвал
Садик, камень, разбитая бровь
Канализационный колодец, крыса, расколотая каска
Школа, портфель, расквашенный нос
Школа, синий бант, узкая ладонь в горячей моей
Школа, косой узор битого стекла, милиция
Школа, поцелуй, разбитое сердце
Школа, сумерки, хриплая попса дискотеки
Школа, разговор всерьез, запах курева
Школа, выпускной, слезы
Город, мороз, седые столбы фабричных дымов
Магазин, синий фартук, отрез колбасы с тоннелями жира
Лом, оторванный угол клеенки, кефир
Утро, лыжня, кусачий шарф
Новый год, хрусталь, конфетти
Май, велосипед, тропинка в лесу
Ребёнок, розовые пяточки, хриплый рев
Телевизор, сомнения, шестьсот секунд
Танцы, агитация, голосуй сердцем
Кузов у машинки крошечный
Но сердце хранит столько деталей, что я кормлю ими призраков
И волна памяти прибывает
Ты подходишь сзади
Ты кладешь руки на глаза
«Ты, в самом деле, готов на все, ради меня?»
И я отвечаю
Ты вырываешь мне глаза и возвращаешь Харону
Ты отнимаешь мою ногу и кормишь Цербера
Ты куешь из меня меч, и Дамокл замирает, чувствуя его касание к своей макушке
Из меня ты собираешь Прокрусту новое нестерпимое ложе
Ты вручаешь меня Сизифу, и он плачет, подставляя плечо
Ты говоришь Танталу: «Пора», и тот не хочет, но облизывается
Ты садишься, утерев руки о подол, не глядишь на меня, но вопрошаешь:
«Тебе никогда не надоест эта игра?»
Я медлю, но молчанием выдаю себя
«Он меня не забыл, — говоришь ты, — он вернется за мной. Он не обернется!»
Я хочу погладить тебя по голове
Но это не мой жест
Я так не умею
«Я никогда не буду твоей, Аид, как ни утверждай обратного»
Я подожду
Я не тороплюсь
Я слышу, как стареют эпохи
Но ты не постареешь никогда
#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #нетинебудет
Подвез вам ютуб-искусства.
Год назад расцвели российские кулачные бои (голые кулаки, профи против любителей, кони-люди, мочилово и реклама букмекеров), один из флагманов стиля в этом жанре — промоушен Top Dog сделал впечатляющий трейлер финала. Искренне горжусь уровнем съемок, цветокорра и монтажа:
https://m.youtube.com/watch?v=yFvVnNf8pEw
#vishot #зрижри
Год назад расцвели российские кулачные бои (голые кулаки, профи против любителей, кони-люди, мочилово и реклама букмекеров), один из флагманов стиля в этом жанре — промоушен Top Dog сделал впечатляющий трейлер финала. Искренне горжусь уровнем съемок, цветокорра и монтажа:
https://m.youtube.com/watch?v=yFvVnNf8pEw
#vishot #зрижри
YouTube
TOPDOG 7: ИСКАНДАР VS. ЗОЛОТОЙ | ТИЗЕР
Бесплатная трансляция 11 февраля в 22:00(Мск) по ссылке https://www.twitch.tv/topdog_ru
For Top Dog foreign fans 😉
English:
https://www.twitch.tv/topdog_en
Deutsch:
https://www.twitch.tv/topdog_de
Промокод "TOPDOG" выбери своего фаворита👉 https://topdogstavka.com/…
For Top Dog foreign fans 😉
English:
https://www.twitch.tv/topdog_en
Deutsch:
https://www.twitch.tv/topdog_de
Промокод "TOPDOG" выбери своего фаворита👉 https://topdogstavka.com/…
Этот вполне самостоятельный и отдельный от прочего текста (а #retrosovietwave, пожалуй, повесть или роман из осколков) кусочек я написал давно.
