“Призраки Осени»:
(Фрагмент)
«С утра бутылка опустел на треть.
- Удобно? – слегка растягивая гласные, спросила девушка. В последние годы ее лицо утратило любые эмоции. Стало пустой страницей. Волосы, чтобы те не мешали, Аманда закалывала в высокую башню, которая возвышалась над ней, как некий знак ее особого статуса, отличности от прочих живых существ.
- Ты разговариваешь со мной, как с собакой! – схватил ее за руку отчим. – И с цветами!
Билл мечтал сделать ей больно. Ему казалось, что вместе со своей болью, она заберет частичку его. Аманда равнодушно смотрела, как белеют от натуги его пальцы. Билл тяжело дышал. Повязка на груди расцвела алым. Кровь, похожая на бабочку.
- Я разговариваю с тобой, как с Богом, - внезапно поделилась последняя из рода. - Но не тем добрым, всепрощающим существом, который пришел платить за чужие грехи своей смертью, а мстительным, коварным стариком из Ветхого Завета.
Билл открыл рот и дышал часто-часто. Аманда торопилась, точно слова могли утратить силу и излиться, покинуть ее навеки:
- Каждое утро я просыпаюсь и жду, когда ты начнешь спрашивать и карать мздоимцев и лжецов, прелюбодеев и убийц. И ты спрашиваешь, спору нет. Только я жду, что ты начнешь с себя!
- Я многое повидал, - посыпались хриплые оправдания, - ты не можешь обвинять меня…
- Не могу, - кивнула Аманда.
- Я… я… я был добр к тебе…
- Волк, убивающий хромого оленя, тоже добр. Больным в лесу не место.
- Хочешь отомстить? – осенило Билла. Сейчас, когда он так слаб, падчерица, наконец-то отыграется на нем. Ударит? Выбьет зубы? Попытается задушить? Лицо Билла прорезала улыбка. Он понял ее, да!
Аманда проверила его повязки, коснулась лба, подоткнула одеяло и, наклонившись к самому уху, бесцветно зашептала, точно читала рецепт лекарства:
- Никакого старого Бога нет. Умер. Или оставил царство небесное на сына. Месть никогда больше не будет сладкой. Пришло время милосердия. Смирись, как смирилась я. Мир принадлежит сопливому, прячущему глаза Богу. Он отложит все решения до Страшного Суда. Да и там, боюсь, спихнет все самое сложное на папашу.
- Не богохульствуй! – хрипел Билл и драл ногтями ее запястья. Аманда не убирала рук и смотрела равнодушно, как на коже появляются длинные кровавые полосы.
- Ты был ветхозаветным старцем для меня. Ты мог казнить плохих людей.
- Я так и делал!
- В казни Бог начинает с себя».
(Фрагмент)
«С утра бутылка опустел на треть.
- Удобно? – слегка растягивая гласные, спросила девушка. В последние годы ее лицо утратило любые эмоции. Стало пустой страницей. Волосы, чтобы те не мешали, Аманда закалывала в высокую башню, которая возвышалась над ней, как некий знак ее особого статуса, отличности от прочих живых существ.
- Ты разговариваешь со мной, как с собакой! – схватил ее за руку отчим. – И с цветами!
Билл мечтал сделать ей больно. Ему казалось, что вместе со своей болью, она заберет частичку его. Аманда равнодушно смотрела, как белеют от натуги его пальцы. Билл тяжело дышал. Повязка на груди расцвела алым. Кровь, похожая на бабочку.
- Я разговариваю с тобой, как с Богом, - внезапно поделилась последняя из рода. - Но не тем добрым, всепрощающим существом, который пришел платить за чужие грехи своей смертью, а мстительным, коварным стариком из Ветхого Завета.
Билл открыл рот и дышал часто-часто. Аманда торопилась, точно слова могли утратить силу и излиться, покинуть ее навеки:
- Каждое утро я просыпаюсь и жду, когда ты начнешь спрашивать и карать мздоимцев и лжецов, прелюбодеев и убийц. И ты спрашиваешь, спору нет. Только я жду, что ты начнешь с себя!
