Я смотрел почти все фильмы Дэвида Финчера и мимо «Убийцы» пройти не мог.

Узнав, что он снят по мотивам комикса, нашел его у себя (я хозяйственно сохраняю все потенциально интересные комиксы, которых нет в бумаге), прочел и вот мои пау-вау вердикты:

Комикс и фильм сильно отличаются, у них есть несколько общих сюжетных поворотов, но весьма разный главный герой, и сама история по-разному развивается.

У комикса акцент на холодном профи, который попадает в водоворот событий из-за своей ошибки и вынужден за нее отвечать.
Фильм тоже стоит на холодном расчете, но больше концентрируется на мести.

Комикс предельно рациональный, фильм (по-своему) сильно более эмоциональный, погружающий в шкуру героя, ты и не хочешь этой эмпатии, но Финчер мастерски обнимает тебя льдом, сажает на цепь и таскает за многоликим героем Фассбендера.

Комикс подчеркнуто бытовой, где-то разреженный, фильм плотный, вовлекающий, тактильный. А еще в фильме отменное чувство кадра и ритма, здесь профессионализм Финчера достигает каких-то нереальный высот.

Но главное, от чего я хочу вас предостеречь, высокие ожидания. Масса средних или негативных отзывов говорит, что от кино многие ждали иного, а комикс явно прочтут единицы.

Поэтому вот мой совет: «Убийца» — это опыт, которому нужно открыться свободно, но без требовательности.

#vishot #зрижри #финчер #убийца #приниматьад s

Это происходит мгновенно.
Только что вокруг была обычная жизнь, и вот ты в фильме ужасов.

Пятигорск.
Вечер.
Франшизный барбершоп с именем.

Я снимаю волосы, когда хочу остановить какой-то процесс, например, после сложной работы.
Сейчас мне нужна легкость и молодость, мужчина резко скидывает несколько лет, когда бреется начисто, был крепкий дедок, стал голомордый юнец. Завтра мне в рейд, а в бою нужны силы.

Я сажусь в кресло, и мозг сам собой начинает раскручивать утренний диалог, новую историю: как этот поход к мастеру опасной бритвы (никаких машинок, только лезвие, ритуал) может стать фильмом ужасов? Или превратиться в текст, что сложнее, буквы позволяют додумать, разогнать образы в голове, но я давным-давно не читал ничего, что по-настоящему напугало бы меня. А фильмы все еще справляются.

Я падаю в детали: голова динозавра на стене, к чему бы это? Эти парни, что работают здесь, под маской людей они ящеры?
Но это не страшно, скорее смешно или гротескно, а я хочу ледяного ужаса, чтобы примерзнуть к креслу.

Что еще?
Потолочные балки.
Черт, здесь бестеневой свет как в операционном отделении. За этим светом не видно, что скрывает потолок, ох, блин, та самая сцена из подвала в «Джиперс-Криперс», вглядись посильнее, они там!

Хорошо, уже лучше.
Дальше.
Сильнее.
Клиенты. Кроме меня здесь двое парней. Они говорят про тачки, новая из салона два ляма. Вот уж реально страхи здорового человека.
«За окнами чужой город (произносит закадровый густой баритон из русской озвучки «Города грехов»), они уже здесь, пришли за тобой, пока ты сидишь в кресле с теплым полотенцем на лице».

Это знакомый страх.
Не чудовища, но люди. Куда чаще незнакомцы, желающие твоих денег, айфона, кроссовок становятся проводниками поучительного, но весьма стремного опыта. Ведь настоящий страх бывает только там, где есть опасность для жизни, здоровья или безопасности тех, кто тебе дорог.

И тут я влетаю в ужас с обеих ног.
По телеку идут «Семь жизней» с Уиллом Смитом, душераздирающая драма, я плохо ее помню, я не хочу ее смотреть.
Но я ее слышу.
Опыт наваливается на меня всей своей иммерсивной тушей: сбоку жужжит машинка, по моей шее скребет лезвием барбер, иногда я вижу его бородатое лицо, Уилл Смит говорит Розарио Доусон: «А что, если у нас будут дети. Мы поженимся» (Нет! — шепчу я, — он врет! — я знаю, что будет дальше), у моего барбера желтая вязаная шапка, но свет сверху такой яркий, что я не понимаю, вдруг это операция, почему мне бреют голову и шею, что со мной? Динозавр на стене, расскажи! Чернота сверху наплывает между стропил.

