Весной 2005 я впервые пришел на Грелку играть, а не подсматривать украдкой за финалистами из топ-10. Не прошел даже во второй тур, но рассказ сохранил, шизо-сюр-НФ про роботов и людей:
http://telegra.ph/Gustota-10-31
http://telegra.ph/Gustota-10-31
Telegraph
Густота
Патроны лезли в обойму неохотно, словно чувствовали неизбежное. Их маслянистые, новорожденные головки обещали скорый конец. Но его еще нужно было дождаться. Он был нетерпелив и взволнован: рваные, порывистые движения, бессмысленные рывки из стороны в сторону…
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Днем раздался звонок с незнакомого номера. Не ведая дурного, ответил.
- Вы Юрий? - этот вопрос стал мне надоедать.
- Все верно.
- Это мама Виталика, - голос женщины звучал сдавлено, но строго, сила поперла на меня из трубки, но я прижал гадине хвост и каблуком раздавил череп.
- Чем могу помочь?
- Он в больнице. Он из-за вас в больнице. Вы его избили. Вы его в плен взяли!
- Чего вы от меня хотите?
- Мы хотим встретиться, прежде, чем писать заявление.
«Курва!» - если бы я мог оборачиваться метеоритным дождем или чумой, ничто не спасло бы сейчас Михайловск, но власть моя так далеко не распространялась.
- Хорошо, - днем меня ждал мэр и его зам, решали про день города, будь он неладен. - Я в два дня буду в администрации.
- Мы подойдем, - и гудки оскопили меня по-живому. Опять накатил страх. Что будет? Почему я отвечаю за этого долбоклюя?!
Хромая, я вломил до Умбара, молотобоец Петя все еще тусил ногу у меня на игре. Надо было вынести его за скобки.
Пекло немилосердно, днем война прекращалась, парни в стегачах и доспехах кипели заживо.
Умбар стоял, огороженный полукилометром алой подкладочной ткани. Грубая реальность Ассоль. Хотя вряд ли юная дева могла мечтать о жизни тут, не справлялись сами пираты.
Умбар бухал.
Роскошество сего действа сложно передать словами, кругом лежали, обнимались, бурчали, пели и слонялись тела и стати. Уралмашевский титан Вульф глотками пил водку из стакана. Локки спал, спрятав лицо под треуголкой. Братва бродила, как хмель. В тени, почти у самой хозяйственной зоны, из земли торчала голова.
- Так, - настроения шутить не было ни на грамм. - Это что за дерьмо?
- Это Фауст, - не особо отвлеклись на меня гопо-пираты.
- Какого хрена он закопан в землю?!
- Заебал.
Гениально слово. Емкостью трех мегатонн смыслов.
Фауст утомил братву, и та, многоголовая гидра, закопала его в землю. Остынь, дружок. Фауст не выглядел стремно. Набуханный в рога, он витал не здесь.
- Где Петя? - мы вышли на очную с человеком-горой, и тот вновь напел мне немудрящий куплет: обидели девчонок, ударил раз, ударил два, они упали, хлипкие такие. Ударил три - напомнил я. Ну - пожал пудовыми плечами Петя. Ногой по лежачему. Ну.
- с полигона тебе надо валить, - решил я, - собирайся и отчаливай.
- Нееее, - насупился Петя, - я драться приехал, как братва без меня?
От моего мысленного стона разошлись тектонические плиты, и мы всем табором, пиратами и эльфами, гопотекой и петлардой, всеми восьмьюстами игроками Хоббитских Игрищ 2010, а также полным населением города Михайловск, ухнули в ад и повисли, распоротые, вопящие на ржавом шевелящемся железе. Мы с блатным Серегой висели поодаль, только у меня была пика в руках, а у него нет. Я протыкал его насквозь и смотрел, как чадит адское пламя на просвет».
(Фрагмент)
«Днем раздался звонок с незнакомого номера. Не ведая дурного, ответил.
- Вы Юрий? - этот вопрос стал мне надоедать.
- Все верно.
- Это мама Виталика, - голос женщины звучал сдавлено, но строго, сила поперла на меня из трубки, но я прижал гадине хвост и каблуком раздавил череп.
- Чем могу помочь?
- Он в больнице. Он из-за вас в больнице. Вы его избили. Вы его в плен взяли!
- Чего вы от меня хотите?
- Мы хотим встретиться, прежде, чем писать заявление.
«Курва!» - если бы я мог оборачиваться метеоритным дождем или чумой, ничто не спасло бы сейчас Михайловск, но власть моя так далеко не распространялась.
- Хорошо, - днем меня ждал мэр и его зам, решали про день города, будь он неладен. - Я в два дня буду в администрации.
