В чем невероятно хорош Apashe, так это в переходах. Все начинается и настраивает зрителя и слушателя одним образом, а потом твист, потом еще один, переворот, буря и натиск — и объяснение, синтез! — вот, о чем все это было.

Обожаю его за образы и истории, а, ну да, музыка тоже ок:
https://m.youtube.com/watch?v=wUkYpNUaKvg

#vishot #зрижри #нетинебудет #приниматьад

Мастер современной литературной сказки, постмодернист, натуралист и странный малый — Дмитрий Колодан празднует сегодня день рождения.

Я уже писал о нем.
Он очень добрый и крайне своеобразный. Мы познакомились на мастер-классе Андрея Лазарчука на «Росконе 2005», его рассказ «Покупатель камней» мастер оценил выше моего, но Саша Резов тогда вышел победителем.

С самой первой нашей встречи я понял, что Колодан — это человек-ключ. В отличие от меня, он знает, что открывает, но как и любой автор нередко не понимает, что делать с тем, что открыл, особенно, если это не обычные сокровища, а морские гады, загадочные рукописи, люк в тайную канализацию под древним городом.

Дима невероятно хорош в своем стильном и беспощадной сказочном реализме, в отзыве на «Дом Ночи» я упоминал Геймана, Миядзаки и Астрид Линдгрен. Колодан уже сейчас уверенно встает в один ряд с мастерами.

Я люблю сборник «Время Бармаглота» (особенно, «Зверей в цвете»), про «Дом Ночи» (и второй том «Мертвый лес», он уже вышел, ау!) не устану петь осанну, но самый крутой (for now) роман из Колодазавров уже написан и ждет издания. Это «Пересмешник на рассвете».

Представьте себе европейский город начала XX века, смешавший в себе Париж, Будапешт и Барселону. Только-только отзвучала гражданская война, город полон рабочих и аристократов, молодых художников-бунтарей и псов режима, всем есть, о чем спорить до хрипа, а некоторые споры оканчиваются ударом навахой. По ночам в город проникают сны, особенные, очень реалистичные, из некоторых даже вываливаются самые что ни на есть живые (кто?!) существа. Главная героиня (совсем другая, не похожая на Иву, девушка) приезжает в город, чтобы отдаться мести. Или ее ведет пиратская радиопередача, которая рассказывает сказки в прямом эфире? И все это имеет какое-то отношения к мышам на аэроплане. И к стаду инфернальных свиней. И к заговорщикам. И к фургону с надписью «Молоко». И к дворцу президента. И к пропадающим детям. И к сложной любовной истории певицы. И, разумеется, к человеку, который должен умереть, потому что на войне он совершал ужасные вещи.

Дима Колодан пишет блестящие книги. Некоторые годами, как настоящий безумный ученый в своей тайной лаборатории. Пожелаем ему все вместе, чтобы некоторые его замыслы находили более короткие дороги к свету и к нам, читателям.

А пока дарите писателем то, что точно можете:
Свое внимание к его каналу
Его книги

#моидрузьяидругиеживотные #дмитрийколодан #домночи #мертвыйлес #пересмешникнарассвете #приниматьад #читаюэтоподоброволе

Уже некоторое время размышляю, как я отношусь к этому клипу «Shortparis» (я очень их люблю, но не всё одинаково): что меня царапает, не дает утонуть или, наоборот, всплыть, искренне восхититься? Привык? Не нахожу новизны?

И вдруг я понимаю, что мне напоминает этот клип — «Ассу», цепочка ассоциации тащит дальше, всплывает Дэвид Боуи, водяной спиралью образов затягивает в Мальстрём, я пытаюсь выгрести, прибой вышвыривает меня на скалы, я бреду вдоль них, как герои «Капитана Немо», и попадаю на остров ретро, протеста, нелепости, шума и гротеска, поз и выкриков, густо замешанных на стиле и выпендреже.

Любопытно, как эстетика и воплощение определенных идей ходят близкими кругами, перетекая из одной культуры в другую. Цитата цитата.

#vishot #зрижри #protest #приниматьад

Когда в сентябре 2020 года я писал эту зарисовку, представить себе не мог, что произойдет совсем скоро.

