Обелиск лежит в грязи. Он завален строительными лесами.

В городе проводят Всемирную Выставку. К ней открыли второй порт, смотровую площадку на Башне, пустили три новых линии подвесного трамвая. Город полон музыки и огней. Префект торжествует, бюджет разбух от туристических франков. Обелиск выставлен в музее под открытым небом. Музей поделен на две половины: белую — здесь играют скрипки, громоздятся пирамиды с шампанским, выставлены работы лучших маринистов города, рядом с ними работают тысячи заводных устройств, которыми так славны местные инженеры, и черную — здесь низко гудят трубы и жутко вторит им контрабас, вырыты траншеи, как напоминание о войне, что обошла город стороной, бродят тени в лохмотьях с крысиными головами — вестники чумы, что не нашли город. И обелиск. Слой янтаря на нем едва ли толщиной в кожу. Ведьма скрючилась, точно постарела. Из груди торчит труба. Ее врезал художник. Префект вручил ему премию года — инсталляция «Канализация сердца».

Пффффффрууууууу! — чудом не зацепив трубы и шпили города, проходит самолет врага. Он похож на шершня с черными крыльями и желтым брюшком. Бррррррррам! — взлетает земля за чертой города. Комья бьют по окнам окраинных домов, но не могут пробить стекла. Бррррррррам! — раз за разом промахиваются бомбометчики и стрелки. Мимо. Мимо. Мимо! Неустанно звенит колокол в центральном соборе, взывая к милости Богорожденного, и тот слышит, отводит беду стороной. «Заряяяяяжаааай! — вопит капрал, из ушей его торчат комья ваты. В каждый пушечный ствол солдаты засыпают щепоть янтарной пыли. — Пли!» Ведьма коленями стоит на земле. Ноги ей недавно отпилили.

«Не простим! — скандирует толпа. Ее накручивает паренек в светлом шарфе до земли. Его глаза, усиленные очками в квадратной оправе, такие носят инженеры или журналисты, но мальчишка — историк. — Не простим!» У префекта восемь полисменов, в городе так редко происходит что-то дурное, что все восемь сейчас крепко растеряны. Они стоят цепью перед зданием запасников музея. «Мы — цивилизованные люди! Да — история! Но не так же! Не на костях! Мы должны уничтожить символ детоубийства! — кричит парнишка, его румянец — маки на снегу. — Уничтожить! Захоронить!» Толпа прорывается в музей, мальчишка ведет их по коридорам и лестницам. В подвале, в дальнем темном углу лежит тело, укрытое пыльной парусиной. Ведьма похожа на дерево, обугленное пожаром. Толпа молчит. У паренька выступает пот на лбу.

Пожилой мужчина втыкает лопату в землю.
Он часто останавливается, утирает пот обшлагом теплого пальто. Закуривает, стараясь не стряхивать пепел на могилу. Вновь берется за лопату. Суставы его хрустят. Мужчина копает медленно, тщательно сбивает налипшую глину со штыка. Наконец лопата утыкается в сверток.
Ее похоронили прямо в парусине.
Мужчина кряхтит, волоком вытаскивая тело из могилы.
Разворачивает ткань, долго смотрит на измученное, поломанное тело.
Прикуривает сигарету и вставляет трупу в рот.
Ждет.
Женщина делает глубокую затяжку и садится.
С тоской смотрит на обрубки ниже колена.
Мужчина пожимает плечами.
«Ну что, — говорит он, — один — один? Может, попробуем без смертей и воскрешений?»

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #madeviltales

«Сестры» — протеже великого Скриптонита (про себя я зову его Святым Духом в Троице рурэпа, где Отец — Окси, а Сын — Хаски). Все у «Сестер» круто, делают отличную поп-музыку, но этот конкретно клип заворожил меня своей эстетикой (где, как снято, как оттанцовано) и даже пара твистов в нем есть:

https://m.youtube.com/watch?v=5lAeMHfiHgc

#vishot #зрижри

«Чего бы ты сильней напугался: излечимой, но стыдной болезни или в морду получить на улице, в кровищу так, с оттягом, без вариантов отбиться?»
«Дурацкий вопрос какой-то. А почему только два варианта?»
«Реализм, вернее, высокая реалистичность».
«Это ты книгу так свою продумываешь?»
«Я вот думаю, как интеллигенты переживали сифилис?»
«Выли, наверное, от беззубости».
«Нос же».
«Да не физически. Просто страшно и надо к врачу идти».
«Так и помирали?»
«Как пить дать».
«Вот эти ваши идиомы: пить дать, кому дать? Воды принести?»
«Сифилис на поздних стадиях был неизлечим».
«А морду могут разбить так, что лицевые кости сместятся. И потом, разве это хорошие темы для смоллтока?»
«Предлагай».
«Видел кино с Ди Каприо, где тот изображал духа?»
«Кого?»
«Духа предков».
«Это какое-то скрытое кино?»
«Ну».
«Не видел».
«А что знаешь про скрытое кино?»
«Что вы называете его пыльным».
«Однако. Тебе кто-то его показывал?»
«Только отрывки, скрины, кусок дубляжа».

