Иногда нужно просто веселиться. Без задней глубокой и умной мысли:

- Вижу, вы смущены?
Вольер был просторный, стены прозрачные, покрывала на кровати нежно-бежевые.
- Нет? – повернула голову морская свинка.
Немыслимо! Гаргантюа среди морских свиней. Животное было более трех метров в длину. И оно вполне членораздельно говорило.
- Надо отдать должное вашей адаптивности, доктор.
- Гормон С-746 дал побочную реакцию? – скорее самого себя спросил профессор. Он помнил всю последовательность опытов. Вольер… Покрывала… Нелепица!
- Мимо, - морская свинка огладила себя по морде, и только тут человек увидел, что ее голова гладко выбрита, а мех на носу скверно выщипан, будто в попытке спародировать эспаньолку самого профессора.
- Радиация? – брякнул профессор и тут же одернул себя. – Спонтанная мутация? Но как? Почему?
- Гадайте-гадайте, - дернула огромной ноздрей бывшая подопытная. – Если к 17-35 не будет уместной и логичной гипотезы, я оставлю вас без ужина!
Часы напротив вольера показывали 11-48.
Свинья надавила на треугольную кнопку в стене и покинула комнату. Профессор присел на краешек кровати.
Нежно-бежевый.
Его всегда раздражал этот цвет.
К трем часам дня он перетасовал и выкинул с десяток правдоподобных версий происходящего и стал вгрызаться в абсурдные. Заведомо ложные. Бредовые.
Ровно в 17-35 дверь в комнату открылась и к вольеру выплыла морская свинья.
- Я вас слушаааааааю, - протянула она.
- У меня три равноценных версии, - стесняясь, проговорил профессор. – Галлюцинация, робот, либо я умер, и это – мой персональный ад!
- Черт-черт-черт! – завопила свинья. – Но как? Кто?! Неужели мыши подсказали?!
Стены комнаты бесшумно ушли вверх. Вольер окружила толпа огромных лабораторных мышей, среди которых отдельными скалами высились пара кошек и даже один пудель размером с телевизионную башню.
- Ужином кормим вас мы! – хором запищали мыши, и обоняние профессора уловило запах тушеных бобов. Боже, как он ненавидел этот запах. Ад!
- Ничего, - мстительно пообещала свинка. – Завтра я отобью вас обратно. Поиграем в уколы, кнопки и выход из лабиринта.

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Все начинают говорить одновременно:
Сережа: Парни... Юран... Вы чего? Так нельзя!
Икторн: Юра, че с ногой? (Я смотрю на ступню, один палец неестественно кривой)
Кабан: Вода? Есть вода? (Ему подают флягу, он берет Яшу за голову, та неестественно мотается, мы его убили, сломали шею к херам, начинает поливать лицо водой)
Демон (сам чуть не плачет, падает на землю): Парни, ребята, вы чего?!
Я начинаю орать. Вот она - точка, после которой мы сядем. События ночи и предыдущего утра, бессилие перед местными скотами, интеллигентская жижа вместо простого удара по морде, вся слабость и мягкость, которую я проявлял в драках, страх, промедление, оправдания собственных отступлений, прорываются словесным гноем. Но я не могу, не умею пока этого выразить. Это сплав, амальгама искренной ненависти к уродам и скотам. Это бикфордов шнур. Я неостановимо заболеваю агрессией и злобой. Визжу что-то простое:
- Он ударил Настю!
Сережа возражает: Ты же главный мастер! Ты не должен бить игроков!
Я: Лучше, чтобы сюда прибежал Вася и зарыл его тут?
Сережа: Да, лучше.
Но приходят верные слова, которые заковывают моя неправоту, как в броню:
- Это мои люди. Мы с ними делаем для вас игру. Бесплатно. И я буду драться за своих людей.
Кабан очухивает Яшу, тот мотает головой, оглушенный. Жив. Этого мне довольно.
- Передайте его пацанам, пусть собираются и сваливают отсюда.
Уходим, оставив в Пеларгире моральные руины. Хромаю. Бешенство не делает из тебя супер героя, но, безусловно, нагоняет литры энергии в кровь.
В лагере Мира приматывает лейкопластырем сломанный палец к остальным.
Она уже сбегала в Пеларгир и поставила Яше диагноз:
- Перелом скулы и глазницы.
Мне плевать. С последствиями будем разгребаться позже. Я оглядываюсь. Среди тех, кто меня окружает я не вижу неодобрения.
- В следующий раз, когда захочешь кого-нибудь опиздюлить ногами, - отечески наставляет Икторн, - надевай нормальные ботинки».