Жужжание — слух. Уилл Смит — слух.
Тьма между стропил, шапочка, свет — зрение.
Лосьон — запах.
Кожа горит, кожа слышит.
Это очень концентрированный опыт.
Когда пасуют слова, барбер говорит: «О, вы, наверное, хочете смотреть».
Хочете, он неправильно произносит слово, но это тоже часть истории, я говорю: нет, внутренний я кричит: мне и так слышно!
Уилл Смит залезает в ванну со льдом.
Я знаю, что он собрался делать, мысленно я ору: нет, подожди, это не выход, но Уилл Смит меня не слышит, история уже рассказана, кино снято, герой сделал то, на что обрёк себя сам.

И я гоню себя в этот опыт, намеренно погружаюсь все глубже и глубже, тону в сопереживании, звук-запах-свет.
Кто лежит на операционном столе?

Этого мы пытаемся добиться своими играми, это умеет делать по-настоящему сильный автор: швырнуть своего зрителя/участника/игрока/читателя в настолько интенсивный, глубокий, проникающий опыт, что от него невозможно отвертеться.
Это невозможно не чувствовать.

Барбер вытирает лезвие о фартук.
Я чувствую, как сомкнул пальцы в замок — отпусти! — как в кресле стоматолога заставляю себя расцепиться. Отдаться.
Уилл Смит рыдает. Розарио Доусон спит.
Барбер спрашивает: «Ноздри будем делать?»
Уилл Смит хватается за шторку в ванной.
Барбер втыкает мне в ноздри палочки с горячим, ярко пахнущим воском.
Звонки. Телефонные звонки ночью людям, отчаянно ждущим чуда.
Барбер говорит: «Подождите, сейчас-сейчас, — потом он говорит, — Готов?» — я мычу, барбер резко выдёргивает палочки, вырывая их вместе с волосами.
Флэтлайн.
Потом мы с барбером сидим вдвоем перед телевизором, фильм выходит на коду.
Барбер говорит: «Это такой мужской поступок», а я думаю: «Это такой ужасный выбор».
Город за окном больше не пугает.

#девятьжизней #приниматьад #злоежаловместосердца #какэтосвязано

Шизо-тачки, красная пустыня, мото-колесницы, молодой Несмертный Джо.
И Фуриоса с первой механической рукой.
Красок и пафоса Джордж Миллер раздал щедро.
Верю в талант старого мастера, но все же дождусь фильма.

#vishot #зрижри #madmax #furiosa #приниматьад

Самый масштабный и гуманитарный проект сезона закончен. Счастлив делать игры и творить Чудеса. Лечу в три дня бешеного рейда, до отпуска — 23 дня.

Всем сил!
Сим победим или хотя бы притворимся дохлыми опоссумами.

#мояжизньидругиеживотные #мояработаидругиеживотные #приниматьад

Пока еду на одну из сотни (брешет!) своих декабрьских работ, расскажу про свежий опыт.

На прошлой неделе записывали подкаст с ребятами из «Дома в лесу» (выпуск еще в этом году, непременно поделюсь). Говорили про хоррор, игры, мое детство (как я дошел до жизни такой), и в какой-то момент я начал придумывать сюжет рассказа ужасов в прямом эфире. Этот очень увлекательный и безответственный (писать-то не надо) опыт напомнил, как в январе 2022 мы делали литературный лагерь на зимних каникулах, и я вел лабораторию по фантастике и хоррору. Кстати, этот формат скоро, вероятно, обретет новую жизнь.

И вот, придумывая рассказ на ходу, я вдруг понял, что самое страшное для меня — утрата контроля не столько за происходящим вокруг (а там с ума сходит квартира главного героя), сколько за своими ощущениями и чувствами.

Я настолько привык, что ощущения/внимание/аппарат наблюдения и выводов меня не обманывают (но это же абсурд, обманывают и еще как!), что когда сталкиваю с подобным героя, сам удивляюсь: тю, ну чему ты веришь? Так же не бывает.

Пусть вас никто и ничто не обманывает. Завтра пятница. Сегодня работа. Смерти нет. Любовь вечна.