Это было один раз, вот щас, с другой, да, ты уехала, а она прикатила, очень тонкая, лучше тебя? — глупо вас сравнивать, но я ходил на психотерапию, и он, ну, терапевт, велел фантазировать на тебя, поэтому, когда я пошел с нею, я пробовал, все время, честно слово, я натягивал твой образ на ее вытянутый — ноги метра по полтора, клянусь! — силуэт, но ты не садилась поверх, расползалась в труху, я вел ее домой, в подъезде не выдержал, ее зад так упруго и высоко колыхался, что я прильнул и сделал урд, тик-так, ответило ее сердце, мы вошли в резонанс, но не с ней, а с облезлым подъездом чертовой хрущевки, я стоял, прижавшись щекой к ее остановившейся ягодице, невероятное чувство единения мяса с мясом, куда большее, чем обычно, какой секс? — в сексе единоличие чувств узурпировано и проклято, а здесь — тьфу, тьфу, я смог очистить рукой рот от слов, оторвать голову, посмотреть независимым как наблюдатель на выборах взглядом, а потом даже смешать во рту слова и буквы, чтобы мешанина првчых совл раскрешпан мо мос, я должен взять из одиннадцати классов все самое ценное, мы зашли в квартиру, она немедленно обхватила мою ладонь бедрами, и я скорее услышал, чем что-то иное, как с нею началась агитация, усиленное вовлечение, я подался вперед, я поддался на взлет, и мы взмыли над полом, едва-едва, но тест Эйнштейна-Котку, который расценивает левитацию, как основание для остановки отношений и преследований, если между полом и обувью летуна проходит хотя бы ладонь, мы бы прошли.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #какэтосвязано

В лучшем фильме про любовь и принятие ever — «Принцесса и воин» Том Тыквера есть песня Fly with me. В ней очень простыми словами декодирована вся история/идея (помню, меня когда-то это потрясло, вот так, просто?), но даже без фильма песня пробивает меня навылет.

https://m.youtube.com/watch?v=o0plLy7EfSM

#justsound

Прожига

«Сошедши со своих челноков, укрепив позиции и выслав дозоры, гвардейцы пустили в баллоны с дыхательной смесью флюид-шампанское. Между квадратами их порядков ходил штабс-капеллан в белоснежном облачении, красные буквы стерлись на его гермошлеме, лицо было отлито из лучшей бронзы и пылало благородством и рвением.
«Штурмовики! — зычно призвал к вниманию штабс-капеллан, — Эта новая земля не останется без присмотра, ныне над нею взошло солнце Истины. Начинайте прожигу!»
Гвардейцы принялись вываливать из вакуум рюкзаков кипы бумаги.
Вспыхнули сотни магниевых факелов, зашипели, корчась страницы. Тонкими, яростными жгутами восстало пламя, оно поднималось выше и выше, оно терзало самое атмосферу, раздирая чужое фиолетовое небо рукотворными смерчами. Воздух выл и стонал.
На этот стон из-за холмов явились они. Хозяева местных земель».

- Классно, — сказал Тимоха, занимая паузу. Толяс молчал, и Тимоха продолжил, — Ну, кто они? Чего молчишь?
Толяс повернул к нему лицо, не плавно, а какими-то рывками, точно в шее работал зубчатый механизм, и шестеренки крутили голову.
- Про-жи-гу, — заводным голосом повторил Толяс. Тимоха подскочил и бросился вон из комнаты, в коридоре поскользнулся на круглом коврике, плетеном из лоскутов, и с грохотом влетел в трюмо, с него на Тимоху посыпались деревянные бочонки от лото с красными цифрами, катушки с нитками, шахматные фигуры, пузырьки, один разлетелся об пол, и коридор заволокло резкой аптечной вонью. Тимоха подскочил, и тут же рухнул как подкошенный — не держала правая нога.
- Про, — сказал дальний конец коридора, — жи-гу!
Там стояла баба Нина, держалась за стену, шаркала елва-едва, сдвигаясь за раз на пару сантиметров. Но шла! Сама!
Тимоха завыл, слыша, как лопаются пузырьки в венах, кровь хлынула из носа. Сломанная в ноге кость щелкнула сама собой, точно проверяла — точно хрусть! Тимоха заорал от боли, но еще сильнее — от страха. Сколько помнил Толяса, а они вместе с яслей, одиннадцать лет, лежала баба Нина сморщенной куклой в цветастом платке в крохотном, отгороженном от кухни двумя поддонами, закутке. И не шевелилась. Даже не моргала.
- Начинайте, — прошагал, высоко поднимая ноги, чеканя шаг, оттягивая носок в дырявом носке, батя Толяса — дядя Гоша. Он домаршировал до зала, строго развернулся через плечо, исчез в дверном проеме. Боль жевала Тимохину ногу, кровь ломала жилу на шее. И было жутко, аж челюсть сводило. Пока из комнаты не показался Толяс. Ужас вышиб Тимохе мозги, он вскрикнул и пополз прочь, видя одну только входную дверь. Ручку. Дотянуться! Дверь. Подъезд. Тимоха уставился на цепочку, на которую невесть кто закрыл дверь изнутри. Как высоко!
- День же, — рыдал Тимоха. — День!
- Про-жи, — Толяс полз по коридору, жужжа, жужжали зубы, по-особому пережевывая воздух. Толяс по очереди переставлял руки, тянул ставшее бессильным тело. Ноги струились следом, оставляя жидкий жирный след. — Гу!
Тимоха привстал на колене, вцепился в дверную ручку, повис на ней, заклиная туземных богов — африканская маска, что привез дядя Коля-вертолетчик — Тимоха вспомнил, какие у него были глаза, в мелкую точечку, дядя Коля застывал посреди фразы, иногда с рюмкой навесу, иногда с наколотым груздем, точки в глазах будто вспыхивали, сообщали ему внутренний приказ, и дядя Коля отмирал — африканская маска повисела над Тимохой, раскачиваясь, и вдруг грохнулась об пол. Тимоха тоже упал. Но Толяс полз мимо. Его целью был отрывной календарь. Маской его сбросило на пол. Календарь лежал на полу пухлым кубиком бумаги, ерошил страницы.
- Толь, — попробовал Тимоха, поджилки, он никогда не знал, где это, а оказалось — везде, поджилки тряслись и сдавались, — Толиии-ик!
Толяс вывернул карманы, услышал коробок спичек, тот вибрировал, точно в нем работал электрический моторчик, чиркнул спичкой, пламя ударило как газовый факел. У Толяса вспыхнула челка. Календарь завыл, опаленная птица, он крутился на полу, подбирая в спирали обугленные ломкие дни. Толяс выл ему в тон, стоял на коленях и бурил потолок криком. Затем поднялся и исчез в зале.
Тимоха видел, как, корчась, догорает календарь. Пламя сжигало его без остатка.