Ностальгия по простоте:
http://telegra.ph/Vnimanie-rozysk-10-29

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Адреналин понемногу уходит в небо. Лежу в гамаке и перевариваю содеянное. Ко мне подходит незнакомый парень.
- Привет, я по поводу Яши.
- Ну, - сажусь и обостряюсь.
- За что его избили?
- Девушку по лицу смазал.
- А кто его?
- Я.
- Ты ему даже встать не дал?
- Нет.
- Это вообще как?
- А как еще с мразями обращаться?
Парень молчит.
- Хорошо хоть вчера успели подраться, - говорит он. По глазам вижу, не понимает, как со мной разговаривать, что предъявлять. - Не зря ехали. А что теперь? Мы уедем сейчас.
- Угу.
- Это так не останется, - он говорит, а я слышу: «Высоко взлетел, больно падать будет». Я вспоминаю какие-то пафосные, киношные, но безумно уместные здесь слова:
- Пусть приходит, сам или с кем угодно, я любому поясню, кто он и что он.
Парень ушел.
За кадром происходили еще какие-то движения, мелькали тени по краю обзора. Яша пришел в себя настолько, что требовал разговора, реванша. Оскалившись, как волк, почуявший запах подранка, в Пеларгир наведался Кир. Вернулся, слизывая кровь с клыков, сытый, пояснивший и постановивший. Команда Яши собралась и уехала. Никто их не провожал, дорогу с полигона нашли сами.

«Неправ, неправ», - билось в голове, но неубедительно, темный океан ненависти к уродам уже закипел во мне. Тьма строем шла на плотину, которая наросла во мне коростой за годы интеллигентной, воспитанной жизни. Тьма двигалась молча, топила визгливую робость, держала под водой, пока та не задохлась, хватала привычные способы бежать с поля боя и крушила им хребты об колено. Тьма не болтала - показывала, как надо.

Приходили люди, прослышав о бойне, и все ободряли меня. Алишер бранил за кривое мае-гири: «Конечно, сломал! Кто так бьет?! Или подъёмом, или подушечками. Носок на себя тянуть надо». И выходило, будто я все сделал, как надо. Неправильно, но верно. Не царь, но полководец».

Весной 2005 я впервые пришел на Грелку играть, а не подсматривать украдкой за финалистами из топ-10. Не прошел даже во второй тур, но рассказ сохранил, шизо-сюр-НФ про роботов и людей:
http://telegra.ph/Gustota-10-31

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Днем раздался звонок с незнакомого номера. Не ведая дурного, ответил.
- Вы Юрий? - этот вопрос стал мне надоедать.
- Все верно.
- Это мама Виталика, - голос женщины звучал сдавлено, но строго, сила поперла на меня из трубки, но я прижал гадине хвост и каблуком раздавил череп.
- Чем могу помочь?
- Он в больнице. Он из-за вас в больнице. Вы его избили. Вы его в плен взяли!
- Чего вы от меня хотите?
- Мы хотим встретиться, прежде, чем писать заявление.
«Курва!» - если бы я мог оборачиваться метеоритным дождем или чумой, ничто не спасло бы сейчас Михайловск, но власть моя так далеко не распространялась.
- Хорошо, - днем меня ждал мэр и его зам, решали про день города, будь он неладен. - Я в два дня буду в администрации.
- Мы подойдем, - и гудки оскопили меня по-живому. Опять накатил страх. Что будет? Почему я отвечаю за этого долбоклюя?!
Хромая, я вломил до Умбара, молотобоец Петя все еще тусил ногу у меня на игре. Надо было вынести его за скобки.
Пекло немилосердно, днем война прекращалась, парни в стегачах и доспехах кипели заживо.
Умбар стоял, огороженный полукилометром алой подкладочной ткани. Грубая реальность Ассоль. Хотя вряд ли юная дева могла мечтать о жизни тут, не справлялись сами пираты.

