"Мужественность":
(Фрагмент)

"До сих пор я бешено боюсь боли. Когда прочитал, как фашисты за пару секунд превращали героев в труху, плотно проведя напильником по зубам или засунув раскаленную ложку в трусы, я подвывал от ужаса. Я не выдержал бы подобных пыток и секунды. И никто не выдержал бы.

Боль тогда казалась абсолютной. Вроде бы, ну, чего ссать удара кулаком в лицо? Звон. Вспышка. Скорее шок, чем настоящая боль. Разве можно такое сравнить, скажем, с первым серьезным походом к советскому зубному (помните, эту адскую механическую гадину? Привод от бормашины крутился перед глазами, пока тупое садистское сверло жрало твой зуб. А запах! Бешеная вонь горелой кости. И ощущение, будто в твоем зубе роют котлован, методично, неумолимо, беспощадно.

Боль осталась, но я научился блокировать страх о ней. Очень помог псих. Говорят, спортсмены, артисты и зэки учатся этому дао. Ты накручиваешь себя до предела, до срыва с катушек, до визга, а потом вышибаешь пробку и даешь волю джинну, которого настаивал две тысячи лет. Лопаешься навыпуск. Орешь и лупишь.

Раньше я не умел взрываться по щелчку.
Но, чем старше становлюсь, тем быстрее и проще псих выскакивает из табакерки и мчит, раскручиваясь по кольцу внутреннего коллайдара, набирая обороты. Сейчас он такой спелый, что в моменте мне пофиг. Боль будет потом. Сейчас время пить кровь. Хреново только, что это не я им управляю. Он мной".

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Ничто не предвещало беды. Закрывать ролевой сезон я поехал на "Гиперион". Прямо там, через 3 дня после дня рождения я сломал ногу на ровном месте. Мистика этого перелома - отдельная история. Вы вообще понимаете, какую нагрузку выдерживает бедро? Проще сломать стальную трубу. Бедренная кость - самая прочная в организме.

Я впервые сломал что-то настолько серьезное.
В миг ты становишься тотально беспомощным, невозможно никуда ползти, пытаешься пошевелиться, и боль пробивает вдоль всего тела, можешь только орать. Как-то удалось не реветь, друзья мгновенно стали безупречно добрыми и внимательными. Действие встало, я чувствовал дикое неудобство от того, что ломаю всем игру.

С первой минуты, как меня утешали, обкладывали одеялами, держали за руку, разговаривали, вызывали Скорую я познал дикую зебру отчаяния, скрещенную с надеждой.
"Может, это вывих", - утешал Серега, но я помнил, как неестественно выгнулась нога при падении. "Тебя на полгода зашьют в гипс от колена до груди!" - обещала патентованная медсестра Нина. Но в голове билось одно: "Искал определенности? Получи!" Недавние проблемы казались шелухой и тупостью. Каждая кочка, на которой подпрыгивала Скорая, отдавалась болью. Меня везли в Первоуральск.

Зебра и не думала никуда пропадать, цокая копытцами, она пошла за мной следом, запрыгнула в буханку Скорой, обернулась вокруг сердца и заняла большую часть тела. Зебра засыпала вместе со мной и вместе открывала глаза, она приказывала терпеть и рвала грудь тоской, иногда я не мог вздохнуть, чтобы ее не потревожить. Ушли полутона. Растаяли другие краски. Я метался меж ослепительной надеждой и желанием немедля встать и идти, и угольной бездной отчаяния, упасть навзничь и не просыпаться.

Упасть. Ха! Прежде я не знал, что такое две недели провести на спине.

С первых минут больница начала кормить белые полоски. Поперла разумная определенность: перелом, бедро, простой, снимайте с него штаны, не можете - срезайте, че ты орешь? Гипсом такое нынче не правят. Остеосинтез. Серега одобрительно поднял большой палец вверх: "Вещь! - вкусно пообещал он. - Даже лучше пластин". В тот момент, что угодно казалось лучше дерьма, в котором я плавал. Полую кость изнутри собирают на титановый гвоздь, у колена и сверху под тазобедренным суставом монтируют его на шурупы. Перед операцией, которая когда-нибудь потом, нужно лежать на вытяжке. Вы видали такое в кино: парень лежит, а к его ноге прицеплена гиря.