- Мы подойдем, - и гудки оскопили меня по-живому. Опять накатил страх. Что будет? Почему я отвечаю за этого долбоклюя?!
Хромая, я вломил до Умбара, молотобоец Петя все еще тусил ногу у меня на игре. Надо было вынести его за скобки.
Пекло немилосердно, днем война прекращалась, парни в стегачах и доспехах кипели заживо.
Умбар стоял, огороженный полукилометром алой подкладочной ткани. Грубая реальность Ассоль. Хотя вряд ли юная дева могла мечтать о жизни тут, не справлялись сами пираты.
Умбар бухал.
Роскошество сего действа сложно передать словами, кругом лежали, обнимались, бурчали, пели и слонялись тела и стати. Уралмашевский титан Вульф глотками пил водку из стакана. Локки спал, спрятав лицо под треуголкой. Братва бродила, как хмель. В тени, почти у самой хозяйственной зоны, из земли торчала голова.
- Так, - настроения шутить не было ни на грамм. - Это что за дерьмо?
- Это Фауст, - не особо отвлеклись на меня гопо-пираты.
- Какого хрена он закопан в землю?!
- Заебал.
Гениально слово. Емкостью трех мегатонн смыслов.
Фауст утомил братву, и та, многоголовая гидра, закопала его в землю. Остынь, дружок. Фауст не выглядел стремно. Набуханный в рога, он витал не здесь.
- Где Петя? - мы вышли на очную с человеком-горой, и тот вновь напел мне немудрящий куплет: обидели девчонок, ударил раз, ударил два, они упали, хлипкие такие. Ударил три - напомнил я. Ну - пожал пудовыми плечами Петя. Ногой по лежачему. Ну.
- с полигона тебе надо валить, - решил я, - собирайся и отчаливай.
- Нееее, - насупился Петя, - я драться приехал, как братва без меня?
От моего мысленного стона разошлись тектонические плиты, и мы всем табором, пиратами и эльфами, гопотекой и петлардой, всеми восьмьюстами игроками Хоббитских Игрищ 2010, а также полным населением города Михайловск, ухнули в ад и повисли, распоротые, вопящие на ржавом шевелящемся железе. Мы с блатным Серегой висели поодаль, только у меня была пика в руках, а у него нет. Я протыкал его насквозь и смотрел, как чадит адское пламя на просвет».
“Призраки Осени»:
(Фрагмент)
«С утра бутылка опустел на треть.
- Удобно? – слегка растягивая гласные, спросила девушка. В последние годы ее лицо утратило любые эмоции. Стало пустой страницей. Волосы, чтобы те не мешали, Аманда закалывала в высокую башню, которая возвышалась над ней, как некий знак ее особого статуса, отличности от прочих живых существ.
- Ты разговариваешь со мной, как с собакой! – схватил ее за руку отчим. – И с цветами!
Билл мечтал сделать ей больно. Ему казалось, что вместе со своей болью, она заберет частичку его. Аманда равнодушно смотрела, как белеют от натуги его пальцы. Билл тяжело дышал. Повязка на груди расцвела алым. Кровь, похожая на бабочку.
- Я разговариваю с тобой, как с Богом, - внезапно поделилась последняя из рода. - Но не тем добрым, всепрощающим существом, который пришел платить за чужие грехи своей смертью, а мстительным, коварным стариком из Ветхого Завета.
Билл открыл рот и дышал часто-часто. Аманда торопилась, точно слова могли утратить силу и излиться, покинуть ее навеки:
- Каждое утро я просыпаюсь и жду, когда ты начнешь спрашивать и карать мздоимцев и лжецов, прелюбодеев и убийц. И ты спрашиваешь, спору нет. Только я жду, что ты начнешь с себя!
- Я многое повидал, - посыпались хриплые оправдания, - ты не можешь обвинять меня…
- Не могу, - кивнула Аманда.
- Я… я… я был добр к тебе…
- Волк, убивающий хромого оленя, тоже добр. Больным в лесу не место.
- Хочешь отомстить? – осенило Билла. Сейчас, когда он так слаб, падчерица, наконец-то отыграется на нем. Ударит? Выбьет зубы? Попытается задушить? Лицо Билла прорезала улыбка. Он понял ее, да!
Аманда проверила его повязки, коснулась лба, подоткнула одеяло и, наклонившись к самому уху, бесцветно зашептала, точно читала рецепт лекарства:
- Никакого старого Бога нет. Умер. Или оставил царство небесное на сына. Месть никогда больше не будет сладкой. Пришло время милосердия. Смирись, как смирилась я. Мир принадлежит сопливому, прячущему глаза Богу. Он отложит все решения до Страшного Суда. Да и там, боюсь, спихнет все самое сложное на папашу.