Умбар бухал.
Роскошество сего действа сложно передать словами, кругом лежали, обнимались, бурчали, пели и слонялись тела и стати. Уралмашевский титан Вульф глотками пил водку из стакана. Локки спал, спрятав лицо под треуголкой. Братва бродила, как хмель. В тени, почти у самой хозяйственной зоны, из земли торчала голова.
- Так, - настроения шутить не было ни на грамм. - Это что за дерьмо?
- Это Фауст, - не особо отвлеклись на меня гопо-пираты.
- Какого хрена он закопан в землю?!
- Заебал.
Гениально слово. Емкостью трех мегатонн смыслов.
Фауст утомил братву, и та, многоголовая гидра, закопала его в землю. Остынь, дружок. Фауст не выглядел стремно. Набуханный в рога, он витал не здесь.
- Где Петя? - мы вышли на очную с человеком-горой, и тот вновь напел мне немудрящий куплет: обидели девчонок, ударил раз, ударил два, они упали, хлипкие такие. Ударил три - напомнил я. Ну - пожал пудовыми плечами Петя. Ногой по лежачему. Ну.
- с полигона тебе надо валить, - решил я, - собирайся и отчаливай.
- Нееее, - насупился Петя, - я драться приехал, как братва без меня?
От моего мысленного стона разошлись тектонические плиты, и мы всем табором, пиратами и эльфами, гопотекой и петлардой, всеми восьмьюстами игроками Хоббитских Игрищ 2010, а также полным населением города Михайловск, ухнули в ад и повисли, распоротые, вопящие на ржавом шевелящемся железе. Мы с блатным Серегой висели поодаль, только у меня была пика в руках, а у него нет. Я протыкал его насквозь и смотрел, как чадит адское пламя на просвет».

Вот они - славные Умбара мореходы, гопо-убивцы и ниньдзя пиваса и водки

“Призраки Осени»:
(Фрагмент)

«С утра бутылка опустел на треть.
- Удобно? – слегка растягивая гласные, спросила девушка. В последние годы ее лицо утратило любые эмоции. Стало пустой страницей. Волосы, чтобы те не мешали, Аманда закалывала в высокую башню, которая возвышалась над ней, как некий знак ее особого статуса, отличности от прочих живых существ.
- Ты разговариваешь со мной, как с собакой! – схватил ее за руку отчим. – И с цветами!
Билл мечтал сделать ей больно. Ему казалось, что вместе со своей болью, она заберет частичку его. Аманда равнодушно смотрела, как белеют от натуги его пальцы. Билл тяжело дышал. Повязка на груди расцвела алым. Кровь, похожая на бабочку.
- Я разговариваю с тобой, как с Богом, - внезапно поделилась последняя из рода. - Но не тем добрым, всепрощающим существом, который пришел платить за чужие грехи своей смертью, а мстительным, коварным стариком из Ветхого Завета.
Билл открыл рот и дышал часто-часто. Аманда торопилась, точно слова могли утратить силу и излиться, покинуть ее навеки:
- Каждое утро я просыпаюсь и жду, когда ты начнешь спрашивать и карать мздоимцев и лжецов, прелюбодеев и убийц. И ты спрашиваешь, спору нет. Только я жду, что ты начнешь с себя!
- Я многое повидал, - посыпались хриплые оправдания, - ты не можешь обвинять меня…
- Не могу, - кивнула Аманда.
- Я… я… я был добр к тебе…
- Волк, убивающий хромого оленя, тоже добр. Больным в лесу не место.
- Хочешь отомстить? – осенило Билла. Сейчас, когда он так слаб, падчерица, наконец-то отыграется на нем. Ударит? Выбьет зубы? Попытается задушить? Лицо Билла прорезала улыбка. Он понял ее, да!