#попути #мояработаидругиеживотные #домвлесу #приниматьад

Юрий Некрасов "Осень призраков"

Первое, что можно сказать - история уверенно разделилась на ветки прошлого и настоящего. И если в настоящем мало чего принципиально поменялось: калейдоспическая волна по-прежнему захлестывает глазок камеры обскура, только набирая темп (все расставленные крючки, вроде заговора призраков в состоянии полураспада против хтоняки из дома на холме, киднеппинга Той Самой Девочки и т.д. в принципе встают туда, куда нужно, но много вопросов по-прежнему остаётся открытыми), то прошлое выстроилось в довольно чётко очерченное повествование: по-ветхозаветному рубленное и бескомпромиссное.

А ещё я поняла, что ж мне таки напоминала призрачно-осенняя серия: если первая часть это условные макабрические очень странные дела призраков дома на холме в духе южной постготики (звучит-то как - ничего непонятно, но очень интересно), то вторая медленно, но верно уходит из осовремененной лавкрафтианы в дебри чистого олдскула: это чистый Красный Меридиан, натянутый на левиафанский мелвилловский шаг, эдакое путешествие Артура Гордона Пима в сердце тьмы Великих Равнин через Совиный Ручей.

И честно говоря мне, как ретрограду, олдскул заходит больше. Особенно в линии Холдстока - эта жи просто вишенка на торте.

Итого, что могу сказать по пока двум книгам цикла: а) их надо читать категорически подряд, б) у этой штуки есть свои пороги погружения, главное, не промахнуться, в) если не перевариваете смешение жанров, черт побери (тут вам и архетипичный до ветхозаветности вестерн, и романтический (sic!) ужастик с ворохом патологий, и лавкрафтианский триллер, и детектив по ту границу сумеречной зоны, и ваще усе, шо хочете), игры в человеческий крокет на постмодернистском поле и пасхалочки  то лучше нинада, этого будет многа) цикл, можно сказать, формируется прямо на читательских глазах со всеми издержками этого процесса, у него есть свои достоинства и недостатки, но если вам в целом, хоть что-то из вышеперечисленного по вкусу, то и текущим винегретом наедитесь.

Главное - иметь крепкий читательский желудок.

P.s. Постиронично, но обе части по сути заканчиваются в одной точке, сходясь как половинки змеиного яичка. Так что, в какой-то степени эту часть истории уже можно считать законченной - за хвост она уже себя куснула.

А что дальше - будем посмотреть. Мне лично любопытно.

#юрийнекрасов #осеньпризраков

Веселую, умную, безмерно работящую Полину Бояркину с днем.

Знаю я Полину едва, но:
Она лучше всех шарит за Сашку сукинасына Пушкина, Онегин ей как брат сват и на дуде играт родной.
Она классно поет и горячо отжигает.
Она очень въедливый и толковый редактор.
У нее самый обширный опыт прочтения (ЕВПОЧЯ).
Она организует самые знойные литературные тусы.
Полина дико неравнодушная, вовлеченная и душевная.
А еще она красивая, и тут не только генетическая лотерея, но и стиль.

#моидрузьяидругиеживотные #полинабояркина #прочтение #приниматьад

9 декабря.

Я ждал этого дня несколько месяцев.
Все самые сложные (как многомерное пространство, в котором царь Древний сидит на троне в тенях, но его слуги, лысые, безглазые, с бледной кожей в асимметричных татуировках, приходят и холодными ладонями подталкивают тебя к решительности и подвигам), неудобные (как чужие ботинки, снятые с тела, не стал проверять, жив он или дерево, надел и пошел, тысячи пыльным дорог, обожженные остовы домов, рев двигателей и эхо выстрелов вдали), угловатые (как семиугольный ящик, в который тебя сложили, неаккуратно согнув, упихав, утрамбовав ногами, и ты все еще жив и дышишь, но не понимаешь — чем), скользкие (как тысячи разумных детей-улиток, разбегающихся в стороны, а тебе надо их ловить, рассказывать сказки, кормить и не упустить ни одного, ведь они — наследники трона царя Древнего, и кому-то из них править тысячами безглазых слуг, кому-то разрушать миры, а кто-то откроет перед тобой кривую пасть семиугольного ящика, и ты с тоскою поймешь, что измена — это не если, а когда, все переменится, и ты сам низойдешь в ящик, ведь там ты сможешь дышать, а значит — вернуться, когда сменится царь Древний, он вспомнит тебя, ведь сейчас ты ловок, ты не упустил ни одной улитки, ты бережен к ним, ты рассказываешь лучшие сказки. В них нет ни слова Правды. Но они воспитывают лучшего царя Древних) проекты в этом году позади.