Как расколется мир, вырастут стены и баррикады до небес, с броневиков разного цвета и масти понесутся речи, одна другой острей и жестче, как в семьях перестанут говорить про ЭТО, одни вознесут ленты и флаги и сделают главными символами, Победа из "никогда больше" станет не просто "можем повторить", но самое горькое, что я перечитываю те строки трехлетней давности и у меня слезы наворачиваются на глаза.

Мне до боли жаль всех людей, которые погибли на войне, особенно, мирных, ни в чем не повинных, но и солдат, которые не хотели воевать, но пошли вывозить, сквозь страх и отчаяние, нежелание, боль, которые накормили собой ненасытную тварь-войну. Но не сдались, не отступили.

Я пишу про этих солдат, потому что настаиваю: надо помнить. Никогда больше. Не надо повторять. Но то, что было — важно.

По локоть в пепле

- Романтика, — сказал Михалыч, и я ему сразу поверил, только что смотрел и морщился: неулыбчивый, с вечно опущенными уголками губ, потухший какой-то, горелая картошка, а не человек, да еще и горбун, и тут он одним словом осветил землянку, даже кипяток в кружках стал как будто сладким. У меня кабуто чай, а у вас чиво? — хотел спросить остальных, но побоялся глупостью своей задеть и хрустнуть тишиной и установившимся вниманием, точно мы пацаны, а Михалыч — добрый дед, сейчас он научит нас наживлять или строгать, или патроны даст потрогать. И вот это слово «патроны», даже смолчал его, а разом все сломало. Пошла по тишине трещина, хоть и дышали мы в тон, тепло растекалось по груди и забиралось под мышки, а оттуда на спину, крепко треснуло, и Лебедь ее добил:
- А я вот свою в Большой театер сведу.
- Ты бывал там? — загомонили все разом, — Там чего тебе? А пьеса, пьеса какая? Или балет? В Большом озеро птичье, это, как его, куриное? Голубиное? А ты в пинжаке пойдешь?
- А она, твоя, какая? — это Урюк спросил, мужик незаметный, но важный, Урюк с любой взрывчаткой договориться мог, никто из нашего отряда ни разу на мине не подорвался, хотя Колбаса с Серым однажды на минном поле застряли, шаг — мина, шаг — опять. Щелкали. И не взрывались. Потому что Урюк свистел. Смотрел и свистел, как собаку подзывал. Мины переворачивались кверху брюхом и молчали.

- Какая она? — повторил Урюк и съежился от нашего внимания.
- Она в платье белом в черный горох, — с мечтою сказал Лебедь, и тишина наплыла в землянку вновь, обняла нас, заодеялила, я аж ртом засопел открытым, мамка говорила: закрой рот свой, дураком выглядишь, а я всегда с открытым стою, когда хорошо мне, ну и пусть дурак, сами-то.
- У нее руки сверху, вот тут, — на себе показал Лебедь, — мягкие и плотные такие, я взял ее с телеги спустить, за эти места прихватил, а они, как… как…
- Как перина, — сказал Михалыч, и я вообще ему все простил, неправильно он все сказал, но голос его вынул из меня всю шмурдю, весь нагар этот гадский, сопли эти свечные, которые натекли от двух лет в окопах, фрицевы эти крики, уж больно кричали фрицы, когда мы в болото их палками толкали, у нас патроны кончились и у них, в ножи их брать — тошно, а в плен, ну куда мы с десятком фрицев в ста километрах глубоко в ихней жопе? Утопили. Батя велел потом этой водой всем умыться. Сахар восстал, но Батя в зубы ему сунул, и все пошли и умылись. Наутро все волосы с лица вылезли. Особенно смешно сам Батя выглядел. Совсем сопляк, а ротой командует.

- Как мамка, — сглотнул Колбаса, он вечно жрать хочет, сколько ему лет — Колбаса врал, но я думаю, не боле пятнадцати, поэтому никто Колбасу не одернул, хорошо слово его в землянке гуляло, по волосам гладило. Я проверил — сало лежало в кармане, завернутое в платок. Негоже жидиться, вынул и Колбасе незаметно в карман сунул, нехай сожрет.
- Очень оно теплое и упругое у нее было, — закончил Лебедь, глаза у него блестели, а сам моргал часто-часто. Не выдержал и в колени мордой уткнулся.