Аманда проверила его повязки, коснулась лба, подоткнула одеяло и, наклонившись к самому уху, бесцветно зашептала, точно читала рецепт лекарства:
- Никакого старого Бога нет. Умер. Или оставил царство небесное на сына. Месть никогда больше не будет сладкой. Пришло время милосердия. Смирись, как смирилась я. Мир принадлежит сопливому, прячущему глаза Богу. Он отложит все решения до Страшного Суда. Да и там, боюсь, спихнет все самое сложное на папашу.
- Не богохульствуй! – хрипел Билл и драл ногтями ее запястья. Аманда не убирала рук и смотрела равнодушно, как на коже появляются длинные кровавые полосы.
- Ты был ветхозаветным старцем для меня. Ты мог казнить плохих людей.
- Я так и делал!
- В казни Бог начинает с себя».

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«И все это время шла игра, безостановочно подбрасывая в топку ада лопаты угля: безобразно ссорились мои друзья, оказавшись по разные стороны от Осгилиата: Гондор и Мордор поставили выдуманную, толкиеновскую вражду на пожизневые рельсы и помчали навстречу друг другу дикие бронепоезда упреков, обид и претензий. Делали они это, разумеется, в мастерском лагере. Как шутил Ядовитый: «Мы подыгрывали каждой стороне ровно в два раза больше, чем противоположной». Флером, дымкой развлечений на наши головы сыпались травмы, истерики и необходимость участия в дне города Михайловска. Игру выносили на себе мастера, как раненого с поля боя, штопали ее собой, лоскутное одеяло, набранные по объявлениям, перетасованные с самым соком моего сердца, мои мастера, обе мои женские руки, два крыла: Саша и Валя, парни, что сами взялись рулить боевку, с ней творился форменных швах, дрались неистово, разбивались о противника всерьез и столь же искренне ненавидели вчерашних друзей. Сил и времени по-настоящему погружаться в игру не было, я бесконечно танковал: отбивал подачи, следил, чтобы мастерскую группу не окатило дерьмом, оберегал, обнимал, хвалил. Мерещилось, что я парю над Михайловским водохранилищем на черном виверне, в руках у меня пулемет, я отстреливаю проблемы, какие пропускаю, догоняю и расшибаю молотом, под мной вдоль берега тащится группа бурлаков со стертыми в кровь плечами, солью на губах, но прут, упрямо переставляют ноги - моя мастерская группа. На постромках за ними идет баржа, восемьсот рыл, лиц, ликов, обликов и значений, добрых ролевиков и мерзкой тусовой отрыжки, они пьют, поют, трубят, тошнят за борт, сношаются, говорят речи высоким слогом, коронуются, бесподобно играют, ужасающе играют, не играют. Но баржа встанет, если упадут бурлаки. А они упадут, если не справлюсь я. Поэтому я стоял».

«Призраки осени»:
(Фрагмент)