Я спал девять часов (роскошь, зависть и преклонение).
Я никуда не тороплюсь (весь день из постели к еде и обратно).
Я поеду с друзьями в баню (и там буду молчать или открывать рот, когда сам захочу).

А пока вам синхронности, симметрии и красоты почти без слов. В этом видео есть все, что любит царь Древний.

#мояжизньидругиеживотные #мояработаидругиеживотные #утропослепроекта #приниматьад

Юрий Некрасов «Призраки осени» #дофигамнение

Книга-пэчворк. Она собрана из лоскутов и в какой-то момент общая картина сюжета должна будет предстать перед читателем, но на данном этапе этого ждать не стоит. Есть предположение, что таинственная авторская задумка раскроется лишь в финальном томе, но пока он существует лишь в планах.

Не каждый дойдёт до конца, так как текст требует не только повышенного внимания к себе, но и настоятельно рекомендует держать в голове изобилие имен и прочие детали. Есть чувство, что тебя подталкивают в центр паутины, где хозяин сего плетения уже поджидает свою жертву.

Подача несколько фрагментарна и здесь никого не будут вести за руку. Нашёл дорогу — молодец. Нет — сам виноват. Является ли история авторским экспериментом? Не исключено, но об этом можно будет судить лишь после выхода и прочтения всех книг.

В НАЛИЧИИ:
• Мистика, хоррор
• Странный дом
• Артхаусные настроения

Как-то так.

Когда одолевает зависть ко всем, кто пишет, у кого получается, кто выпускает новые книги, я иду и пишу так, как умею, одним глотком, рывком, порывом, насколько хватает дыхания:

Агнешка мыла рот с мылом

Агнешка мыла рот с мылом.
Начинать нужно было с самого важного, но Агнешка слушалась только сердце и старика Якова. Сердце ее прошлой зимой промерзло до дна, а старик Яков пошел за край моря с Черной женщиной да там и сгинул.

Сперва Агнешка достала дегтярное мыло, которое пользовали для ран да обморожений, мыло темное, мыло терпкое, только с таким и подбираться к проклятиям.
«Мать твоя сдохнет под декабрь, придет седая волна и принесет ее зеленые кости», — крепко орудовала бруском Агнешка, не забывала ни про язык, ни про десны. Наконец, сдались черные слова, жжеными спичками, пуговицами и рыболовными крючками посыпались изо рта, истерся кирпич дегтярного мыла в кривой обмылок, вырвала Агнешка волос и трижды перепоясала им обмылок и положила в щель под самый потолок. Там обратилось мыло, а во что, пока не скажем. Что же делать со всем прочим, Агнешка не знала, потому собрала в шерстяной носок и у порога оставила.

Теперь Яков.
«Жалко старика. Хороший был да дурак. Ничего-то он и не знал. За юбкой за край моря поперся. И не рыбак, и не мужик. Ни памяти дуралею, ни могилы», — сыпались изо рта Агнешки чужие слова, острые раковины с обломанным краем, долго о Якове судачили, крепко хвост ему мыли, ну да ничего, мыло для Якова Агнешка выбрала светлое, травяное, нездешнее, сил в нем тлело едва, но старания в Агнешке было за троих, а цвет мыла блеклый, вкус его слабый да удивительное равнодушие ко всему местному делали свое дело походя, как бы невзначай. Обмякли и растеклись в кашицу три крепких Агнешкиных зуба, сурова расплата за чужие слова, ну да готова была Агнешка в постромок встать и лодку к берегу тащить.

Последним же подступилась Агнешка к мылу запретному, мать его в подвале держала в сундуке, трижды по три раза цепью перепоясанным, за свинцовыми внешними стенками лежало мыло в оловянном сундучке, и руны по олову гласили ясно: «Не трожь».