- Про-жи-гу, — у самого уха Тимохи раздался шепот. Тимоха заорал, ударился головой о стену. Прямо над ним стояла баба Нина. Она держала в руках настенный календарь с Ким Ир Сеном. Вождь корейского народа показывал улыбчивым солдатам в зеленых советских касках, как стрелять из советского пулемета «Максим», ладонями изображал самолеты, глазами благословлял на труд и семейное счастье. Небо над корейцами было синее-синее, а кожа вождя — розовая как у пупсов с Липецкой фабрики игрушек.
Баба Нина выронила Ким Ир Сена в догорающий костер отрывного календаря. По Ким Ир Сену поползли черные пятна.
Из комнаты вышагнул дядя Гоша, он нес два настольных календаря-перевертыша, из карманов торчали вырванные из тетрадей и блокнотов листы с днями и неделями.
- Про, — хором начали они с Толясом, который вцепился в ногу отца, и тот, подволакивая, тащил их обоих, — жи...
Тимоха вдохнул дым временных лет.
Он увидел в белых клубах обступившего его тумана, как маршируют шеренги, как несут они повинные флаги, как высится их гора перед Мавзолеем, и начинается скрипеть, расходится трещинами брусчатка на Красной площади, как падают внутрь стены Кремля, и рушится навзничь, разлетается на куски Родина.

Тимоха выдохнул дым, он выходил из него с едва заметным свистом, точно стал Тимоха чайником и вот теперь закипел. Трещали, догорая календари, стояли как корабли на приколе, медленно колыхались в прибое Толяс, баба Нина и дядя Гоша. Рвала ногу боль перелома. Но Тимоха знал, как все исправить.

Он распрямил руки в локтях и принял на плечи всю тяжесть, которая искала, на кого бы напрыгнуть. Дом грохнул, с сухим треском автоматной очереди лопнули перекрытия, завыли, отрываясь, трубы, батареи пели оркестром, за ними никто не услышал, как визжит газ, а ему отвечает кипяток из батарей.

Тимоха пожал плечами, точно недоумевал.
Дом поднялся в воздух.
Взлетел, отдирая от асфальта пожарную лестницу.
Тимоха прикрыл глаза рукой.
- Прячьтесь, — предупредил он, но слишком поздно.
Вспышка стерла весь белый свет.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #retrosovietwave

В этом коротком фильме звучит сложновыразимая, но значимая струна, он приправлен древними специями, я чую безумие в послевкусии. Это фильм не о зубах. Он о Другой стороне. И еще здесь есть звук. Он хорош:

https://youtube.com/watch?v=a2wpvc96i24

#vishot #зрижри

"- ...Майстер фонарщик?.. – неуверенно спрашивает Агата, - но тень вдруг становится гуще, и Агата понимает, что кто-то очень большой стоит у нее за спиною. Это мужчина в перьевой шубе, тот самый, который смотрел на Агату через проспект, - и женщина рядом с ним. Шубы у них очень грязные, и руки тоже, у женщины во рту не хватает нескольких зубов, а у мужчина выглядит так, словно не умывался по меньшей мере месяц, - но вот удивительное дело: Агате почему-то ужасно хочется, чтобы они никуда не уходили. Женщина внимательно заглядывает Агате в глаза – и вдруг словно бы становится чуть выше ростом, и Агата готова покляться, что с зубами у нее теперь все в порядке, хотя вокруг женщины словно бы возникает золотистая дымка, и Агате становится не очень хорошо видно, что происходит.
- Ты такая хорошая девочка, - ласково говорит мужчина, который, наоборот, всмотревшись в Агату, явно стал ниже и худее, волосы у него теперь короткие и чистые, - по крайней мере, так Агате кажется в дымке, - и он ужасно напоминает кого-то Агате, - кого-то такого любимого, такого нужного, такого…
- Ты такая замечательная девочка, Амелия… Алина?... Аманда?.. Ада?.. – повторяет-напевает женщина, держа Агату за локти и медленно поворачивая из стороны в сторону; волосы у женщины теперь заплетены в две косы, и золотистая пыль, вьющаяся в воздухе, пахнет невозможно знакомо, - немножко хлебом, немножко стиральным порошком, немножко цветами нелюбимника перед…
- Агата, - шепчет Агата, - я же Агата…
- Конечно, Агата, - ласково напевает мужчина, - мы так боялись, Агата, мы так тебя искали, мы так боялись, что ты потерялась, я так волновался, Агата, - и все это время женщина поворачивает Агату вправо, вправо, вправо, а мужчина ходит вокруг нее влево, влево, влево, и Агате начинает казаться, что мостовая под ней качается, качается, качается совсем как колыбель, колыбель, колыбель.
- Слава богу, что ты нашлась, Агата, - напевает женщина, - теперь мы идем домой, Агата, домой-домой, скорей домой, с мамой и папой, с мамой и папой…
Домой, домой, скорей домой… С мамой и папой, с мамми и паппи… Вдруг с Агатой что-то происходит: ее словно становится две, и эти две Агаты не могут понять друг друга. Одной Агате, первой Агате, так хорошо, так спокойно, и она так счастлива, и руки мамы и папы касаются ее шубки и куда-то осторожно ведут ее на слабеющих ногах, подталкивают в спину, вот-вот первая Агата заснет и ей приснится дом, о, она так хочет, чтобы ей приснился дом, она так соскучилась по дому, по своему довоенному, счастливому дому, пусть мама и папа отнесут ее туда, как хорошо, что мама и папа ее нашли… А другой Агате, второй Агате, очень, очень страшно, потому что она мучительно пытается что-то вспомнить, и главные слова – которые крутятся у нее в памяти – слова «мамми» и «паппи». «Мамми и паппи» - вот как называли себя эти разбойники, про них рассказывала Мелисса, что же рассказывала Мелисса? Что-то совсем ужасное, - они действовали парами, мужчина и женщина, и умели превращаться, превращаться… «Нет, нет, - сопротивляется первая Агата, - я хочу заснуть и попасть домой, домой, не мешай мне, не смей мне мешать!!» - но вторая Агата изо всех сил пытается остановиться, открыть глаза, хотя коленки у нее уже подгибаются, и мужчина, подхватив ее, взваливает себе на плечо, - «Нет, нет, - в ужасе думает вторая Агата, - мне нельзя спать, я должна, я обязана вспомнить! Это было после Великой Войны за Свободу, когда дети-сироты просили подаяния на улицах и так мечтали увидеть во сне дом, и маму, и папу, что не убегали от мамми и паппи, даже когда знали, что их родители на самом деле умерли, а потом этих детей продавали… Продавали… Господи, мне надо проснуться! Какой ужас, я должна проснуться! Проснись, проснись, проснись, ну же, давай, проснись!..»