- Не богохульствуй! – хрипел Билл и драл ногтями ее запястья. Аманда не убирала рук и смотрела равнодушно, как на коже появляются длинные кровавые полосы.
- Ты был ветхозаветным старцем для меня. Ты мог казнить плохих людей.
- Я так и делал!
- В казни Бог начинает с себя».
(Фрагмент)
«С утра бутылка опустел на треть.
- Удобно? – слегка растягивая гласные, спросила девушка. В последние годы ее лицо утратило любые эмоции. Стало пустой страницей. Волосы, чтобы те не мешали, Аманда закалывала в высокую башню, которая возвышалась над ней, как некий знак ее особого статуса, отличности от прочих живых существ.
- Ты разговариваешь со мной, как с собакой! – схватил ее за руку отчим. – И с цветами!
Билл мечтал сделать ей больно. Ему казалось, что вместе со своей болью, она заберет частичку его. Аманда равнодушно смотрела, как белеют от натуги его пальцы. Билл тяжело дышал. Повязка на груди расцвела алым. Кровь, похожая на бабочку.
- Я разговариваю с тобой, как с Богом, - внезапно поделилась последняя из рода. - Но не тем добрым, всепрощающим существом, который пришел платить за чужие грехи своей смертью, а мстительным, коварным стариком из Ветхого Завета.
Билл открыл рот и дышал часто-часто. Аманда торопилась, точно слова могли утратить силу и излиться, покинуть ее навеки:
- Каждое утро я просыпаюсь и жду, когда ты начнешь спрашивать и карать мздоимцев и лжецов, прелюбодеев и убийц. И ты спрашиваешь, спору нет. Только я жду, что ты начнешь с себя!
- Я многое повидал, - посыпались хриплые оправдания, - ты не можешь обвинять меня…
- Не могу, - кивнула Аманда.
- Я… я… я был добр к тебе…
- Волк, убивающий хромого оленя, тоже добр. Больным в лесу не место.
- Хочешь отомстить? – осенило Билла. Сейчас, когда он так слаб, падчерица, наконец-то отыграется на нем. Ударит? Выбьет зубы? Попытается задушить? Лицо Билла прорезала улыбка. Он понял ее, да!
Аманда проверила его повязки, коснулась лба, подоткнула одеяло и, наклонившись к самому уху, бесцветно зашептала, точно читала рецепт лекарства:
- Никакого старого Бога нет. Умер. Или оставил царство небесное на сына. Месть никогда больше не будет сладкой. Пришло время милосердия. Смирись, как смирилась я. Мир принадлежит сопливому, прячущему глаза Богу. Он отложит все решения до Страшного Суда. Да и там, боюсь, спихнет все самое сложное на папашу.
- Не богохульствуй! – хрипел Билл и драл ногтями ее запястья. Аманда не убирала рук и смотрела равнодушно, как на коже появляются длинные кровавые полосы.
- Ты был ветхозаветным старцем для меня. Ты мог казнить плохих людей.
- Я так и делал!
- В казни Бог начинает с себя».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«И все это время шла игра, безостановочно подбрасывая в топку ада лопаты угля: безобразно ссорились мои друзья, оказавшись по разные стороны от Осгилиата: Гондор и Мордор поставили выдуманную, толкиеновскую вражду на пожизневые рельсы и помчали навстречу друг другу дикие бронепоезда упреков, обид и претензий. Делали они это, разумеется, в мастерском лагере. Как шутил Ядовитый: «Мы подыгрывали каждой стороне ровно в два раза больше, чем противоположной». Флером, дымкой развлечений на наши головы сыпались травмы, истерики и необходимость участия в дне города Михайловска. Игру выносили на себе мастера, как раненого с поля боя, штопали ее собой, лоскутное одеяло, набранные по объявлениям, перетасованные с самым соком моего сердца, мои мастера, обе мои женские руки, два крыла: Саша и Валя, парни, что сами взялись рулить боевку, с ней творился форменных швах, дрались неистово, разбивались о противника всерьез и столь же искренне ненавидели вчерашних друзей. Сил и времени по-настоящему погружаться в игру не было, я бесконечно танковал: отбивал подачи, следил, чтобы мастерскую группу не окатило дерьмом, оберегал, обнимал, хвалил. Мерещилось, что я парю над Михайловским водохранилищем на черном виверне, в руках у меня пулемет, я отстреливаю проблемы, какие пропускаю, догоняю и расшибаю молотом, под мной вдоль берега тащится группа бурлаков со стертыми в кровь плечами, солью на губах, но прут, упрямо переставляют ноги - моя мастерская группа. На постромках за ними идет баржа, восемьсот рыл, лиц, ликов, обликов и значений, добрых ролевиков и мерзкой тусовой отрыжки, они пьют, поют, трубят, тошнят за борт, сношаются, говорят речи высоким слогом, коронуются, бесподобно играют, ужасающе играют, не играют. Но баржа встанет, если упадут бурлаки. А они упадут, если не справлюсь я. Поэтому я стоял».