- Ты лежал хоть с ней? — откуда-то сзади, как печку с холодом открыли: и лед, и прям ожог по всей шее, это Фельдфебель проснулся.
- А ты завидуешь? — не разгибаясь, протянул нитку тепла Лебедь и осек поганца, мы уж все на подпрыге были — ну ты у нас щас получишь, гнида. — Тебе-то ни с женщиной не быть, ни с матерью не обняться.
- Ни товарища Сталина в гузно целовать, — расхохотался Фельдфебель из темноты. Левым своим чутьем понял я, что цепляется он зубами за жизнь, качается из стороны в сторону, чтобы растравить нас, расколупать и радость нашу крохотную прикончить, потому ссытся Фельдфебель, на холодную дрисню исходит, до того страшно ему, что мы против него задумали.

- Волосы у нее русые, — затянул вдруг Михалыч, густо и смачно, как песню, — а косынка крааааааснаааааая…
- За руку ее возьму, — откликнулись вразнобой, но подстроились, сошлись голосами и полетели лебединой стаей втроем Сахар, Колбаса и Серый, — поведуууу на Спасскууууую.
- На Большую Спасскую, — и откуда слово такое чудное смог выговорить, но ладно пел Урюк по-русски, чисто выговаривал, — аль на Мааа-луууу-ююююю.
- До утра с тобой пойду, да познакомлю с мамою, — докончил Батя, входя в землянку.

Потом молчали, о своем думали, руки о кружки грели.
- Пора, — кивнул Батя на кусок темноты, где Фельдфебель трясся, и все на выход потянулись. Один я в землянке с упырем этим остался.
- Чахлый, — заныл Фельдфебель, губы у него тряслись, я лампу запалил, чтобы видеть, как петлю затянуть покрепче, — Натаныч, жиденок, дай ножик. Ножиком мне по шее чиркни. — Натаныч, пожалуйста. Натаныч! — заорал хрипло, — сука, морда жидовская, замочи меня!

Только я дело крепко знал, в пасть ему мешка кусок запихал, петлю на плечи надвинул — рано, на ноги вздернул, руки проверил — вроде не синие, хотя парни вязали крепко, могли и передавить. И на выход за собой потащил. Фельдфебель хоть и был из наших самый рослый, но со мной рядом — котенок. Когда поднимался, крышу чутка пошатал и вход, да и пусть, утром снимаемся отсюда.
- Хвааааа! — рвал зубами мешок Фельдфебель, — Ыыыыааа!

Пока вел его вдоль строя, все наши встали, руки вперед вытянули, каждый ему в веревку травинку или волос, или нитку с себя заправил. Я вытащил Фельдфебеля под дуб, три дня его искали, потом землянку меж корней рыли, жили, потолок коптили, песни корням пели, кровью из пальцев посеченных кору мазали. Перекинул веревку через сук, вытащил изо рта Фельдфебеля кляп.

- Говори, — велел Батя.
- Курить и спирту, — сплюнул Фельдфебель ему под ноги.
- Шкура ты и предатель, без последнего желания сдохнешь, — сказал Батя, но папиросу дал, он свернул ее две недели назад, когда бабка о Фельдфебеле нам рассказала, баюкала внучку на руках, еще жива была внучка, но ни спасти, ни выскрести, так и сказала нам: «В подвале крепости живет, на кличку Феликс?… На Федьку откликается… оборотень он… Оленьку мою убил». Еще сутки жила Оленька. Мы ее по очереди у сердца качали, сопела тихонечко, а кровь текла, текла и вся убежала.

- Теперь чарку, — прикурил Фельдфебель и принялся пускать в наши стороны фрицев из дыма, корабли и самолеты, кружили они вокруг, пикировали и пропадали. — Кхааааааа! — это Батя ему тесак свой серебряный в бочину пристроил.
- Тхаааак нхеееее пхолоооошшшшноооо, — изо рта Фельдфебеля полезли огненные пауки, край раны подернулся пламенем.
- Думал, не прознаем, что простой петлей тебя не взять? — Батя отошел на три шага и обтирал кровь Фельдфебеля себе о щеки.
- Нхикакххх вххххам мхеняхх нхее взхяяххь! — грянул Фельдфебель и дернулся с такой силой, что земля гулом пошла, и все с ног повалились, один я устоял и веревку не выпустил.
- ПРОЧЬ! — развернулся на меня Фельдфебель, из глаз его ударили языки пламени, но я на шаг отступил и только туже натянул веревку.