Больно не будет.
Вася Кендер - железный пацан, фехтовальщик, качок, челябинский мачо и кроссфит-тренер много раз повторял: "Когда невмоготу, но надо терпеть, еще подход или раунд на износ, ори!"

Боль была дикая.
Процедура накатанная, работают шуроповертом, цель - просверлить кость навылет стальной проволокой, на которую потом повесить металлическую подкову, к ней будет прицеплен груз на тросике, он и вытянет кость. Ничего экстра ординарного.

Сверлят не мгновенно, успеваешь пройти несколько ступеней жести: оценить взглядом инструменты, неторопливость и сноровистость врачей, тонкие укусы шприца, мясо терпит, но когда начинается потеха, ты забываешь обо всем, кроме гребучей кости - сталь врезается в нее с жужжанием и трепетом. Казалось, меня пытают раскаленным шилом, ворочают им в бедре, крутят, кость не давалась, врач налегал на шуруповерт, и кость полыхала изнутри. Я вопил, как дьявол, не сдерживаясь, сначала просто: "Аааааааааа!", но экзекуция все не заканчивалась и тогда я начал орать: "Давай!!!" - строго по Василию Кендеру.
Крик волнами шел по больнице. На первом этаже гардеробщица посмотрела на моих друзей, они как раз сдавали вещи, и спросила: "Ваш?" - уважительно покачала головой: "Во орет".

Открываю свой второй роман и злюсь на ноосферу, Кинга, теорию и практику мирового эфира, собственную ограниченность и неоригинальность:

«Стены из детских криков

Закат был похож на утопленника.
Шейла подняла голову и увидела его синюшный оскал в отражениях окон дома на холме.
Отступать было некуда.

Девочка грела горло обеими руками, и ей казалось, что это чужие костлявые, лишенные плоти ладони держат ее, что это прикосновение в шаге от удушья, и, может быть, она уже не Шейла, а Саманта - пропавшая минувшей весной.

- Мы так и простоим здесь до утра? - нетерпеливо притопнула Элис.
Глупая! - не могла закричать Шейла. - Все очень-очень...
Но что очень - не понимала сама.

Дом на холме притягивал ее, как магнит.
Шейла помнила свой первый раз: в гостиной ей показалось, что кто-то кашлянул вслед, удивленно и недоверчиво. Столовая походила на джунгли. Девочке пришлось прорубаться сквозь паутину, вместо мачете используя зонтик. На втором этаже стонали стропила. Камин разевал беззубую пасть. Шейла рисовала мелом на стенах, когда скрип ступеней позвал ее в подвал.

Там...

Сейчас она была не одна.
Опаздывала только Кристина.
Он просил привести шестерых. Шейла не знала, обидится он, если кто-то не дойдет. Прежде он был очень ласков с ней. Девочка закрыла глаза и попыталась представить, как он выглядит на самом деле. Это мальчик. Несомненно! У него длинные светлые волосы. Очень несовременная прическа. Он старомоден, это чувствуется по его манерам. Вопросам, которые он задает. От него хорошо пахнет. Обязательно! А еще он - джентльмен. Подает руку, накидывает плащ на плечи...

- Сколько еще ждать? - кошачьи коготки Элис впились в ее запястье. - Ты нас за идиоток держишь?!
- Пора, - растерялась Шейла и зачем-то шагнула в сторону дыры в заборе. - Да.

Девочки поспешно двинулись следом.
Элис, несмотря на всю свою браваду, заметно дрожала. Приключение, казавшееся дома детской прогулкой, кусало ноги ночной прохладой и запускало за пазуху липкие пальцы страха».