Дописала и выложила третью "Венисану": "Тайные ходы Венисаны": http://linorgoralik.com/venisana3.html

Весь цикл о Венисане целиком - тут: http://linorgoralik.com/venisana0.html.

Линор Горалик дописала третью часть «Венисаны» (это крутая и темная сказка, с большим удовольствием прочел первую часть, она выходила в бумаге с иллюстрациями Даны Сидерос — очень классный получился артефакт).

В ночи, перечитывая первую эту часть, я написал ответ, Максим Тихомиров очень верно назвал этот жанр «шепталочкой»:

Девочка-девочка, — говорит женщина из теней, ее прическа соткана из тончайших историй, они шуршат, бумажные, они поют, печальные, они ненадежны, но нежны, — девочка-девочка, — говорит писательница, которая пишет сквозь слезы, — я не могу тебя утешить, не умею, — умолкает писательница и думает про себя: черт, какая же я дура, зачем я все это затеяла, девочки из сказок не оживают, дура, дура, сижу тут, выключила свет, закуталась в штору, к чему было брать эти шторы, никогда не хотела их вешать, и почему я описываю себя, как какую-то ведьму, вовсе я не ведьма, и тут же поправляет себя — но хотела бы, ведьмы, если не счастливы, то сильны, а ты — птичья кость, у тебя одни манеры, ты — поза, а не причина, ради тебя никто на Трою не двинется, а вот и нет! — кричит писательница и комкает бумагу, — двинется, двинется! — и вспоминает, когда последний раз мужчина обжигал ее взглядом, но это так больно, так несвоевременно, что она продолжает звать, выкрикивает, — девочка-девочка, чего же ты молчишь? разве не видишь, как нужна мне, — и сглатывает, да кто тебе нужна: дочь, сплетница, спутница, спутанница, мать — ну, нет, забудь, отчеркни возраст, который никак не должен явиться на зов, — девочка-девочка, что у тебя болит? — у меня вот корни проблем не запломбированы, и нога на погоду ноет, прежде все думала: как это — на погоду, а эта дрянь просто выбирает день и говорит: погода — дерьмо, ползи, точно древний зверь, ищи угол, задергивай шторы, вой в подушку, это же мигрень, какая к черту нога, — нога! нога! — все лучше, чем правда, женщина из теней замолкает, качает головой-башней, слышит, как пересыпаются из угла в угол шпильки и истории, как бродит по тёмным комнатам девочка, стирает с зеркал пыль и помаду, чертит на ощупь стрелки, не промахивается и приговаривает, — девочка-девочка, я прибралась в твоей голове, — и ладонь женщины распускает пальцы, сила есть, а желание драть ногтями столешницу пропало, — девочка-девочка, — продолжает бродить по лестницам и чердакам, холодным кухням и танцевальным залам, поправляет портреты, сжигает невскрытые письма, — я была на твое могиле, там чисто и приятно пахнет, — женщина запускает руки в волосы, снимает парик, снимает лишнее, снимает страх, но не усталость и улыбается уголком рта: ну, не сломалась же, не исчезла, — девочка-девочка, — вторят они друг другу, пока шепотом, но все больше в унисон, — иди-ка спать, утро никогда не было ни мудрее, ни проще, но там кофе, кот, там зеркало честней, там целый день, чтобы все придумать иначе.