Можно сказать, что это — Библия всего странно-советского цикла. Именно здесь я понял принцип, по которому собираются все осколки.
https://telegra.ph/My-s-Nikitkoj-poshli-v-katakomby-11-26
#писатьбольшенекому #какэтосвязано
Можно сказать, что это — Библия всего странно-советского цикла. Именно здесь я понял принцип, по которому собираются все осколки.
https://telegra.ph/My-s-Nikitkoj-poshli-v-katakomby-11-26
#писатьбольшенекому #какэтосвязано
Telegraph
Мы с Никиткой пошли в катакомбы
Неча шлындать, где попало, — сказала мама. — Лучше бабе Нине таз под варенье снесите. — Но мы не послушались. Шли, взявшись за руки. И песню про моряков пели. Что вы? Кудай-то? - на повороте, у рыжего от ржавчины шлагбаума, сидел дед Захар. Усы у него были…
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Как я сегодня ходил на митинг
Нынче давали Shortparis в Ельцин-Центре.
Мы пришли, полные любви и радости, обнаружили, что танцевального партера нет, всем надо сидеть на раскладных стульчиках, места полно — социальная дистанция. Перед концертом несколько раз попросили всех сесть. Всех. Кто стоит. Сесть.
Человек тридцать остались стоять у стены.
Концерт роскошно начался: музыканты использовали многоэтажность ЕЦ, солист ездил на лифте, перкуссионист жег на своем этаже, барабанщик мочил на сцене.
Кайф!
Потом все они сошлись на сцене. Зал встал. Отодвинул складные стульчики. Сбился в огромное пульсирующее тело.
И я психанул. Негромко, внутри себя, но искренне и зло. Я калился как уголь. Я смотрел, как высокие люди отсекают меня от сцены, сидя, я все терял и терял в качестве просмотра.
Я упрямо не хотел вставать сам: просили организаторы, пандемия, все без масок. Но главное — я внутренне прикипел к какому-то правилу.
Не вставать. Не кучковаться.
Кто мне сказал, что это важно?
#какэтосвязано #vishot
Нынче давали Shortparis в Ельцин-Центре.
Мы пришли, полные любви и радости, обнаружили, что танцевального партера нет, всем надо сидеть на раскладных стульчиках, места полно — социальная дистанция. Перед концертом несколько раз попросили всех сесть. Всех. Кто стоит. Сесть.
Человек тридцать остались стоять у стены.
Концерт роскошно начался: музыканты использовали многоэтажность ЕЦ, солист ездил на лифте, перкуссионист жег на своем этаже, барабанщик мочил на сцене.
Кайф!
Потом все они сошлись на сцене. Зал встал. Отодвинул складные стульчики. Сбился в огромное пульсирующее тело.
И я психанул. Негромко, внутри себя, но искренне и зло. Я калился как уголь. Я смотрел, как высокие люди отсекают меня от сцены, сидя, я все терял и терял в качестве просмотра.
Я упрямо не хотел вставать сам: просили организаторы, пандемия, все без масок. Но главное — я внутренне прикипел к какому-то правилу.
Не вставать. Не кучковаться.
Кто мне сказал, что это важно?
#какэтосвязано #vishot
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Почему большинству было наплевать?
Я стал изучать себя. Если меня бомбит, значит, в этом есть что-то интересное.
Почему я считаю правильным не вставать? Потому что пока мы сидели — всем было одинаково. Удобно? Смотреть — точно, участвовать — вряд ли, отжигать — точно нет.
А многие пришли сюда отжигать? Сотни.
Им плевать на ковид? 2020 сдох в муках, часть привита, часть на антителах, большинству похрен.
Им плевать на мои эмоции? Ну, вспомни себя 20 лет назад, что было важней — твой отрыв или чужое мнение?
Когда ты успел стать занудой?
И тут я подумал, что для меня это ровно про митинг. Как я на них хожу, что я делаю.
Я выбрал себе позицию — мирный протест. Я очень нервный, могу в доли секунды закипеть, взорваться, начать рвать и орать.
Тем важнее мне установить границы.
На концерте планка начала падать, я одернул пару человек, которые совсем уж люто заслонили нам обзор, кто-то огрызнулся, дескать, сам встань.
А я не хотел.