- Я многое повидал, - посыпались хриплые оправдания, - ты не можешь обвинять меня…
- Не могу, - кивнула Аманда.
- Я… я… я был добр к тебе…
- Волк, убивающий хромого оленя, тоже добр. Больным в лесу не место.
- Хочешь отомстить? – осенило Билла. Сейчас, когда он так слаб, падчерица, наконец-то отыграется на нем. Ударит? Выбьет зубы? Попытается задушить? Лицо Билла прорезала улыбка. Он понял ее, да!
Аманда проверила его повязки, коснулась лба, подоткнула одеяло и, наклонившись к самому уху, бесцветно зашептала, точно читала рецепт лекарства:
- Никакого старого Бога нет. Умер. Или оставил царство небесное на сына. Месть никогда больше не будет сладкой. Пришло время милосердия. Смирись, как смирилась я. Мир принадлежит сопливому, прячущему глаза Богу. Он отложит все решения до Страшного Суда. Да и там, боюсь, спихнет все самое сложное на папашу.
- Не богохульствуй! – хрипел Билл и драл ногтями ее запястья. Аманда не убирала рук и смотрела равнодушно, как на коже появляются длинные кровавые полосы.
- Ты был ветхозаветным старцем для меня. Ты мог казнить плохих людей.
- Я так и делал!
- В казни Бог начинает с себя».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«И все это время шла игра, безостановочно подбрасывая в топку ада лопаты угля: безобразно ссорились мои друзья, оказавшись по разные стороны от Осгилиата: Гондор и Мордор поставили выдуманную, толкиеновскую вражду на пожизневые рельсы и помчали навстречу друг другу дикие бронепоезда упреков, обид и претензий. Делали они это, разумеется, в мастерском лагере. Как шутил Ядовитый: «Мы подыгрывали каждой стороне ровно в два раза больше, чем противоположной». Флером, дымкой развлечений на наши головы сыпались травмы, истерики и необходимость участия в дне города Михайловска. Игру выносили на себе мастера, как раненого с поля боя, штопали ее собой, лоскутное одеяло, набранные по объявлениям, перетасованные с самым соком моего сердца, мои мастера, обе мои женские руки, два крыла: Саша и Валя, парни, что сами взялись рулить боевку, с ней творился форменных швах, дрались неистово, разбивались о противника всерьез и столь же искренне ненавидели вчерашних друзей. Сил и времени по-настоящему погружаться в игру не было, я бесконечно танковал: отбивал подачи, следил, чтобы мастерскую группу не окатило дерьмом, оберегал, обнимал, хвалил. Мерещилось, что я парю над Михайловским водохранилищем на черном виверне, в руках у меня пулемет, я отстреливаю проблемы, какие пропускаю, догоняю и расшибаю молотом, под мной вдоль берега тащится группа бурлаков со стертыми в кровь плечами, солью на губах, но прут, упрямо переставляют ноги - моя мастерская группа. На постромках за ними идет баржа, восемьсот рыл, лиц, ликов, обликов и значений, добрых ролевиков и мерзкой тусовой отрыжки, они пьют, поют, трубят, тошнят за борт, сношаются, говорят речи высоким слогом, коронуются, бесподобно играют, ужасающе играют, не играют. Но баржа встанет, если упадут бурлаки. А они упадут, если не справлюсь я. Поэтому я стоял».