#шепталочка
#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #madeviltales

Последнюю неделю читал только это. Немного устал от супергероики
#зрижри

У киоска с нарисованным морем

Тетка Оксана, больше известная, как Патрикеевна, торчала из киоска, вывалившись из него чуть ли не по пояс. И как только вылезла в окошко?
По небу, оставляя след, как на прянике Особом, юбилейном и праздничном, метался туда-сюда самолетик, вычерчивая на голубом ситце хитрые вензеля.
- И как навернетси он оттель, — предрекла Патрикеевна и радостно сплюнула. Егорка стоял в очереди за газетой. Тощий послал его полчаса назад и велел без газеты не возвращаться. Очередь сплошь состояла из первоклашек, они переминались с ноги на ногу, скрипели крышками новеньких портфелей, но ждали молча. Посреди первоклашичьего похода, как горный пик над облаками, торчал сутулый алкоголик Германыч, стоял, закативши глаза, и слегка покачивался из стороны в сторону. Первоклашки смотрели на самолет, пыхтели, но ждали. Наконец, передний их них, Гога Сомов, совсем крошечного роста, похожий на гнома из сказки, потянул руку к окошку, но Патрикеевна тут же пресекла этот маневр:
- А ну, цыц! — нашарила фунтик с семечками и принялась лузгать их, соря шелухой прямо на Гогу.
- Слышь, чо, — шевельнулся позади Егорки толстяк Фельдман. Был он младше Егорки на три месяца, но весил в три раза больше, ходил в секцию самбо и хвастал, что может повалить третьеклассника.
- Ну, — кивнул Егорка, но глаз с Патрикеевны не спустил.
- Там на будке — море.
- Чего?
- Ну вон же, сам посмотри!
Егорка неохотно отвел прицел с окна и Патрикеевны. Борт киоска, скрытый в тени Белого зуба, и впрямь напоминал берег моря: светлый песок, барашки. Рассмотреть отсюда было невозможно, а выйти из очереди Егорка боялся — сзади напирали еще ребята.
- Глянь сам, — предложил Фельдман, — а я очередь посторожу.
Будто знал, поганец, как мечтает Егорка о море. Встать во главе парусной эскадры, поднять свой флаг, отправиться за три моря, куда ушел на подводной лодке отец да так и не вернулся.
Егорка помедлил. Прозеваешь очередь — Тощий взовьется. Хорошо если рукой, а вот не повезет — и за скакалку возьмется.
- Не, — сказал Егорка, уши его полыхали от стыда. Предал! Предал море. Мечту на «Правду» променял.
- Тетенька, — пропищал Гога, бесстрашно дергая Патрикеевну за палец, — мне мамка сказала конвертов купить. Три штуки. Вот шесть копеек.
Патрикеевна так на него посмотрела, что Гога попятился бы, да очередь не пустила.
- Постоишь, — визгливо начала она, с губ летели лепестки шелухи, — не облезешь!
- Мамка ждет, — повторил Гога и клацнул портфелем.
- Ты! — закипела Патрикеевна и от возмущения провалилась назад в киоск. Очередь затрепетали. Отпускать начнут! Но Патрикеевна высунулась обратно с табличкой: «Перерыв 15 мин. Не стучать!» Окошко закрывать вредная Патрикеевна не стала, а просто свесила табличку из руки.
- Вырастили! Больно вумные!
Германыч шагнул прочь из очереди и развалил ее, как ледокол взламывает белое ледяное поле. Егорка почувствовал, как волной относит его в сторону, ноги не слушаются, горячий асфальт становится зыбким, будто и впрямь течет под ногами, утаскивает, первоклашки завизжали, водоворот пронес мимо Фельдмана, Егорка уцепился за негою и их вместе выбросило у того самого борта, синего, с барашками.
- Во, — сказал Фельдман, — точно море!
Огромное расстилалось перед ними пространство. Куда ни глянь, всюду плыли киты и дельфины, летели альботросы и чайки. Егорка сразу взглядом прикипел к одной незаметной сцене. По синей глади скользили белые корабли с советскими звездами, в глубине вслед им крались вражеские подводные лодки, сверху на нашу эскадру заходил клин самолетов с черными крестами, и Егорка видел, что нашим не жить.
- Смотри, какие острова красивые, — ткнул Фельдман Егорку, но тот не смотрел дальше пятачка, на котором фашисты нападали на наших.
- На-ка, вот, — на плечо Егорка легла немытая, удивительно горячая рука. Егорка оглянулся, Германыч протягивал ему что-то. В ладонь Егорки упал патрон. Тяжелый, с круглой красной пулей.
- Вррррррррр, — заложил над головой очередной вираж самолет, отчаянно прошел на бреющем над самыми крышам, едва не посшибал антенны.
- От чичас навернетси! — расхохоталась Патрикеевна.

Егорка набычился, прижал одну ладонь к борту киоска, уперся в него, а второй, с зажаты меж пальцев патроном, ударил насмерть, наотмашь разрубил стену, порвал ее как пузырь.
Волной всех их сбило с ног. Она ударила и тут же ушла, рассеялась в воздухе как мираж. Только что вот стояли, бах! — и все уже на земле, валяются как жуки. Не устоял даже Германыч, завалился, смешно подбросив тощие свои ноги-циркули. Из карманов его повалился всякий мусор, обертки от конфет, пробки от бутылок, моток медной проволоки — его под шумок сцапал Гога. Егорка вскочил и бросился к киоску. По стене, разбивая синь нарисованного неба, наперерез вражеской силе летел самолетик. Он был один, но он не боялся.
- Давай, давай, — подбодрил Германыч Егорку, никчемный пьяница так и сидел на земле, перебирал пальцами с въевшейся грязью мусорное свое богатство, точно пальцы эти помнили что-то другое. Штурвал? Гашетку? В глазах Германыча стояли слезы. Егорка поднял патрон. Первоклашки обступили его стеной. И Егорка дал. Он бил, высекая из стены белые строчки трассеров, бил без промаха, без пощады. Он видел, как ударили торпедами черные подводные лодки, и смотрел, закусив губу, как уходит на дно один из наших кораблей. Он строчил, не отвлекаясь. Он просил. Он звал. И они пришли. Они помнили, чей это сын бьется сейчас вместе с ним. Такие крохотные на стене газетного киоска — Егорка вспомнил отца, на подлодки брали совсем коротышек, метр пятьдесят, — дизельные «Катюши» ворвались в бой и расшвыряли вражеских гадин. «Мы с тобой, — говорили они, — бей их!» и Егорка бил.
- Чей-то вы тут?! — Патрикеевна распахнул дверь так внезапно, что Егорка не успел отпрянуть, отлетел к Германычу и выронил пулю. Она затерялась среди пробок и фантиков.
- Закончился перерыв, — Патрикеевна стояла, уперев руки в бока. — Брать будете?
Очередь быстро собралась в живую гусеницу, будто ничего и не было. Фельдман подцепил Егорку за локоть и поднял на ноги.
- Видал острова? — по лицу Фельдмана скользили переливчатые тени, похожие на блики от воды.
- Видал.
Они встали в самый хвост очереди, каждый по-своему переживая произошедшее. Егорка шевелил пальцами, они еще помнил надежную тяжесть патрона. Егорка задрал голову. Следы, оставленные самолетиком не расползлись, как обычно, а истончились, точно нитка, стянувшая рану.
- Брррррр, — низко-низко над самыми головами прошел самолет, Егорка увидел на его фюзеляже звездочки, и тут колпак его кабины отодвинулся, и вниз полетели белые треугольники и квадраты. Они летели и летели. Их было много, штуки по три на каждого жителя небольшого их города. Каким-то чудом они разлетались в разные стороны, пикировали в раскрытые окна, находили щели под дверьми, падали на подоконники, в открытые карманы и даже за шиворот ухитрялись юркнуть.
Одно спланировало прямо в руки Германычу. Первоклашки с радостным визгом прыгали и выхватывали из рук ветра конверты. Патрикеевна сидела на крыльце киоска и плакала, прижимая к груди фотокарточку, подносила к глазам конверт и не верила, потом опять смотрела на фото и снова плакала.
Егорка вместе с Гогой и Фельдманом стояли над Германычем, а тот никак не решался открыть свой конверт. Смотрел на мальчишек беспомощно. Гога подошел и помог. Оторвал край и охнул. Что-то шевелилось внутри конверта, лезло наружу!
- Они живые, — сказал Гога. Бабочка выпала из его руки, огромная, неприятно мохнатая. Егорка рассмотрел узор на ее крыльях и ахнул — мертвая голова!
- Улетай, — махнул Германыч, — тебе пора. Улетай.
- Я ее возьму, — сказал Фельдман, и бабочка села ему на плечо. Егорка посмотрел и увидел, что никакой он не толстый и не дурак. И бабочка никакая не мертвая голова. Фельдман погладил ее мизинцем. — Покажешь, где море?