#какэтосвязано #зрижри
Я стал изучать себя. Если меня бомбит, значит, в этом есть что-то интересное.
Почему я считаю правильным не вставать? Потому что пока мы сидели — всем было одинаково. Удобно? Смотреть — точно, участвовать — вряд ли, отжигать — точно нет.
А многие пришли сюда отжигать? Сотни.
Им плевать на ковид? 2020 сдох в муках, часть привита, часть на антителах, большинству похрен.
Им плевать на мои эмоции? Ну, вспомни себя 20 лет назад, что было важней — твой отрыв или чужое мнение?
Когда ты успел стать занудой?
И тут я подумал, что для меня это ровно про митинг. Как я на них хожу, что я делаю.
Я выбрал себе позицию — мирный протест. Я очень нервный, могу в доли секунды закипеть, взорваться, начать рвать и орать.
Тем важнее мне установить границы.
На концерте планка начала падать, я одернул пару человек, которые совсем уж люто заслонили нам обзор, кто-то огрызнулся, дескать, сам встань.
А я не хотел.
#какэтосвязано #зрижри
Я не хочу никого учить жить. Я не люблю кому-то что-то указывать.
Но сегодня я попал в личное столкновение этики и морали. Пример того, что новой нормы нет. Что кайф по-прежнему горячит, толпа решает.
Вроде бы ничего такого, а понять, что же меня так разодрало, не могу.
Это и про правила на берегу. Мне их дали, я их принял и был с ними в комфорте. Причем я думал сперва, что танцевальный партер есть, и мне было ок.
Похоже, что эта история — про мою негибкость и упрямство. Про неумение менять отношение к происходящему. А потом смотрю с другой стороны, и такой: да какого ж фига?!
#какэтосвязано
Но сегодня я попал в личное столкновение этики и морали. Пример того, что новой нормы нет. Что кайф по-прежнему горячит, толпа решает.
Вроде бы ничего такого, а понять, что же меня так разодрало, не могу.
Это и про правила на берегу. Мне их дали, я их принял и был с ними в комфорте. Причем я думал сперва, что танцевальный партер есть, и мне было ок.
Похоже, что эта история — про мою негибкость и упрямство. Про неумение менять отношение к происходящему. А потом смотрю с другой стороны, и такой: да какого ж фига?!
#какэтосвязано
«Новая немецкая жесткость» (Neue Deutsche Härte: Oomph!, Die Krupps, Megaherz и прочие Stahlhammer) с годами как-то подвыдохлась, помягчела, растеряла зубы. По мне, так только Eisbrecher все еще стараются, фишки какие-то придумывают:
https://m.youtube.com/watch?v=yNXMs_y7n9c
#vishot #зрижри
https://m.youtube.com/watch?v=yNXMs_y7n9c
#vishot #зрижри
YouTube
Eisbrecher - FAKK (Offizielles Video)
Stream, listen and download the Song here: https://Eisbrecher.lnk.to/FAKK
Get the album „Liebe Macht Monster“ here: https://Eisbrecher.lnk.to/LIEBE_MACHT_MONSTER
Follow EISBRECHER on:
YouTube: https://www.youtube.com/channel/UCTtmwDCkWEdNtiY5p8zgU2g
Instagram:…
Get the album „Liebe Macht Monster“ here: https://Eisbrecher.lnk.to/LIEBE_MACHT_MONSTER
Follow EISBRECHER on:
YouTube: https://www.youtube.com/channel/UCTtmwDCkWEdNtiY5p8zgU2g
Instagram:…
Диджей закрывает клуб
Он делает так каждую ночь
Диджей отказывается называть пять утра — утром
Ночь — время сказок
Пальцы диджея стерты
Ими он елозит по стене, закрывая день
Диджей опустошен
Пустота пахнет карамелью
Диджей вспоминает, что не выключил тостер
Или микроволновку
Оставил пульт
Не протер вертаки
Диджей возвращается
Гремит внешней космической дверью
В шлюзе вытирает лоб
Беззвучно скрипит зубами
Глубоко вдыхает
Ныряет
Захлопывает вторую дверь
Стоит, кивая беззвучному биту
Прижимает лопатками и крестцом дверь
Плотно-плотно
Перед диджеем клетка
Третий замок
Но прежде лом
Засова на двери в шлюз нет
Диджей сует лом в грубо приваренные петли
Диджей плюет на ладони
Растирает слюну между ними
Плоский ключ с дырками
Зачем он имитирует выход?