(Фрагмент)
«И все это время шла игра, безостановочно подбрасывая в топку ада лопаты угля: безобразно ссорились мои друзья, оказавшись по разные стороны от Осгилиата: Гондор и Мордор поставили выдуманную, толкиеновскую вражду на пожизневые рельсы и помчали навстречу друг другу дикие бронепоезда упреков, обид и претензий. Делали они это, разумеется, в мастерском лагере. Как шутил Ядовитый: «Мы подыгрывали каждой стороне ровно в два раза больше, чем противоположной». Флером, дымкой развлечений на наши головы сыпались травмы, истерики и необходимость участия в дне города Михайловска. Игру выносили на себе мастера, как раненого с поля боя, штопали ее собой, лоскутное одеяло, набранные по объявлениям, перетасованные с самым соком моего сердца, мои мастера, обе мои женские руки, два крыла: Саша и Валя, парни, что сами взялись рулить боевку, с ней творился форменных швах, дрались неистово, разбивались о противника всерьез и столь же искренне ненавидели вчерашних друзей. Сил и времени по-настоящему погружаться в игру не было, я бесконечно танковал: отбивал подачи, следил, чтобы мастерскую группу не окатило дерьмом, оберегал, обнимал, хвалил. Мерещилось, что я парю над Михайловским водохранилищем на черном виверне, в руках у меня пулемет, я отстреливаю проблемы, какие пропускаю, догоняю и расшибаю молотом, под мной вдоль берега тащится группа бурлаков со стертыми в кровь плечами, солью на губах, но прут, упрямо переставляют ноги - моя мастерская группа. На постромках за ними идет баржа, восемьсот рыл, лиц, ликов, обликов и значений, добрых ролевиков и мерзкой тусовой отрыжки, они пьют, поют, трубят, тошнят за борт, сношаются, говорят речи высоким слогом, коронуются, бесподобно играют, ужасающе играют, не играют. Но баржа встанет, если упадут бурлаки. А они упадут, если не справлюсь я. Поэтому я стоял».
«Призраки осени»:
(Фрагмент)
«Два дня мужчины от десяти до шестидесяти лет по очереди копали могилы. Мы делали это молча. Даже дети не нарушали траура криком. Не в каждую семью пришла смерть, но пережить резню и остаться после нее человеком – совсем разные игры. Шли дожди. Могилы казались скорее лужами, чем дырами в земле. Я сидел возле четырех размытых холмиков и жалел, что не лежу в пятом. Одежда промокла насквозь. Куртка легла на плечи тяжелым грузом. Я не сразу сообразил, что это ладони прижимают меня к земле. «Ты – последний из рода?» - спросил человек из-за спины. Я не хотел отвечать, но кивнул. «Чего больше хочешь, отомстить или умереть?» «Умереть», - всхлипнул я, хотя отец нипочем не оценил бы таких слов и не позволил матери меня жалеть. «Значит, стоит свернуть тебе шею, а орудие мести отдать другому человеку?» Я хотел обернуться, но руки держали крепко. «Отвечай,»- он не повышал голоса, но я понял, что решающий миг настал. Нет – помотал я головой. «Думаешь, Иисусу нравился крест или гвозди?!» Я подумал, кто-то послал за священником, и тот приехал из города со своими нравоучениями. «Нет, Иисус боялся, но иначе было нельзя». Я не понимал, к чему он клонит. «Вот», - рука убралась с плеча и тут уже уронила мне на колени склизскую мерзость размером с небольшую тыкву. Дрянь шевелила лапками, и когда я осмелился взять ее в руки, оказалась человеческим черепом. С воплем я отшвырнул его от себя. Он упал на дорогу, размешанную сотней ног, и начал тонуть в грязи. Рука отвесила мне оплеуху, от которой зазвенело в ушах. Забыл, во что был одет в тот день, и какого цвета у матери глаза, но этот звон слышу, как сейчас. «Подбери!» - прорычал человек, и я не посмел ослушаться. Мокрая земля забила пустые глазницы черепа. Он не дышал, в том не было никакой нужды. Но его щупальца двигались. «Я отдам тебе все, что осталось», - мужчина предстал перед моими глазами. Я был разочарован. Невысокий, остроносый, от меня не укрылась его болезненная худоба и горб. Длинные волосы лежали по плечам вдовьим покрывалом. У ног незнакомца ерзала котомка. Внутри перекатывались и кряхтели какие-то животные. «Здесь дюжина», - продолжил он, не спуская с меня глаз. Я заметил, что он странно произносит слова, будто не хочет широко открывать рот. «Зачем они мне?» - я догадался, что прячется внутри мешка. «Это твоя месть. Выкопаешь гробы, достанешь оттуда тела. Я научу тебя оживлять мертвых». «Я не смогу! – запаниковал я. – Может быть, кто-то другой?! Мне всего пятнадцать!!!» «Ты – последний из рода?» – терпеливо повторил мужчина, его рот раскрылся шире обычного, и я увидел – вместо зубов из десен торчало кривое железо. Да – кивнул я. «Месть или смерть?!» - надвинулся горбун, я оступился и сел прямо в лужу. «Месть», - пролепетал я, чувствуя, как грязь течет мне в сапоги. «Каждый сам воскрешает своих мертвецов», – сказал он и отошел в сторону».