Говорят, писать под скандинавские мифы западло. А уж мешать с космооперой или НФ - тем более. Положу на эти советы штангенциркуль. Недлинное хулиганство по мотивам Рагнарека:
http://telegra.ph/Exanimis-Loki-09-22

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Не помню, на какой именно игре я прозрел. Для падения вокруг была слишком богато унавоженная почва, в 90-ые в Екатеринбурге все ролевые группировки делились на несколько классов: дивные (вастаки, тусовка вокруг Лоры и Эжена, одинокий жемчуг духовно богатых див и длинноволосых бардов), темные (гордецы и мачо "Уния наемников", облако молодняка вокруг них и горсть гнилозубых уродцев, в "Унию" которых не брали, а для Лориэна они были недостаточно красивы и стройны), простые хорошие ребята (вроде Ланса, Лазарева, Керима и команды Антона Трубникова, позже к ним я отнес бы и клуб "Миф", свивший кольца вокруг Лехи Гончарова и Паши Шиварева) и сорняки (самостоятельно вылезшие на свет побеги ролевой живности).
Безусловно, я упрощаю, комкаю и совмещаю реалии, поступки и имена. Важно знать мой бэк, чтобы понять, кто отражается нынче в моих зеркалах.
Я вырос в обожании силы. Я умел видеть и выбирать. Я мечтал оказаться среди крутых и обоснованно дерзких. Понт весил тогда больше осмия. Пределом ролевой карьеры казалось сидеть в тени трона "Унии наемников", есть их хлеб, смеяться над их шутками.
Величайшими добродетелями в их банде считались волевые и боевые - смешать, но не взбалтывать. Фехтование ставили полыми гимнастическими палками, вместо гарды на них надевали пластиковые крышки, потому звали катанами. Длинная, легкая, тренировочная катана прижигала так, что выбивала слезы из глаз. Тренировались упорно, слабостей не признавали. Вожак "Унии" Икторн однажды сцепился со своим лучшим другом и правой рукой Сигурдом. Они хлестались минут пятнадцать, украсив руки и ноги друг другу длинными черными полосами гематом и ссадин. Приучившись делать "удочку", убирать локоть и голень из-под удара, отпрыгивать и заносить в грудь, переходили на тяжелые мечи из стеклотексталита. Времена стояли дикие, перчатки признавались, как неизбежное, но полезное зло, другой защитой вне игр пренебрегали. Счастье, что ролевая юность была оплачена парой выбитых зубов и рассеченных бровей. Первого убитого на ролевой тренировке безносая унесла через десяток лет.
"Унийцы" и их орбита специфически играли. Ключевой добродетелью их поведения была мужская эффективность: веско сказать, жестко всечь, уверенно отбрить. Репутация самцов растекалась вокруг "Унии" нефтяным пятном. И они на нее активно работали».

Жанр ультра-короткого рассказа я воспринимаю исключительно, как повод для легкого хулиганства или поцелуя:
http://telegra.ph/Krohi-blohi-09-24