Кого думает обмануть?
Что за ритуал принуждает его сначала закрыть все замки, выйти, убедиться, что прошел дождь, шагнуть левой вперед, чертыхнуться, закурить, сломать спичку, именно так, не наоборот — кто научил его верной последовательности? — шагнуть назад, непременно спиной, зацепиться локтем, чертыхнуться, важна искренность, и локоть, и проклятье — от души, с размаху, громко
Диджей открывает клетку
За ней черный коридор
Диджей светит фонариком на телефоне
Ничего интересного
Сломанные стулья, расколотое фортепиано, рулоны линолеума
Клуб десять лет закрыт
Диджей закрывает глаза
Диджей глубоко затягивается, помня, как пламя раздувало его грудь
Диджей слышит крики
Это он кричал
Диджей идет
Диджей выходит на танцпол
Они все еще тут
Они всегда тут
Черные фигуры
Чертовы фигуры
Диджей обходит их
Диджей двигается вдоль стены
Прижимается к ней
Диджей не хочет к ним прикасаться
Вертушки запущены и юлят на холостом ходу
Диджей слышит в колонках хрип
Диджей слышит на танцполе скрип
Диджей вынимает из конверта винил
Гнутый плавленый винил
Диджей врубает звук
Диджей ставит вторую пластинку
Диджей надевает наушник
Второе ухо оставляет свободным
Диджей отпускает винил
Клуб наполняется звуком
Он идет снизу, от пола
Поднимается дымом
Диджей запускает бит
Берет звук за яйца
И фигуры, что еще миг назад дрожали, осыпались прахом, начинают двигаться в такт, они ломают брейк, крутят танго, фигуры подпрыгивают и проседают до пола, фигуры танцуют так, как не умели никогда при жизни
Диджей выкручивает BPM
140 — 160 — 180
Стены пульсируют вслед биту
Стены смотрят
Безвекие сплюснутые глаза-веретена следят за обугленными плясками
Диджей делает
Диджей высунул язык
Диджей истекает потом
Диджей запускает бумеранги скретчей
Это старомодно
Это ретро
Но в руках диджея музыка выглядит вечной
Молодая и дерзкая
Она сдирает с черных их горелую шкуру
Она стирает со стен следы пожара
Она выпрямляет просевшие балки
Диджей слышит, как закипают его глаза
Становятся упругими
Живыми
Накрываются веками
Диджей слышит, как заново отрастают уши
Диджей слышит, как его аппаратура
Глухая, убитая
Возвращается к жизни
Как скрипят, выпрямляясь, пластинки
Как хрипят, расправляясь, динамики в колонках
Как кричат, распрямляясь, кости
Уходит ночь
Рассвет бьет штыком в окна под потолком
Диджей плачет
Он сможет плакать чуть меньше суток
До следующих пяти утра
Диджей оставляет вертушки делать свое дело
Диджей идет в бар
Бутылки невредимы
Диджей вываливает миллиард стопок на стол
Разливает, не примеряясь
Зовет
Ждет
Диджей хочет закурить, но коробок пуст
Как всегда
Диджей просит прикурить
К нему почти вернулся вкус
Диджей опрокидывает свою стопку
Жизнь обжигает гортань
Диджей вспоминает лучший свой сэт
Под потолком искрит, но старается старый свет
Диджей отпускает винил
Бит бьет клубу поддых
Клуб расправляет плечи
Незачем тормозить
Нечем
#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #нетинебудет
Он делает так каждую ночь
Диджей отказывается называть пять утра — утром
Ночь — время сказок
Пальцы диджея стерты
Ими он елозит по стене, закрывая день
Диджей опустошен
Пустота пахнет карамелью
Диджей вспоминает, что не выключил тостер
Или микроволновку
Оставил пульт
Не протер вертаки
Диджей возвращается
Гремит внешней космической дверью
В шлюзе вытирает лоб
Беззвучно скрипит зубами
Глубоко вдыхает
Ныряет
Захлопывает вторую дверь
Стоит, кивая беззвучному биту
Прижимает лопатками и крестцом дверь
Плотно-плотно
Перед диджеем клетка
Третий замок
Но прежде лом
Засова на двери в шлюз нет
Диджей сует лом в грубо приваренные петли
Диджей плюет на ладони
Растирает слюну между ними
Плоский ключ с дырками
Зачем он имитирует выход?