Егорка шел домой и чувствовал, как стучит его сердце, радостно и бестолково, а конверт в кармане на груди ему отвечает. Егорка шел и впервые не боялся Тощего. Егорка знал, как тяжело будет маме. Особенно теперь, когда Тощий перевез свои вещи. Но он не боялся.
И жизнь впереди, товарищи, была такая длинная и хорошая.

#писатьбольшенекому #retrosovietwave

В моей бесконечной жизни

Был бегемот по имени Томас. Большую часть года он притворялся дохлым, его били током, вставляли в ноздри и задницу зонды, пластали и облучали, три сотни специалистов разбирались, почему он не гниет, тупили о его шкуру сверла, матерились, отступали и набрасывались на Томаса с новыми силами. Пару раз за осень Томас оказывался у меня в спальне, вздыхал, терся о кровать боком, а под утром я обнаруживал его в гостиной вдребезги пьяного, с сигарой и растоптанным пультом от телевизора. Томас очень нравился Кшане. Я даже ревновал ее немного. Кшаня плакала, когда Томаса убили. Мы так ни о чем и не поговорили.

Была брошь с профилем вздорной девицы. Я несколько раз пытался от нее избавиться, она цеплялась за любую одежду и драла ее острыми космами. Я выкидывал ее в окно, трамбовал глубоко в мусор, который немедля выкидывал прямо в кузов мусоровоза. Я дарил ее. Но ушла она только, когда я привел домой Не. Та повертела ее в руках и сказала: «Подделка». Утром броши и след простыл, но сумочка Не лежала, изрезанная в клочья. В этих порезах я смог прочитать только «... лож...» Мы пожали плечами. Не погибла вместе с любовником на «Тоске». Под ним провалилась ложа.

Был кучер Гогенцоллер. Лимбо звала его Гога Цо-цо. Он виду не подавал, но каждый раз светлел лицом как шахматный конь. Гога Цо-цо привозил нам ширу в малахитовых шкатулках, мы благодарили его фунтами, скатанными в шарики. Нам с Лимбо это казалось удивительно остроумным. Шира — шарики и фунты тоже. Когда Гогу Цо-цо колесовали, я узнал, что он с сообщниками готовил заговор. Они уже вырыли тоннель от Центрального вокзала до нашего имения и планировали загнать туда вагонетку с бидоном нитроглицерина. Я рассмеялся. До чего глупый план.

Был кинотеатр «Два Pigz». «Два поросенка?» — Мальте исполнилось девятнадцать, но выглядела она как моя дочь, лет четырнадцати от силы. Когда я сжимал Мальту по ночам, а я желал ее необузданно, штормом, я слышал, как поддаются ее косточки, как они стонут, мне нравилось такое обладание, точно Мальта — ивовая королева, а я — костер. Но Мальта не издавала ни звука, чтобы я ни делал, как ни старался. «Два Pigz», — ответил старик в пурпурной ливрее, я прочел на его лице стежок презрения, пропустил вперед Мальту, убедился, что она поднимается вверх по лестнице, облитой ковром, и ударил старика рукоятью «Бульдога» в затылок. Хрустнуло. Старик упал. Он бился у меня под ногами как угорь, но он тратил свое электричество напрасно. Я наклонился и стер презрение с его лица. Облизал палец. Презрение напоминало херес.

#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #крохиблохи #madeviltales

Когда-то я завёл Инстаграм, чтобы подсматривать в замочную скважину. Я вообще понял, что картинки часто интереснее текста. Потом я решил рекламировать там «Золотую Пулю» (мы на ощупь пробовали разные форматы продвижения, многое смогли, но не все осознали, как повторить).

Теперь я нашёл интересный для себя формат: беру совсем крошечные тексты, буквально на один укус, и пытаюсь построить мост между фото (чаще всего из путешествий, поэтому у меня один сплошной latergram) и парой предложений.

https://www.instagram.com/p/CKXOPXcjsq8/?igshid=t0gvnd4ndyoi

#крохиблохи #зрижри

Ничего не происходит: Земфира заклинает, Рената Литвинова едет (и курит), новый альбом Земфиры вроде дописан (но в коробке, откуда его доставала только Рената Литвинова и говорит, что он гениален), струнные тревожат — родом будто из Голливуда, северный ветер дует, вроде бы это не новый альбом Земфиры (ведь в коробку может заглядывать только Рената Литвинова), но фильм уже скоро, уже вот. И я жду. Их обеих. Их обоих: фильм и альбом. Жду.

https://www.youtube.com/watch?v=0_rx0RIFvSc

#vishot

Провел невербальную игру «Black puppies» (все в ней играют злых, ободранных, разбитых улицей щенков в приюте, который создан психопатом, мечтающим открыть свою бойцовую яму). В ночь после написал текст, не по мотивам. Так, просто.