«Два дня мужчины от десяти до шестидесяти лет по очереди копали могилы. Мы делали это молча. Даже дети не нарушали траура криком. Не в каждую семью пришла смерть, но пережить резню и остаться после нее человеком – совсем разные игры. Шли дожди. Могилы казались скорее лужами, чем дырами в земле. Я сидел возле четырех размытых холмиков и жалел, что не лежу в пятом. Одежда промокла насквозь. Куртка легла на плечи тяжелым грузом. Я не сразу сообразил, что это ладони прижимают меня к земле. «Ты – последний из рода?» - спросил человек из-за спины. Я не хотел отвечать, но кивнул. «Чего больше хочешь, отомстить или умереть?» «Умереть», - всхлипнул я, хотя отец нипочем не оценил бы таких слов и не позволил матери меня жалеть. «Значит, стоит свернуть тебе шею, а орудие мести отдать другому человеку?» Я хотел обернуться, но руки держали крепко. «Отвечай,»- он не повышал голоса, но я понял, что решающий миг настал. Нет – помотал я головой. «Думаешь, Иисусу нравился крест или гвозди?!» Я подумал, кто-то послал за священником, и тот приехал из города со своими нравоучениями. «Нет, Иисус боялся, но иначе было нельзя». Я не понимал, к чему он клонит. «Вот», - рука убралась с плеча и тут уже уронила мне на колени склизскую мерзость размером с небольшую тыкву. Дрянь шевелила лапками, и когда я осмелился взять ее в руки, оказалась человеческим черепом. С воплем я отшвырнул его от себя. Он упал на дорогу, размешанную сотней ног, и начал тонуть в грязи. Рука отвесила мне оплеуху, от которой зазвенело в ушах. Забыл, во что был одет в тот день, и какого цвета у матери глаза, но этот звон слышу, как сейчас. «Подбери!» - прорычал человек, и я не посмел ослушаться. Мокрая земля забила пустые глазницы черепа. Он не дышал, в том не было никакой нужды. Но его щупальца двигались. «Я отдам тебе все, что осталось», - мужчина предстал перед моими глазами. Я был разочарован. Невысокий, остроносый, от меня не укрылась его болезненная худоба и горб. Длинные волосы лежали по плечам вдовьим покрывалом. У ног незнакомца ерзала котомка. Внутри перекатывались и кряхтели какие-то животные. «Здесь дюжина», - продолжил он, не спуская с меня глаз. Я заметил, что он странно произносит слова, будто не хочет широко открывать рот. «Зачем они мне?» - я догадался, что прячется внутри мешка. «Это твоя месть. Выкопаешь гробы, достанешь оттуда тела. Я научу тебя оживлять мертвых». «Я не смогу! – запаниковал я. – Может быть, кто-то другой?! Мне всего пятнадцать!!!» «Ты – последний из рода?» – терпеливо повторил мужчина, его рот раскрылся шире обычного, и я увидел – вместо зубов из десен торчало кривое железо. Да – кивнул я. «Месть или смерть?!» - надвинулся горбун, я оступился и сел прямо в лужу. «Месть», - пролепетал я, чувствуя, как грязь течет мне в сапоги. «Каждый сам воскрешает своих мертвецов», – сказал он и отошел в сторону».

Очередной всплеск импровизации:

Один мой друг всерьёз рассказывал, как в юности обворовывал девочек: тащил из кармана кошелёк, а потом вёл в кафе и угощал там на их же деньги.
А я подумал, тю, суета. Хорошо, если б не в кафе вёл, а домой.
Покупал пельмени, чай Принцессу Нури и пачку Lifestyles.
Откушав пельмешей с несладким чаем, приводил свою избранницу в комнату родителей.
Раскладывал диван, предварительно согнавши кошку.
И тут звонили в дверь
А у тебя уже распакован презик
И ты дико страдаешь
Резинки дорогие
Пежиться в «Гусарских» тебе честь и стиль не позволяют
Ты идёшь открывать.
Девушка стыдливо, как в халат или плед, пеленается в серую шерстяную шаль. Тебя ей накрывали в детстве, когда нужно было дышать над картошкой или паром.
У двери спрашиваешь, тебе кажется, что грозно, но, на самом деле, пискляво:
- Кто?
Тебя сносит ответом:
- Милиция, открывай!
Как есть в трусах и тапках, суетишься, замок заело, дергаешь ручку, наваливаешься на дверь
- Ты там серишь что ли? - орет грубиян и дубасит в дверь. Распахиваешь. Их трое: два милиционера и собака. Она шумно дышит, с пасти свисают сосульки слюны.
- Где? - рявкает мент и, отодвигая тебя плечом, вторгается в дом. За ним следом сочится второй, собака вытирает слюни о твою голую ногу, утыкает нос в пах и придирчиво инспектирует там. Второй мент дергает ее за поводок.
Из спальни родителей ты слышишь диалог:
- Чего съёжилась?! Ты что ли?! Где жертва?!
- Какая жертва? - лепечешь. - У нас все в порядке.
- Жопа твоя не в порядке, - рычит мент. - Ты ее насиловал?!
- ЧТОООО?! - хором всхлипываете вы. Собака с головой зарывается под плед, хвост ее выражает радость и мотается мохнатым флагом. Девчонка ревет.
- На пол, сука! - орут менты, укладывают тебя мордой в линолеум, браслеты дико холодные, явно с мороза.
И тут из подъезда раздается старушечий крик:
- Убиваааааают! Насииииииилуют!
Менты переглядываются.
Тебя тошнит пельменями со вкусом Принцессы Нури