(Фрагмент)
«Два дня мужчины от десяти до шестидесяти лет по очереди копали могилы. Мы делали это молча. Даже дети не нарушали траура криком. Не в каждую семью пришла смерть, но пережить резню и остаться после нее человеком – совсем разные игры. Шли дожди. Могилы казались скорее лужами, чем дырами в земле. Я сидел возле четырех размытых холмиков и жалел, что не лежу в пятом. Одежда промокла насквозь. Куртка легла на плечи тяжелым грузом. Я не сразу сообразил, что это ладони прижимают меня к земле. «Ты – последний из рода?» - спросил человек из-за спины. Я не хотел отвечать, но кивнул. «Чего больше хочешь, отомстить или умереть?» «Умереть», - всхлипнул я, хотя отец нипочем не оценил бы таких слов и не позволил матери меня жалеть. «Значит, стоит свернуть тебе шею, а орудие мести отдать другому человеку?» Я хотел обернуться, но руки держали крепко. «Отвечай,»- он не повышал голоса, но я понял, что решающий миг настал. Нет – помотал я головой. «Думаешь, Иисусу нравился крест или гвозди?!» Я подумал, кто-то послал за священником, и тот приехал из города со своими нравоучениями. «Нет, Иисус боялся, но иначе было нельзя». Я не понимал, к чему он клонит. «Вот», - рука убралась с плеча и тут уже уронила мне на колени склизскую мерзость размером с небольшую тыкву. Дрянь шевелила лапками, и когда я осмелился взять ее в руки, оказалась человеческим черепом. С воплем я отшвырнул его от себя. Он упал на дорогу, размешанную сотней ног, и начал тонуть в грязи. Рука отвесила мне оплеуху, от которой зазвенело в ушах. Забыл, во что был одет в тот день, и какого цвета у матери глаза, но этот звон слышу, как сейчас. «Подбери!» - прорычал человек, и я не посмел ослушаться. Мокрая земля забила пустые глазницы черепа. Он не дышал, в том не было никакой нужды. Но его щупальца двигались. «Я отдам тебе все, что осталось», - мужчина предстал перед моими глазами. Я был разочарован. Невысокий, остроносый, от меня не укрылась его болезненная худоба и горб. Длинные волосы лежали по плечам вдовьим покрывалом. У ног незнакомца ерзала котомка. Внутри перекатывались и кряхтели какие-то животные. «Здесь дюжина», - продолжил он, не спуская с меня глаз. Я заметил, что он странно произносит слова, будто не хочет широко открывать рот. «Зачем они мне?» - я догадался, что прячется внутри мешка. «Это твоя месть. Выкопаешь гробы, достанешь оттуда тела. Я научу тебя оживлять мертвых». «Я не смогу! – запаниковал я. – Может быть, кто-то другой?! Мне всего пятнадцать!!!» «Ты – последний из рода?» – терпеливо повторил мужчина, его рот раскрылся шире обычного, и я увидел – вместо зубов из десен торчало кривое железо. Да – кивнул я. «Месть или смерть?!» - надвинулся горбун, я оступился и сел прямо в лужу. «Месть», - пролепетал я, чувствуя, как грязь течет мне в сапоги. «Каждый сам воскрешает своих мертвецов», – сказал он и отошел в сторону».
Очередной всплеск импровизации:
Один мой друг всерьёз рассказывал, как в юности обворовывал девочек: тащил из кармана кошелёк, а потом вёл в кафе и угощал там на их же деньги.
А я подумал, тю, суета. Хорошо, если б не в кафе вёл, а домой.
Покупал пельмени, чай Принцессу Нури и пачку Lifestyles.