- Но если вздернешь того на дубе, у корней которого схоронишь самоубийцу, вечно гнить им обоим и не знать ни упокоения, ни пощады, — прочитал Михалыч, снимая гимнастерку. Ветер раздувал его жидкие седые волосы, кожа пошла мурашками, совсем небольшой мужик был Михалыч, совсем пожухший.

- Ты решил? — положил ему руку на плечо Батя, — можем гада цепями сковать и в болоте утопить.
- Цепи сгниют, болото высохнет.
- Я в Большой… за тебя, — скомкал слово Лебедь.
- До Берлина дойду, — это Серый.
- А я вернусь домой, — пообещал Колбаса.
- Никогда больше, — поклялся Урюк.
Все смотрели на меня.
- Он сдохнет, — кивнул я.

- Ни упокоения, — сказал русский солдат Михалыч, — ни пощады.
И серебряным клинком Бати пересек себе горло.

Мы закопали его под дубом, на котором вздернули Фельдфебеля. Он болтался и ревел, не в силах разорвать веревку или прекратить свою муку. Даже когда он сдох, я видел в его глазах огонь. Он гас, чах, но тень пламени навеки осталась с ним.

Мы склонились над могилой Михалыча и услышали, как скрипят корни дуба, обнимая нашего брата. Дуб ворчал, и мы принимали его клятву молча: он никогда не будет один.
Листья на том дубе выросли алые.

#писатьбольшенекому #приниматьад #солдатынеудачи #нетинебудет #никогдабольше

Я смотрел почти все фильмы Дэвида Финчера и мимо «Убийцы» пройти не мог.

Узнав, что он снят по мотивам комикса, нашел его у себя (я хозяйственно сохраняю все потенциально интересные комиксы, которых нет в бумаге), прочел и вот мои пау-вау вердикты:

Комикс и фильм сильно отличаются, у них есть несколько общих сюжетных поворотов, но весьма разный главный герой, и сама история по-разному развивается.

У комикса акцент на холодном профи, который попадает в водоворот событий из-за своей ошибки и вынужден за нее отвечать.
Фильм тоже стоит на холодном расчете, но больше концентрируется на мести.

Комикс предельно рациональный, фильм (по-своему) сильно более эмоциональный, погружающий в шкуру героя, ты и не хочешь этой эмпатии, но Финчер мастерски обнимает тебя льдом, сажает на цепь и таскает за многоликим героем Фассбендера.

Комикс подчеркнуто бытовой, где-то разреженный, фильм плотный, вовлекающий, тактильный. А еще в фильме отменное чувство кадра и ритма, здесь профессионализм Финчера достигает каких-то нереальный высот.

Но главное, от чего я хочу вас предостеречь, высокие ожидания. Масса средних или негативных отзывов говорит, что от кино многие ждали иного, а комикс явно прочтут единицы.

Поэтому вот мой совет: «Убийца» — это опыт, которому нужно открыться свободно, но без требовательности.

#vishot #зрижри #финчер #убийца #приниматьад s

Это происходит мгновенно.
Только что вокруг была обычная жизнь, и вот ты в фильме ужасов.

Пятигорск.
Вечер.
Франшизный барбершоп с именем.

Я снимаю волосы, когда хочу остановить какой-то процесс, например, после сложной работы.
Сейчас мне нужна легкость и молодость, мужчина резко скидывает несколько лет, когда бреется начисто, был крепкий дедок, стал голомордый юнец. Завтра мне в рейд, а в бою нужны силы.

Я сажусь в кресло, и мозг сам собой начинает раскручивать утренний диалог, новую историю: как этот поход к мастеру опасной бритвы (никаких машинок, только лезвие, ритуал) может стать фильмом ужасов? Или превратиться в текст, что сложнее, буквы позволяют додумать, разогнать образы в голове, но я давным-давно не читал ничего, что по-настоящему напугало бы меня. А фильмы все еще справляются.

Я падаю в детали: голова динозавра на стене, к чему бы это? Эти парни, что работают здесь, под маской людей они ящеры?
Но это не страшно, скорее смешно или гротескно, а я хочу ледяного ужаса, чтобы примерзнуть к креслу.