(Фрагмент)
«И все это время шла игра, безостановочно подбрасывая в топку ада лопаты угля: безобразно ссорились мои друзья, оказавшись по разные стороны от Осгилиата: Гондор и Мордор поставили выдуманную, толкиеновскую вражду на пожизневые рельсы и помчали навстречу друг другу дикие бронепоезда упреков, обид и претензий. Делали они это, разумеется, в мастерском лагере. Как шутил Ядовитый: «Мы подыгрывали каждой стороне ровно в два раза больше, чем противоположной». Флером, дымкой развлечений на наши головы сыпались травмы, истерики и необходимость участия в дне города Михайловска. Игру выносили на себе мастера, как раненого с поля боя, штопали ее собой, лоскутное одеяло, набранные по объявлениям, перетасованные с самым соком моего сердца, мои мастера, обе мои женские руки, два крыла: Саша и Валя, парни, что сами взялись рулить боевку, с ней творился форменных швах, дрались неистово, разбивались о противника всерьез и столь же искренне ненавидели вчерашних друзей. Сил и времени по-настоящему погружаться в игру не было, я бесконечно танковал: отбивал подачи, следил, чтобы мастерскую группу не окатило дерьмом, оберегал, обнимал, хвалил. Мерещилось, что я парю над Михайловским водохранилищем на черном виверне, в руках у меня пулемет, я отстреливаю проблемы, какие пропускаю, догоняю и расшибаю молотом, под мной вдоль берега тащится группа бурлаков со стертыми в кровь плечами, солью на губах, но прут, упрямо переставляют ноги - моя мастерская группа. На постромках за ними идет баржа, восемьсот рыл, лиц, ликов, обликов и значений, добрых ролевиков и мерзкой тусовой отрыжки, они пьют, поют, трубят, тошнят за борт, сношаются, говорят речи высоким слогом, коронуются, бесподобно играют, ужасающе играют, не играют. Но баржа встанет, если упадут бурлаки. А они упадут, если не справлюсь я. Поэтому я стоял».
«Призраки осени»:
(Фрагмент)
«Два дня мужчины от десяти до шестидесяти лет по очереди копали могилы. Мы делали это молча. Даже дети не нарушали траура криком. Не в каждую семью пришла смерть, но пережить резню и остаться после нее человеком – совсем разные игры. Шли дожди. Могилы казались скорее лужами, чем дырами в земле. Я сидел возле четырех размытых холмиков и жалел, что не лежу в пятом. Одежда промокла насквозь. Куртка легла на плечи тяжелым грузом. Я не сразу сообразил, что это ладони прижимают меня к земле. «Ты – последний из рода?» - спросил человек из-за спины. Я не хотел отвечать, но кивнул. «Чего больше хочешь, отомстить или умереть?» «Умереть», - всхлипнул я, хотя отец нипочем не оценил бы таких слов и не позволил матери меня жалеть. «Значит, стоит свернуть тебе шею, а орудие мести отдать другому человеку?» Я хотел обернуться, но руки держали крепко. «Отвечай,»- он не повышал голоса, но я понял, что решающий миг настал. Нет – помотал я головой. «Думаешь, Иисусу нравился крест или гвозди?!» Я подумал, кто-то послал за священником, и тот приехал из города со своими нравоучениями. «Нет, Иисус боялся, но иначе было нельзя». Я не понимал, к чему он клонит. «Вот», - рука убралась с плеча и тут уже уронила мне на колени склизскую мерзость размером с небольшую тыкву. Дрянь шевелила лапками, и когда я осмелился взять ее в руки, оказалась человеческим черепом. С воплем я отшвырнул его от себя. Он упал на дорогу, размешанную сотней ног, и начал тонуть в грязи. Рука отвесила мне оплеуху, от которой зазвенело в ушах. Забыл, во что был одет в тот день, и какого цвета у матери глаза, но этот звон слышу, как сейчас. «Подбери!» - прорычал человек, и я не посмел ослушаться. Мокрая земля забила пустые глазницы черепа. Он не дышал, в том не было никакой нужды. Но его щупальца двигались. «Я отдам тебе все, что осталось», - мужчина предстал перед моими глазами. Я был разочарован. Невысокий, остроносый, от меня не укрылась его болезненная худоба и горб. Длинные волосы лежали по плечам вдовьим покрывалом. У ног незнакомца ерзала котомка. Внутри перекатывались и кряхтели какие-то животные. «Здесь дюжина», - продолжил он, не спуская с меня глаз. Я заметил, что он странно произносит слова, будто не хочет широко открывать рот. «Зачем они мне?» - я догадался, что прячется внутри мешка. «Это твоя месть. Выкопаешь гробы, достанешь оттуда тела. Я научу тебя оживлять мертвых». «Я не смогу! – запаниковал я. – Может быть, кто-то другой?! Мне всего пятнадцать!!!» «Ты – последний из рода?» – терпеливо повторил мужчина, его рот раскрылся шире обычного, и я увидел – вместо зубов из десен торчало кривое железо. Да – кивнул я. «Месть или смерть?!» - надвинулся горбун, я оступился и сел прямо в лужу. «Месть», - пролепетал я, чувствуя, как грязь течет мне в сапоги. «Каждый сам воскрешает своих мертвецов», – сказал он и отошел в сторону».