«Так все и будет, — сказала Агнешка и ощутила, как ветер врывается в рот сквозь дыры от истаявших зубов и хозяйничает там, как солдат вражеского войска, — так и будешь не жить, а у Судьбы попрошайничать, никогда не увидишь мира за краем моря, никогда не узнаешь ласки человека другого, нездешнего, может дурного, а может чудесного, но иного, непонятого, непонятного, никогда не испечешь пирога из чуда, никогда не исцелишь рану до дна души, никогда не остановишь армии, никогда не перевернешь страницу в книге большой науки, будешь милой, смешливой, дородной, станешь ульем для десятка детишек, вырастишь дуб, споешь песню закатному морю, но не твоя то будет жизнь, а твоей матери, и еще трех сотен ее колен, облизанных морем».

Стукнуло в сундучке, отзываясь, заерзало ведьмино мыло, сваренное поперек всей науки: эфирное масло снеслось в нем с отдушкой, зеленкой мыло то было крашено, форму для мыла крыли маслом, а допрежь посуду ту использовали для другого мыла — кулинарного. Теплыми пальцами согрела Агнешка цепи, и стаяли они жидким воском, позвала Агнешка снегиря и соловушку, будто ожидали они, влетели в дом, снегирь на стол сел, осветил цветом своим комнату, а соловушка свинцу петь стала, встал свинец дыбом, вырос короной и из шкатулки прочь сбег.

«Теперь с тобою», — промолчала Агнешка оловянному заклятью. И расползлись руны, а после снова сбежались строго: «Властвуй».
«Уверена?» — от порога спросила мать, в дом не заглядывая, в приоткрытую дверь слово единственное сцедила. И пробежали по коже Агнешкиной стада сомнений: о войне есть слова, о море, о мертвых, о живых, о проклятых, неужто, тварь неблагодарная, ведьмино мыло на себя стратишь? А мир? Богоспасение? Судьбы всего сущего?

Окунула Агнешка руки в купель с мылом кипящим, мылом бродящим, мылом вечным, мылом беспечным, мылом как у бабушки да только лучше, как у зазнобушки да крепче да гуще, как у ягненочка шелковистым, как за оградою кладбища маревом душистым, как руки отца, как у матери сосца.
Полной горстью ожгла себе рот. И навек замолчала.

Сидели мать с Агнешкой у самого синего моря, смотрели как старик со старухой чинят древний свой невод, слушали беззлобную перебранку рыбаков, что смолили лодки, любовались золотом и медью, в которых горизонт осень полоскала. Расчесывала мать Агнешке волосы, а те струились позади нее до пят и были как дети, непослушные, мягкие, озорные, а что седые, так то к полной луны цветению.

«Ты будто старше стала», — больно зацепила гребнем волосы Агнешки мать и тыльной стороной ладони принялась шоркать по ее лицу. Новые морщины, особо глубокие вокруг рта, сперва противились, корчились, кривили гримасы, но сбегали, истирались, прятались. Не мигая изучала Агнешка край моря.
«Это море, здесь молодость — цена солнцу и ветру», — промолчала мать и спрятала израненные руки под мышками, грела и шипела сквозь целые зубы, гладила свои бока и плакала, глядя, как парусами раздуваются волосы Агнешки, как приходит ветер и поднимает ее над бездной вод, как затихают рыбаки, а после принимаются швырять в воздух песок, как кричат дети, благословенные Агнешкиным вознесением, как раскрывается края моря, приветствуя ее, как едва заметной чертой скользит у горизонта лодка старого Якова, как высыпаются из носка, оставленного у порога, пуговицы, жженые спички и рыболовные крючки, катятся навстречу прибою, а с отливом оказываются ребятишками, голыми, бесстрашными, синими от студеного осеннего моря, как разбирают рыбаки ребятишек, узнавая в них свою плоть и кровь.

Тем вечером в каждом доме зажигают праздничные фонари и вывешивают за порог. Из кладовых достают рыбу и окорок, матушки пекут хлеб, детишки шмыгают носом. И лишь в одном доме ночует кромешный покой.
Мать Агнешки лежит, отвернувшись лицом к стене. Прямо над нею, в щели под самым потолком просыпается птица, слепленная из обмылка дегтярного мыла. Мать Агнешки безмолвна.

Птица с лицом матери переступает с ноги на ногу и долго кричит.

#писатьбольшенекому #злоежаловместосердца #нетинебудет #приниматьад