Откушав пельмешей с несладким чаем, приводил свою избранницу в комнату родителей.
Раскладывал диван, предварительно согнавши кошку.
И тут звонили в дверь
А у тебя уже распакован презик
И ты дико страдаешь
Резинки дорогие
Пежиться в «Гусарских» тебе честь и стиль не позволяют
Ты идёшь открывать.
Девушка стыдливо, как в халат или плед, пеленается в серую шерстяную шаль. Тебя ей накрывали в детстве, когда нужно было дышать над картошкой или паром.
У двери спрашиваешь, тебе кажется, что грозно, но, на самом деле, пискляво:
- Кто?
Тебя сносит ответом:
- Милиция, открывай!
Как есть в трусах и тапках, суетишься, замок заело, дергаешь ручку, наваливаешься на дверь
- Ты там серишь что ли? - орет грубиян и дубасит в дверь. Распахиваешь. Их трое: два милиционера и собака. Она шумно дышит, с пасти свисают сосульки слюны.
- Где? - рявкает мент и, отодвигая тебя плечом, вторгается в дом. За ним следом сочится второй, собака вытирает слюни о твою голую ногу, утыкает нос в пах и придирчиво инспектирует там. Второй мент дергает ее за поводок.
Из спальни родителей ты слышишь диалог:
- Чего съёжилась?! Ты что ли?! Где жертва?!
- Какая жертва? - лепечешь. - У нас все в порядке.
- Жопа твоя не в порядке, - рычит мент. - Ты ее насиловал?!
- ЧТОООО?! - хором всхлипываете вы. Собака с головой зарывается под плед, хвост ее выражает радость и мотается мохнатым флагом. Девчонка ревет.
- На пол, сука! - орут менты, укладывают тебя мордой в линолеум, браслеты дико холодные, явно с мороза.
И тут из подъезда раздается старушечий крик:
- Убиваааааают! Насииииииилуют!
Менты переглядываются.
Тебя тошнит пельменями со вкусом Принцессы Нури
Один мой друг всерьёз рассказывал, как в юности обворовывал девочек: тащил из кармана кошелёк, а потом вёл в кафе и угощал там на их же деньги.
А я подумал, тю, суета. Хорошо, если б не в кафе вёл, а домой.
Покупал пельмени, чай Принцессу Нури и пачку Lifestyles.
Откушав пельмешей с несладким чаем, приводил свою избранницу в комнату родителей.
Раскладывал диван, предварительно согнавши кошку.
И тут звонили в дверь
А у тебя уже распакован презик
И ты дико страдаешь
Резинки дорогие
Пежиться в «Гусарских» тебе честь и стиль не позволяют
Ты идёшь открывать.
Девушка стыдливо, как в халат или плед, пеленается в серую шерстяную шаль. Тебя ей накрывали в детстве, когда нужно было дышать над картошкой или паром.
У двери спрашиваешь, тебе кажется, что грозно, но, на самом деле, пискляво:
- Кто?
Тебя сносит ответом:
- Милиция, открывай!
Как есть в трусах и тапках, суетишься, замок заело, дергаешь ручку, наваливаешься на дверь
- Ты там серишь что ли? - орет грубиян и дубасит в дверь. Распахиваешь. Их трое: два милиционера и собака. Она шумно дышит, с пасти свисают сосульки слюны.
- Где? - рявкает мент и, отодвигая тебя плечом, вторгается в дом. За ним следом сочится второй, собака вытирает слюни о твою голую ногу, утыкает нос в пах и придирчиво инспектирует там. Второй мент дергает ее за поводок.
Из спальни родителей ты слышишь диалог:
- Чего съёжилась?! Ты что ли?! Где жертва?!
- Какая жертва? - лепечешь. - У нас все в порядке.
- Жопа твоя не в порядке, - рычит мент. - Ты ее насиловал?!
- ЧТОООО?! - хором всхлипываете вы. Собака с головой зарывается под плед, хвост ее выражает радость и мотается мохнатым флагом. Девчонка ревет.
- На пол, сука! - орут менты, укладывают тебя мордой в линолеум, браслеты дико холодные, явно с мороза.
И тут из подъезда раздается старушечий крик:
- Убиваааааают! Насииииииилуют!
Менты переглядываются.