(Фрагмент)
«Два дня мужчины от десяти до шестидесяти лет по очереди копали могилы. Мы делали это молча. Даже дети не нарушали траура криком. Не в каждую семью пришла смерть, но пережить резню и остаться после нее человеком – совсем разные игры. Шли дожди. Могилы казались скорее лужами, чем дырами в земле. Я сидел возле четырех размытых холмиков и жалел, что не лежу в пятом. Одежда промокла насквозь. Куртка легла на плечи тяжелым грузом. Я не сразу сообразил, что это ладони прижимают меня к земле. «Ты – последний из рода?» - спросил человек из-за спины. Я не хотел отвечать, но кивнул. «Чего больше хочешь, отомстить или умереть?» «Умереть», - всхлипнул я, хотя отец нипочем не оценил бы таких слов и не позволил матери меня жалеть. «Значит, стоит свернуть тебе шею, а орудие мести отдать другому человеку?» Я хотел обернуться, но руки держали крепко. «Отвечай,»- он не повышал голоса, но я понял, что решающий миг настал. Нет – помотал я головой. «Думаешь, Иисусу нравился крест или гвозди?!» Я подумал, кто-то послал за священником, и тот приехал из города со своими нравоучениями. «Нет, Иисус боялся, но иначе было нельзя». Я не понимал, к чему он клонит. «Вот», - рука убралась с плеча и тут уже уронила мне на колени склизскую мерзость размером с небольшую тыкву. Дрянь шевелила лапками, и когда я осмелился взять ее в руки, оказалась человеческим черепом. С воплем я отшвырнул его от себя. Он упал на дорогу, размешанную сотней ног, и начал тонуть в грязи. Рука отвесила мне оплеуху, от которой зазвенело в ушах. Забыл, во что был одет в тот день, и какого цвета у матери глаза, но этот звон слышу, как сейчас. «Подбери!» - прорычал человек, и я не посмел ослушаться. Мокрая земля забила пустые глазницы черепа. Он не дышал, в том не было никакой нужды. Но его щупальца двигались. «Я отдам тебе все, что осталось», - мужчина предстал перед моими глазами. Я был разочарован. Невысокий, остроносый, от меня не укрылась его болезненная худоба и горб. Длинные волосы лежали по плечам вдовьим покрывалом. У ног незнакомца ерзала котомка. Внутри перекатывались и кряхтели какие-то животные. «Здесь дюжина», - продолжил он, не спуская с меня глаз. Я заметил, что он странно произносит слова, будто не хочет широко открывать рот. «Зачем они мне?» - я догадался, что прячется внутри мешка. «Это твоя месть. Выкопаешь гробы, достанешь оттуда тела. Я научу тебя оживлять мертвых». «Я не смогу! – запаниковал я. – Может быть, кто-то другой?! Мне всего пятнадцать!!!» «Ты – последний из рода?» – терпеливо повторил мужчина, его рот раскрылся шире обычного, и я увидел – вместо зубов из десен торчало кривое железо. Да – кивнул я. «Месть или смерть?!» - надвинулся горбун, я оступился и сел прямо в лужу. «Месть», - пролепетал я, чувствуя, как грязь течет мне в сапоги. «Каждый сам воскрешает своих мертвецов», – сказал он и отошел в сторону».