Кого думает обмануть?
Что за ритуал принуждает его сначала закрыть все замки, выйти, убедиться, что прошел дождь, шагнуть левой вперед, чертыхнуться, закурить, сломать спичку, именно так, не наоборот — кто научил его верной последовательности? — шагнуть назад, непременно спиной, зацепиться локтем, чертыхнуться, важна искренность, и локоть, и проклятье — от души, с размаху, громко
Диджей открывает клетку
За ней черный коридор
Диджей светит фонариком на телефоне
Ничего интересного
Сломанные стулья, расколотое фортепиано, рулоны линолеума
Клуб десять лет закрыт
Диджей закрывает глаза
Диджей глубоко затягивается, помня, как пламя раздувало его грудь
Диджей слышит крики
Это он кричал
Диджей идет
Диджей выходит на танцпол
Они все еще тут
Они всегда тут
Черные фигуры
Чертовы фигуры
Диджей обходит их
Диджей двигается вдоль стены
Прижимается к ней
Диджей не хочет к ним прикасаться
Вертушки запущены и юлят на холостом ходу
Диджей слышит в колонках хрип
Диджей слышит на танцполе скрип
Диджей вынимает из конверта винил
Гнутый плавленый винил
Диджей врубает звук
Диджей ставит вторую пластинку
Диджей надевает наушник
Второе ухо оставляет свободным
Диджей отпускает винил
Клуб наполняется звуком
Он идет снизу, от пола
Поднимается дымом
Диджей запускает бит
Берет звук за яйца
И фигуры, что еще миг назад дрожали, осыпались прахом, начинают двигаться в такт, они ломают брейк, крутят танго, фигуры подпрыгивают и проседают до пола, фигуры танцуют так, как не умели никогда при жизни
Диджей выкручивает BPM
140 — 160 — 180
Стены пульсируют вслед биту
Стены смотрят
Безвекие сплюснутые глаза-веретена следят за обугленными плясками
Диджей делает
Диджей высунул язык
Диджей истекает потом
Диджей запускает бумеранги скретчей
Это старомодно
Это ретро
Но в руках диджея музыка выглядит вечной
Молодая и дерзкая
Она сдирает с черных их горелую шкуру
Она стирает со стен следы пожара
Она выпрямляет просевшие балки
Диджей слышит, как закипают его глаза
Становятся упругими
Живыми
Накрываются веками
Диджей слышит, как заново отрастают уши
Диджей слышит, как его аппаратура
Глухая, убитая
Возвращается к жизни
Как скрипят, выпрямляясь, пластинки
Как хрипят, расправляясь, динамики в колонках
Как кричат, распрямляясь, кости
Уходит ночь
Рассвет бьет штыком в окна под потолком
Диджей плачет
Он сможет плакать чуть меньше суток
До следующих пяти утра
Диджей оставляет вертушки делать свое дело
Диджей идет в бар
Бутылки невредимы
Диджей вываливает миллиард стопок на стол
Разливает, не примеряясь
Зовет
Ждет
Диджей хочет закурить, но коробок пуст
Как всегда
Диджей просит прикурить
К нему почти вернулся вкус
Диджей опрокидывает свою стопку
Жизнь обжигает гортань
Диджей вспоминает лучший свой сэт
Под потолком искрит, но старается старый свет
Диджей отпускает винил
Бит бьет клубу поддых
Клуб расправляет плечи
Незачем тормозить
Нечем
#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #нетинебудет