Что еще?
Потолочные балки.
Черт, здесь бестеневой свет как в операционном отделении. За этим светом не видно, что скрывает потолок, ох, блин, та самая сцена из подвала в «Джиперс-Криперс», вглядись посильнее, они там!

Хорошо, уже лучше.
Дальше.
Сильнее.
Клиенты. Кроме меня здесь двое парней. Они говорят про тачки, новая из салона два ляма. Вот уж реально страхи здорового человека.
«За окнами чужой город (произносит закадровый густой баритон из русской озвучки «Города грехов»), они уже здесь, пришли за тобой, пока ты сидишь в кресле с теплым полотенцем на лице».

Это знакомый страх.
Не чудовища, но люди. Куда чаще незнакомцы, желающие твоих денег, айфона, кроссовок становятся проводниками поучительного, но весьма стремного опыта. Ведь настоящий страх бывает только там, где есть опасность для жизни, здоровья или безопасности тех, кто тебе дорог.

И тут я влетаю в ужас с обеих ног.
По телеку идут «Семь жизней» с Уиллом Смитом, душераздирающая драма, я плохо ее помню, я не хочу ее смотреть.
Но я ее слышу.
Опыт наваливается на меня всей своей иммерсивной тушей: сбоку жужжит машинка, по моей шее скребет лезвием барбер, иногда я вижу его бородатое лицо, Уилл Смит говорит Розарио Доусон: «А что, если у нас будут дети. Мы поженимся» (Нет! — шепчу я, — он врет! — я знаю, что будет дальше), у моего барбера желтая вязаная шапка, но свет сверху такой яркий, что я не понимаю, вдруг это операция, почему мне бреют голову и шею, что со мной? Динозавр на стене, расскажи! Чернота сверху наплывает между стропил.

Жужжание — слух. Уилл Смит — слух.
Тьма между стропил, шапочка, свет — зрение.
Лосьон — запах.
Кожа горит, кожа слышит.
Это очень концентрированный опыт.
Когда пасуют слова, барбер говорит: «О, вы, наверное, хочете смотреть».
Хочете, он неправильно произносит слово, но это тоже часть истории, я говорю: нет, внутренний я кричит: мне и так слышно!
Уилл Смит залезает в ванну со льдом.
Я знаю, что он собрался делать, мысленно я ору: нет, подожди, это не выход, но Уилл Смит меня не слышит, история уже рассказана, кино снято, герой сделал то, на что обрёк себя сам.

И я гоню себя в этот опыт, намеренно погружаюсь все глубже и глубже, тону в сопереживании, звук-запах-свет.
Кто лежит на операционном столе?

Этого мы пытаемся добиться своими играми, это умеет делать по-настоящему сильный автор: швырнуть своего зрителя/участника/игрока/читателя в настолько интенсивный, глубокий, проникающий опыт, что от него невозможно отвертеться.
Это невозможно не чувствовать.

Барбер вытирает лезвие о фартук.
Я чувствую, как сомкнул пальцы в замок — отпусти! — как в кресле стоматолога заставляю себя расцепиться. Отдаться.
Уилл Смит рыдает. Розарио Доусон спит.
Барбер спрашивает: «Ноздри будем делать?»
Уилл Смит хватается за шторку в ванной.
Барбер втыкает мне в ноздри палочки с горячим, ярко пахнущим воском.
Звонки. Телефонные звонки ночью людям, отчаянно ждущим чуда.
Барбер говорит: «Подождите, сейчас-сейчас, — потом он говорит, — Готов?» — я мычу, барбер резко выдёргивает палочки, вырывая их вместе с волосами.
Флэтлайн.
Потом мы с барбером сидим вдвоем перед телевизором, фильм выходит на коду.
Барбер говорит: «Это такой мужской поступок», а я думаю: «Это такой ужасный выбор».
Город за окном больше не пугает.

#девятьжизней #приниматьад #злоежаловместосердца #какэтосвязано

Шизо-тачки, красная пустыня, мото-колесницы, молодой Несмертный Джо.
И Фуриоса с первой механической рукой.
Красок и пафоса Джордж Миллер раздал щедро.
Верю в талант старого мастера, но все же дождусь фильма.