Тебя тошнит пельменями со вкусом Принцессы Нури
«Пока горит свет»:
Спали, не разнуздав лошадей. Когда приходило время, вновь пускались в путь. Берегли последних слюдяных уродцев, как руку любимой мамочки, пускали взгляды пастись на звездном небе и плакали от несбывшихся желаний. У самой горы перекрестились украдкой, кто-то сотворил нечистую молитву, кто-то постно поджал губы, иные обмахнулись языческим жестом. В пуповине сплошного камня дремал холод. Лошади гремели копытами и тихо всхрапывали от тяжелого, как свинцовое грузило, страха. В тайной пещере сиял острый свет. Тени от него, плечистые и серебряные, крались по высокому мху и возбужденно тянули руки. Мох скрывал тела. Молча, обнажив узкие кинжалы лопат, каждый выкопал себе по телу. Кожа на лице дивных красавиц была мертвенно бледна. Ни строчки дыхания не доносилось из их уст. Не говоря ни слова и по-прежнему не глядя друг дружке в глаза, выбрались наружу, неся драгоценный груз на плечах. Под колкой укоризной звездных очей перекинули женщин через седла и от души вонзили шпоры в теплые конские бока. Неслись, бесноватые от стыда и страха, но счастливые. Мчались. На привал встали в лучах рассвета. Разбежались по кустам да овражкам. Утащили - каждый свою в сторонку. Беспокойно, в такт, задышали, вонзились, откатились, застонали, опали. В мерзлых, скукоженных женских телах затеплилось. В воздух поползла тонкая, бусина за бусиной, нитка дыхания. Гладили руки нареченных и ждали, пока в глазах очнется жизнь. В осиротевших могилах споро обживались оставленные уродцы из слюды.
Спали, не разнуздав лошадей. Когда приходило время, вновь пускались в путь. Берегли последних слюдяных уродцев, как руку любимой мамочки, пускали взгляды пастись на звездном небе и плакали от несбывшихся желаний. У самой горы перекрестились украдкой, кто-то сотворил нечистую молитву, кто-то постно поджал губы, иные обмахнулись языческим жестом. В пуповине сплошного камня дремал холод. Лошади гремели копытами и тихо всхрапывали от тяжелого, как свинцовое грузило, страха. В тайной пещере сиял острый свет. Тени от него, плечистые и серебряные, крались по высокому мху и возбужденно тянули руки. Мох скрывал тела. Молча, обнажив узкие кинжалы лопат, каждый выкопал себе по телу. Кожа на лице дивных красавиц была мертвенно бледна. Ни строчки дыхания не доносилось из их уст. Не говоря ни слова и по-прежнему не глядя друг дружке в глаза, выбрались наружу, неся драгоценный груз на плечах. Под колкой укоризной звездных очей перекинули женщин через седла и от души вонзили шпоры в теплые конские бока. Неслись, бесноватые от стыда и страха, но счастливые. Мчались. На привал встали в лучах рассвета. Разбежались по кустам да овражкам. Утащили - каждый свою в сторонку. Беспокойно, в такт, задышали, вонзились, откатились, застонали, опали. В мерзлых, скукоженных женских телах затеплилось. В воздух поползла тонкая, бусина за бусиной, нитка дыхания. Гладили руки нареченных и ждали, пока в глазах очнется жизнь. В осиротевших могилах споро обживались оставленные уродцы из слюды.
Пока большинство из вас ждет “Мужественность», я потрошу архивы и нахожу там странное. Все в этом тексте призрачно и нарочно, судите строго, выплевывайте далеко:
http://telegra.ph/Gigantskaya-akula-ubivayushchaya-razum-11-09
http://telegra.ph/Gigantskaya-akula-ubivayushchaya-razum-11-09
Telegraph
Гигантская акула убивающая разум
У самого берега в узком скальном разломе жила гигантская акула убивающая разум. Ага, прямо так, без запятой. Ей было ужасно тесно в трещине. Она застряла и никак не могла умереть или выплыть в открытый океан. Она задыхалась. Она плакала. Она злилась. Она…
🔥1
«Пока горит свет»:
«История любого мира изборождена печалью. Ею пропитан беспомощный камень у дороги и вороний крик, моровая язва и теплое лепетание новорожденного ребенка. Печаль неизбывна и стройна. Вот и труп у дороги печалится своему простому концу. Он был полон страстей, те переливались через край и, бурля, привели его на эту обочину. Ворон отбросил печаль и спустился поглядеть на блестящий смертью глаз. Печаль кормится его аппетитом. Наполняет печаль города, прорастает каменными цветами в пещерах, торит ходы в умах подмастерьев многобашенного города. А мертвец у обочины все столь же молчалив и покорен. Нет в нем уже прежней твердости. Разве что открытая клетка из грязных ребер приглашает птаху на постоянную квартиру. Печаль горбит мосты. Печаль туманит разум старух. Печаль пускает круги по воде. Мир грустит. Я следую поворотами