Уличный

Пес лижет тебя в щеку, и ты плачешь.
Больше здесь нечего делать.
Пес не отходит от тебя еще сутки, пока не приезжает служба по отлову бродячих собак. Его увозят силой.
С тобой остается его тень.
Псу пробивают ухо, ставят синюю метку.
Тень скребет когтями асфальт, роет газон, на который ты упала.
Псу ставят уколы, лапы его стянуты пластиковыми хомутами, когти острижены, брюхо — в тугой перевязке.
Тень заходит в дом, бредет сквозь стены, проваливаясь лапами в пол, но быстро привыкает ходить, как обычно, даже прыгает, на кухне тень залезает на мойку и подставляет морду под кран, из которого сочится вода, ждет каплю. Она проходит тень навылет.
Пес воет, и ему горестно отвечают десятки клеток, уходящих во тьму.
Тень срывается и летит, это ее желание, голова тени проходит сквозь кирпичную кладку, тень пропадает в черноте открытого канализационного люка. Тут-то ей и конец.
Пес не ест и не пьет, его глаза затягивает молочная пленка, пес едва шевелит хвостом, пса увозят, втыкают капельницу, проверяют зубы, заталкивают в пасть зонд.
Тень двигается где-то внизу, бесцветная, распавшаяся.
Пес хрипло дышит, вспоминая твою руку, твою ласку, твой запах.
Тень попадает под луч фонаря, монтер, он ползет вверх — прочь из колодца, тень прыгает за ним, лихорадочная, поспешная, она мечется за лучем фонаря, болтающимся на поясе монтера, другой луч — на его каске — смотрит по его взгляду, тень прыгает на стену прямо перед лицом монтера, тот вскрикивает и отпускает руки. Долгое мгновение луч чертит световую дорожку по стене. Тени хватает этого мига.
Пес задыхается, вокруг лежит толстый слой выпавшей шерсти.
Тень врывается в дом, там-пам-пам, брякает фортепиано, тень мчит сквозь стены, проскальзывает под дверями, тень врывается в спальню, девушке едва ли исполнилось двадцать, отрешенная, она не играет — парит над клавишами. Тень застывает на миг. Это мгновение бесконечно.
Пес находит тебя в больнице. Ты бы его не узнала, тощий, он похож на рыбу. Пес прячется за каталками, бесшумно скользит за белыми халатами, проскальзывает в закрывающиеся двери. Пес встает передними лапами на твою постель. Сил запрыгнуть ему не хватает. Пес лижет твою руку. Руку с пульсоксиметром. Пес лижет и падает. Пик взрывает кардиограмму.
Пес лежит на веранде. У него огромная мягкая подстилка. Пес лениво следит за листьями, которые, кружась, уходят с горизонта в тьму газона. Пес медленно и глубоко дышит. Иногда у него дёргаются лапы, точно он бежит. Пес никуда не побежит больше. Ты выносишь его утром и в обед заносишь обратно. Ты нежно гладишь его промеж ушей. Ты завела фортепьяно. Пока ничего не получается, робкая, пока нерешительная, но упругая сила толкает твои пальцы изнутри. И да, у тебя нет тени.
Пес смотрит на дерево. На ветке сидит кот. Пес присматривается, от неожиданности ухо встает торчком.
Кот сидит молча, но все ветки рядом обсидели девять его теней. Они шипят на пса. Но подойти боятся.
Пес прикрывает глаза и улыбается во всю пасть. Тебе ничего не грозит.

#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #юргенларпкон

В субботу в Томске (в рамках закрытого ролевого конвента Юрген-ларп кон) мы сделали вечерину «Вампирские смотрины» (культурный код моих томских друзей-ролевиков вампиры/некроманты). Идея была простой: зовем приятных нам людей, те, кто может, приглашают на вечеринку малознакомых нам, но непременно интересных людей, и мы их погружаем в свой мир.

Дресс-код не представлял собой ничего нового (готские шмотки/корсеты/латекс/кружева), но требовал от всех черных ногтей. Мне накрасили прямо там же. Хрупкая светлая девочка в очках. Абсолютно мне незнакомая. Через три часа я увидел, как с нее стаскивают корсет, и она исчезает в пучине полуголых тел.

Сама собой посреди ночи в отдельной комнате началась оргия. Никогда раньше такого не видел. Суп существ, тотальная открытость и вовлечение. Секса в этом котле не было (кто его желал, уходил и возвращался уже сытым), но петтинг царил плотный.

#юргенларпкон #карнавалплоти

Самым удивительным было то, что у действа случились зрители. Я и еще пара наших друзей. Я сроду не спал ни с кем, кого бы хорошо не знал. Местный «Калигула» привлекал меня мало. Оставаться во внешней позиции было нереально удивительно и круто. Реальность плыла и плавилась.

Когда все закончилось, эти самые люди, переодетые, с отмытым антуражем, так трогательно и мягко прощались друг с другом и с нами. Они явно испытывали глубокую близость, что-то поняли про себя.

В четверг я еду на большой рабочий слет, поэтому решил укрепить и улучшить позывные «свой-чужой»: пошел на маникюр и сделал все, как надо.

#юргенларпкон #карнавалплоти

Я чувствую, как злая черная бурлящая энергия (или все же материя, нечто вязкое гневное наэлектризованное) заполняет меня.
Я на форуме, но я участник.
Я слушаю, как — к чему — для чего я должен работать с участниками на своих мероприятиях. И я в бешенстве.
Я ненавижу логику: «Правильно только так». Последние лет двадцать я отстаиваю максиму: «Делай, что хочешь, живи по сердцу, поступай по принципам, если это не вредит другому, думай, что хочешь, воплощай себя».