#vishot #зрижри #madmax #furiosa #приниматьад

Самый масштабный и гуманитарный проект сезона закончен. Счастлив делать игры и творить Чудеса. Лечу в три дня бешеного рейда, до отпуска — 23 дня.

Всем сил!
Сим победим или хотя бы притворимся дохлыми опоссумами.

#мояжизньидругиеживотные #мояработаидругиеживотные #приниматьад

Пока еду на одну из сотни (брешет!) своих декабрьских работ, расскажу про свежий опыт.

На прошлой неделе записывали подкаст с ребятами из «Дома в лесу» (выпуск еще в этом году, непременно поделюсь). Говорили про хоррор, игры, мое детство (как я дошел до жизни такой), и в какой-то момент я начал придумывать сюжет рассказа ужасов в прямом эфире. Этот очень увлекательный и безответственный (писать-то не надо) опыт напомнил, как в январе 2022 мы делали литературный лагерь на зимних каникулах, и я вел лабораторию по фантастике и хоррору. Кстати, этот формат скоро, вероятно, обретет новую жизнь.

И вот, придумывая рассказ на ходу, я вдруг понял, что самое страшное для меня — утрата контроля не столько за происходящим вокруг (а там с ума сходит квартира главного героя), сколько за своими ощущениями и чувствами.

Я настолько привык, что ощущения/внимание/аппарат наблюдения и выводов меня не обманывают (но это же абсурд, обманывают и еще как!), что когда сталкиваю с подобным героя, сам удивляюсь: тю, ну чему ты веришь? Так же не бывает.

Пусть вас никто и ничто не обманывает. Завтра пятница. Сегодня работа. Смерти нет. Любовь вечна.

#попути #мояработаидругиеживотные #домвлесу #приниматьад

Юрий Некрасов "Осень призраков"

Первое, что можно сказать - история уверенно разделилась на ветки прошлого и настоящего. И если в настоящем мало чего принципиально поменялось: калейдоспическая волна по-прежнему захлестывает глазок камеры обскура, только набирая темп (все расставленные крючки, вроде заговора призраков в состоянии полураспада против хтоняки из дома на холме, киднеппинга Той Самой Девочки и т.д. в принципе встают туда, куда нужно, но много вопросов по-прежнему остаётся открытыми), то прошлое выстроилось в довольно чётко очерченное повествование: по-ветхозаветному рубленное и бескомпромиссное.

А ещё я поняла, что ж мне таки напоминала призрачно-осенняя серия: если первая часть это условные макабрические очень странные дела призраков дома на холме в духе южной постготики (звучит-то как - ничего непонятно, но очень интересно), то вторая медленно, но верно уходит из осовремененной лавкрафтианы в дебри чистого олдскула: это чистый Красный Меридиан, натянутый на левиафанский мелвилловский шаг, эдакое путешествие Артура Гордона Пима в сердце тьмы Великих Равнин через Совиный Ручей.

И честно говоря мне, как ретрограду, олдскул заходит больше. Особенно в линии Холдстока - эта жи просто вишенка на торте.

Итого, что могу сказать по пока двум книгам цикла: а) их надо читать категорически подряд, б) у этой штуки есть свои пороги погружения, главное, не промахнуться, в) если не перевариваете смешение жанров, черт побери (тут вам и архетипичный до ветхозаветности вестерн, и романтический (sic!) ужастик с ворохом патологий, и лавкрафтианский триллер, и детектив по ту границу сумеречной зоны, и ваще усе, шо хочете), игры в человеческий крокет на постмодернистском поле и пасхалочки  то лучше нинада, этого будет многа) цикл, можно сказать, формируется прямо на читательских глазах со всеми издержками этого процесса, у него есть свои достоинства и недостатки, но если вам в целом, хоть что-то из вышеперечисленного по вкусу, то и текущим винегретом наедитесь.

Главное - иметь крепкий читательский желудок.

P.s. Постиронично, но обе части по сути заканчиваются в одной точке, сходясь как половинки змеиного яичка. Так что, в какой-то степени эту часть истории уже можно считать законченной - за хвост она уже себя куснула.

А что дальше - будем посмотреть. Мне лично любопытно.

#юрийнекрасов #осеньпризраков