его печали и вновь возвращаюсь на памятную обочину, к старинному приятелю мертвецу. Того давно уже след простыл. Теплые следы оставляет лишь живой человек. Но что это? Двое дюжих каторжников изловили пастора. Тот уже искусал все свои молитвы до смерти и покорился концу. Его закрыла печаль. Разбойники уносят труп с собою, но печаль остается. Мир смакует ее здесь, тянет, как густой мед, и рвет на себе душу. Зима наступает на полы плаща. У обочины новое тело. Девушка. В глазах – печаль и раскаяние. Первой досталось больше места, но второе углем оттеняет ее смертельную бледность. Дорога делает здесь погребальный крюк. У обочины – светлая, с ладно притесанными столбами, виселица. Печаль устроилась здесь надолго. И в душе каждого из тех, кто проходит мимо, открывается кусочек нового мира, и украдкой вползает внутрь воровка-печаль. Я в следующем веке. В глиняном обожженном омуте печали. Вокруг памятной обочины встал город. Там, где прежде лежал мой давнишний приятель, сутулится городская ратуша. Часы на ней отбивают пасмурный звон. На его зов отвлекаются дети тех, кто прежде терзал здесь пастора, упивался юной девушкой и вешал убийц. Душа горожанина – каменный цветок. В нем зреет печаль высшей пробы. Свинцовая и ледяная. Однажды… это колдовское слово, отделяющее одну сказку от другой… Однажды все дети обочины откроют печаль в своем сердце. Рука каждого найдет, что сжать покрепче: камень, серп либо другую руку. И печаль взорвется в них нестерпимой горячкой открытий, дороги, безумия. Пыльного, сухого, едкого. Печаль вскипит и даст твердый осадок. Горожане отправятся завоевывать мир, и душа каждого, пылающая, воинственная яма, будет кричать разным: любовью, смертью, стихами, осенними листьями, жаждой наживы. Все будет в них, и у всего будут простые имена. Вот только печали среди них не будет места».
«История любого мира изборождена печалью. Ею пропитан беспомощный камень у дороги и вороний крик, моровая язва и теплое лепетание новорожденного ребенка. Печаль неизбывна и стройна. Вот и труп у дороги печалится своему простому концу. Он был полон страстей, те переливались через край и, бурля, привели его на эту обочину. Ворон отбросил печаль и спустился поглядеть на блестящий смертью глаз. Печаль кормится его аппетитом. Наполняет печаль города, прорастает каменными цветами в пещерах, торит ходы в умах подмастерьев многобашенного города. А мертвец у обочины все столь же молчалив и покорен. Нет в нем уже прежней твердости. Разве что открытая клетка из грязных ребер приглашает птаху на постоянную квартиру. Печаль горбит мосты. Печаль туманит разум старух. Печаль пускает круги по воде. Мир грустит. Я следую поворотами его печали и вновь возвращаюсь на памятную обочину, к старинному приятелю мертвецу. Того давно уже след простыл. Теплые следы оставляет лишь живой человек. Но что это? Двое дюжих каторжников изловили пастора. Тот уже искусал все свои молитвы до смерти и покорился концу. Его закрыла печаль. Разбойники уносят труп с собою, но печаль остается. Мир смакует ее здесь, тянет, как густой мед, и рвет на себе душу. Зима наступает на полы плаща. У обочины новое тело. Девушка. В глазах – печаль и раскаяние. Первой досталось больше места, но второе углем оттеняет ее смертельную бледность. Дорога делает здесь погребальный крюк. У обочины – светлая, с ладно притесанными столбами, виселица. Печаль устроилась здесь надолго. И в душе каждого из тех, кто проходит мимо, открывается кусочек нового мира, и украдкой вползает внутрь воровка-печаль. Я в следующем веке. В глиняном обожженном омуте печали. Вокруг памятной обочины встал город. Там, где прежде лежал мой давнишний приятель, сутулится городская ратуша. Часы на ней отбивают пасмурный звон. На его зов отвлекаются дети тех, кто прежде терзал здесь пастора, упивался юной девушкой и вешал убийц. Душа горожанина – каменный цветок. В нем зреет печаль высшей пробы. Свинцовая и ледяная. Однажды… это колдовское слово, отделяющее одну сказку от другой… Однажды все дети обочины откроют печаль в своем сердце. Рука каждого найдет, что сжать покрепче: камень, серп либо другую руку. И печаль взорвется в них нестерпимой горячкой открытий, дороги, безумия. Пыльного, сухого, едкого. Печаль вскипит и даст твердый осадок. Горожане отправятся завоевывать мир, и душа каждого, пылающая, воинственная яма, будет кричать разным: любовью, смертью, стихами, осенними листьями, жаждой наживы. Все будет в них, и у всего будут простые имена. Вот только печали среди них не будет места».