Очередной всплеск импровизации:
Один мой друг всерьёз рассказывал, как в юности обворовывал девочек: тащил из кармана кошелёк, а потом вёл в кафе и угощал там на их же деньги.
А я подумал, тю, суета. Хорошо, если б не в кафе вёл, а домой.
Покупал пельмени, чай Принцессу Нури и пачку Lifestyles.
Откушав пельмешей с несладким чаем, приводил свою избранницу в комнату родителей.
Раскладывал диван, предварительно согнавши кошку.
И тут звонили в дверь
А у тебя уже распакован презик
И ты дико страдаешь
Резинки дорогие
Пежиться в «Гусарских» тебе честь и стиль не позволяют
Ты идёшь открывать.
Девушка стыдливо, как в халат или плед, пеленается в серую шерстяную шаль. Тебя ей накрывали в детстве, когда нужно было дышать над картошкой или паром.
У двери спрашиваешь, тебе кажется, что грозно, но, на самом деле, пискляво:
- Кто?
Тебя сносит ответом:
- Милиция, открывай!
Как есть в трусах и тапках, суетишься, замок заело, дергаешь ручку, наваливаешься на дверь
- Ты там серишь что ли? - орет грубиян и дубасит в дверь. Распахиваешь. Их трое: два милиционера и собака. Она шумно дышит, с пасти свисают сосульки слюны.
- Где? - рявкает мент и, отодвигая тебя плечом, вторгается в дом. За ним следом сочится второй, собака вытирает слюни о твою голую ногу, утыкает нос в пах и придирчиво инспектирует там. Второй мент дергает ее за поводок.
Из спальни родителей ты слышишь диалог:
- Чего съёжилась?! Ты что ли?! Где жертва?!
- Какая жертва? - лепечешь. - У нас все в порядке.
- Жопа твоя не в порядке, - рычит мент. - Ты ее насиловал?!
- ЧТОООО?! - хором всхлипываете вы. Собака с головой зарывается под плед, хвост ее выражает радость и мотается мохнатым флагом. Девчонка ревет.
- На пол, сука! - орут менты, укладывают тебя мордой в линолеум, браслеты дико холодные, явно с мороза.
И тут из подъезда раздается старушечий крик:
- Убиваааааают! Насииииииилуют!
Менты переглядываются.
Тебя тошнит пельменями со вкусом Принцессы Нури
Один мой друг всерьёз рассказывал, как в юности обворовывал девочек: тащил из кармана кошелёк, а потом вёл в кафе и угощал там на их же деньги.
А я подумал, тю, суета. Хорошо, если б не в кафе вёл, а домой.
Покупал пельмени, чай Принцессу Нури и пачку Lifestyles.
Откушав пельмешей с несладким чаем, приводил свою избранницу в комнату родителей.
Раскладывал диван, предварительно согнавши кошку.
И тут звонили в дверь
А у тебя уже распакован презик
И ты дико страдаешь
Резинки дорогие
Пежиться в «Гусарских» тебе честь и стиль не позволяют
Ты идёшь открывать.
Девушка стыдливо, как в халат или плед, пеленается в серую шерстяную шаль. Тебя ей накрывали в детстве, когда нужно было дышать над картошкой или паром.
У двери спрашиваешь, тебе кажется, что грозно, но, на самом деле, пискляво:
- Кто?
Тебя сносит ответом:
- Милиция, открывай!
Как есть в трусах и тапках, суетишься, замок заело, дергаешь ручку, наваливаешься на дверь
- Ты там серишь что ли? - орет грубиян и дубасит в дверь. Распахиваешь. Их трое: два милиционера и собака. Она шумно дышит, с пасти свисают сосульки слюны.
- Где? - рявкает мент и, отодвигая тебя плечом, вторгается в дом. За ним следом сочится второй, собака вытирает слюни о твою голую ногу, утыкает нос в пах и придирчиво инспектирует там. Второй мент дергает ее за поводок.
Из спальни родителей ты слышишь диалог:
- Чего съёжилась?! Ты что ли?! Где жертва?!