И я становлюсь радикальней.
Я чувствую, что сила, питающая меня — мой личный протест. Моя оборона. Мой ядерный удар. И мне это неприятно.
Потому что я люблю любить, ржать, идиотничать.
А не драться.
Меня бесит, что за идеалы опять приходится сражаться. Я психую, когда вижу, что мои ценности под прицелом.
Меня выворачивает от идеи, что за мной и такими, как я, в какой-то момент могут придти.

И тогда я включаю музыку, как перед сценой, залом на сто или тысячу человек, как делаю всегда, ощущая бессилие. Я иду за сильной шумной музыкой. Я прошу у нее помощи. Беру в долг.

Последний раз я дрался зимой 2018. Хорошо бы больше не пришлось, ни руками, ни словами, ни собой.

Очень крутой проект сделал Therr Maitz, посмотрите сами, ну, а пока: Rollin с ним и Полиной Гагариной:

https://m.youtube.com/watch?v=hdgqJTq0fLk

#мужественность #думаймолча #какэтосвязано

Men with full hands

«Табельное оружие», — говорит инструктор.
Он стоит перед ящиками, некоторые сочатся смазкой, другие — ребристая нержавейка, есть с кулак, есть с чемодан.
«Устав читали?» — спрашивает инструктор, но голос не повышает, говорит по инерции как машина на заносе.
Мы нестройно отвечаем. Я молчу.
Инструктор называет имена. Шаг из строя. Коробка. В ней что-то дрожит, трясется.
«Щенок?» — смеется высокий голубоглазый вороной. Пижон с обложки.
«Имя, — за один шаг оказывается рядом инструктор, — звание».
Вороной тушуется, понял, что это за слово, его реально будто затушили. Как окурок. Как рагу
«Имя, — повторяет инструктор, — звание».
Строй медленно отступает к стене, оставляя вороного одного. Трепыхаться на линии прибоя
У вороного забирают ящик. Вороного вышвыривают из зала.
Никто не смеется.
«Открыть ящики», — командует инструктор.
Там базар — отмечаю краем глаза, стараюсь не подсматривать, но глаза сами едут по странным штукам, которые мы достаем из коробок.
Кулинарный набор, дрель, пачка бумаги, сапожные гвозди, леска, Библия, разобранный пистолет (первое явное оружие), настенный календарь, резак, связка ключей, бокал, ножницы, коробка с блеснами, мелки.
Мне достается поллоктя медной проволоки и две гайки.
«Готовность?» — инструктор клюет носом, отрабатывает по бумажке.
Нестройно рапортуем готовность. Встаем в линию, мордой в затылок. Инструктор командует марш.
Нестройно бежим.
У кого-то тявкает щенок. Не бросили.
Мы поднимаемся к самому маяку. От броска на три мили свистит в боку.
Я вижу темные алюминиевые бараки, похожие на ангары для легкомоторников. Инструктор распахивает дверь в ближайший ангар, автоматически зажигается тусклая лампа. Понемногу набирает свет.
Голова инструктора — белое пятно носа на черной дыре лица.
«Цель тренировки?» — так тихо. Кажется, он сейчас упадет.
«Дожить до утра», — нестройно отвечаем вы. Собака начинает выть и, отвечая ей, из ковра облаков выкатывается луна.
Мы очень жалкие. Мы ничего не смыслим в военном деле. Мы дилетанты.
Слышу, как кто-то повторяет это. Кто-то всхлипывает. Кто прикуривает.
«Имя, — подскакивает инструктор, вот как он так?! — звание».
В этот раз все заканчивается мгновенно. Один из нас ставит ящик на землю, сплевывает сигарету и показывает инструктору фак. Уходит вниз.
Никто с ним не прощается
«Боевая задача, — говорит инструктор, — удержать объект до утра. И выжить. Вопросы?»
Мне холодно. Я хочу внутрь. Я кручу проволоку в пальцах. У нее острые концы. Если что — воткну в глаз.
Инструктор смотрит нас нас. Мы на него. Он садится на землю и роняет голову меж коленей.
«Идите, — говорит в землю, — дверь на засов».
Мы закрываемся в ангаре. Наши шаги и дыхание заполняют его голосами призраков.
«Ну, — говорю я. Не могу молчать. Не могу молчать!
«Тссссс, — хватает меня за руку пацан с Библией, — слышишь?»
Стены ангаре едва заметно стонут, что-то крупное вжимает их внутрь, мягко, неумолимо.
«А шагов нет».
Мы рассыпаемся вдоль стен, прикладываем к металлу свои уши. Стены ледяные. Невозможно подслушивать. Но секретность нам ни к чему, потому что инструктор начинает кричать. Он вопит так, точно его рвут на куски. Заживо.
Пацан роняет Библию. Мерцает и гаснет лампа. Мы в полной темноте.
Инструктор продолжает вопить на очень высокой ноте.
Что-то трогает дверь. Аккуратно ее трясет. Засов держит.
Что-то давит на дверь снаружи, а слышу как кряхтят петли, удерживая дверь
«Сколько до утра? — шепотом спрашивает меня кто-то.
У меня часы. Они светятся.
«Пять тридцать две до рассвета», — говорю я и не понимаю смысла этих цифр.
«Ага», — говорит человек и отодвигается.
Я сжимаю проволоку и думаю, какой от нее толк? Что я с ней буду делать.
«Табельное оружие, — вспоминаю я, — выданное по списку. Должен же у списка быть какой-то смысл?»
Металл скрежещет, и я вижу, как лоскут темноты протискивается сквозь дыру в стене.
Я наматываю проволоку себе на кулак, оставляя острые концы торчать как усы.
«Сколько еще?» — возникает сбоку человек.
«Пять тридцать», — я думаю, как быстро промчит это время, если уснуть.
И тут начинается.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому
#retrosovietwave