«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Отдельных слов заслуживает обида.
Не помню, почему и как, но я давно научился извиняться. Это злая наука. Обида скручивает тебя, жжет, пеленает колючей проволокой. Ты прав! Аж слезы на глаза наворачиваются. И это неизбежное лестничное остроумие. Я часами мог разговаривать сам с собой, отстаивая истину или ее отражение в собственных глазах. Я прав! Что может быть суровее и горше, чем получить финку в бок, особенно, от родного, до дрожи любимого человека, сидите в разных комнатах, вспоротые от ключиц до паха, губы крепко сжаты, в желудке кипит пинта соляной кислоты, ни за что не начнешь разговор первым, никогда не попросишь прощения, нипочем не уступишь, сколько бы ни было тебе лет, пять или в семь раз больше, похрену, что на кону, убегу из дому - и где ты будешь жить? - в роще! Мы же любим друг друга, семья, планы, досуг, дети. Плевать! Сейчас расплюемся насмерть, попомнишь, каково без меня. И себя ничуть не жаль. Режет потроха обида, выжирает изнутри. Моешь посуду, идешь по улице, глаза пустые, оловянные, я продолжаю вслух, всегда говорю вслух, веду бесконечный баттл с собеседниками внутри своей головы, наездники сознания, оккупанты, горячо дебатирую с тенями живых людей, хлещу наотмашь, нна, получи, видал, как могу, твои аргументы - кал, засохшее дерьмо, мои - бесподобны. Обида - каратель. Ей мало боли, которая уже случилась, она хочет продолжения. Накручиваешь себя. Усугубляешь. Слово за слово. Ждать шага с той стороны. Вычеркивать из жизни. Стоять на принципе. Да кол он - этот принцип, криво оструганный, смазанный свиным салом кол, его подвели тебе под анус и надели живой, дышащей еще плотью, дюйм за дюймом, сначала больно, потом невыносимо, а затем ты разучился орать, разеваешь немую пасть, а там ад кипит, кол пронзил кишки, двинул выше, стал вторым позвоночником, и ты повис на нем, еще живой, но уже обреченный, чувствуешь, как каждый вдох сращивает тебя с ним, безобразный финал среди дерьма и крови, но ты не способен снять себя с этой эрегированной смерти. Кто научил меня извиняться? Почему я, покрыв черными словами обидчика, четвертовав его и унизив, отхлестав по щекам безупречными своими аргументами, умею иногда (простить, как махнуть рукой, верхний слой язвы, короста, вот забыть, отпустить, отказаться от мести всем телом, отвязаться мозгом, не припоминать - другое дело) сказать: "Я был не прав. Прости меня". Не хочу, нельзя, запрещено говорить эти слова, не чувствуя стоящей за ними правды. Не ври прощением! Но иногда я говорю это без задней уверенности. Так надо. Сделать шаг навстречу. Обида не стоит смерти отношений».

Печальная история рыцаря двоякого образа:
http://telegra.ph/Medal-09-25

«Мужественность»:
(Фрагменты)

«Запах. У каждой моей истории повышенная телесность. Я не умею, не знаю иного способа зарядить буквы, кроме древней анималистической магии: отдать тексту вкус, пульс, хрипы животного, вонь потного, мускусного, пряного, заставить дышать, как степь, выразить через скрип и скрежет плохо смазанного, горячего, раздроченного механизма. Все оттенки чувствования. В моем доме прежде никогда не пахло стариками. Это был чужой [внешний] запах - смесь увядающей кожи, сушеной травы (в кладовке на Ленина одуряюще пахло мумифицированной полынью, завет предков был настойчив - этот запах отгоняет моль, наверное, поэтому она с таким удовольствием роилась там, запах полыни креп, настаивался, он не давал старческому букету захватить дом, но, в конце концов, и он сдался), дряхлый, скрипучий, охающий, запах возраста созвучен шаркающим шагам, приторможенной речи с повторами, и он смерть. Неизбежный гонец финала. Мне понадобился целый путаный абзац, чтобы сказать банальное: у каждой моей истории есть свой запах. Придумайте его сами, если уж я заленился о нем рассказать».

«- Думаю, у Кролика и Паладина в первый раз мог бы и не встать.
- Почему?
- Ну, просто, так кажется.
- Ты объясни.
- Они скромные, ватные какие-то.
- То есть, ты думаешь, у интеллигентного пацана член менее бодрый, чем у лихого жигана?
- Неееет, я...
- Писец, круто. А я? У меня тоже в первый раз не встал. Я какой?»

Разучился писать коротко. На Зарисовке пролетел мимо финала. Полная версия второй части «Степного триптиха» (первую ещё надо написать):
http://telegra.ph/Portret-starika-osenyu-09-27

Пишу вам, нежные нутряные гости, из поезду, с остановки с Новосибирску. Провешиваю промеж нами тонкую ниточку еженощной связи. Свежачка-с прибыло:
http://telegra.ph/Muzhestvennost-Styd-09-28

В ночь перед днем рождения, финал «Степного триптиха», драма пилота:
http://telegra.ph/Serdce-donoschik-10-01