- Какая жертва? - лепечешь. - У нас все в порядке.
- Жопа твоя не в порядке, - рычит мент. - Ты ее насиловал?!
- ЧТОООО?! - хором всхлипываете вы. Собака с головой зарывается под плед, хвост ее выражает радость и мотается мохнатым флагом. Девчонка ревет.
- На пол, сука! - орут менты, укладывают тебя мордой в линолеум, браслеты дико холодные, явно с мороза.
И тут из подъезда раздается старушечий крик:
- Убиваааааают! Насииииииилуют!
Менты переглядываются.
Тебя тошнит пельменями со вкусом Принцессы Нури
«Пока горит свет»:
Спали, не разнуздав лошадей. Когда приходило время, вновь пускались в путь. Берегли последних слюдяных уродцев, как руку любимой мамочки, пускали взгляды пастись на звездном небе и плакали от несбывшихся желаний. У самой горы перекрестились украдкой, кто-то сотворил нечистую молитву, кто-то постно поджал губы, иные обмахнулись языческим жестом. В пуповине сплошного камня дремал холод. Лошади гремели копытами и тихо всхрапывали от тяжелого, как свинцовое грузило, страха. В тайной пещере сиял острый свет. Тени от него, плечистые и серебряные, крались по высокому мху и возбужденно тянули руки. Мох скрывал тела. Молча, обнажив узкие кинжалы лопат, каждый выкопал себе по телу. Кожа на лице дивных красавиц была мертвенно бледна. Ни строчки дыхания не доносилось из их уст. Не говоря ни слова и по-прежнему не глядя друг дружке в глаза, выбрались наружу, неся драгоценный груз на плечах. Под колкой укоризной звездных очей перекинули женщин через седла и от души вонзили шпоры в теплые конские бока. Неслись, бесноватые от стыда и страха, но счастливые. Мчались. На привал встали в лучах рассвета. Разбежались по кустам да овражкам. Утащили - каждый свою в сторонку. Беспокойно, в такт, задышали, вонзились, откатились, застонали, опали. В мерзлых, скукоженных женских телах затеплилось. В воздух поползла тонкая, бусина за бусиной, нитка дыхания. Гладили руки нареченных и ждали, пока в глазах очнется жизнь. В осиротевших могилах споро обживались оставленные уродцы из слюды.
Спали, не разнуздав лошадей. Когда приходило время, вновь пускались в путь. Берегли последних слюдяных уродцев, как руку любимой мамочки, пускали взгляды пастись на звездном небе и плакали от несбывшихся желаний. У самой горы перекрестились украдкой, кто-то сотворил нечистую молитву, кто-то постно поджал губы, иные обмахнулись языческим жестом. В пуповине сплошного камня дремал холод. Лошади гремели копытами и тихо всхрапывали от тяжелого, как свинцовое грузило, страха. В тайной пещере сиял острый свет. Тени от него, плечистые и серебряные, крались по высокому мху и возбужденно тянули руки. Мох скрывал тела. Молча, обнажив узкие кинжалы лопат, каждый выкопал себе по телу. Кожа на лице дивных красавиц была мертвенно бледна. Ни строчки дыхания не доносилось из их уст. Не говоря ни слова и по-прежнему не глядя друг дружке в глаза, выбрались наружу, неся драгоценный груз на плечах. Под колкой укоризной звездных очей перекинули женщин через седла и от души вонзили шпоры в теплые конские бока. Неслись, бесноватые от стыда и страха, но счастливые. Мчались. На привал встали в лучах рассвета. Разбежались по кустам да овражкам. Утащили - каждый свою в сторонку. Беспокойно, в такт, задышали, вонзились, откатились, застонали, опали. В мерзлых, скукоженных женских телах затеплилось. В воздух поползла тонкая, бусина за бусиной, нитка дыхания. Гладили руки нареченных и ждали, пока в глазах очнется жизнь. В осиротевших могилах споро обживались оставленные уродцы из слюды.
Пока большинство из вас ждет “Мужественность», я потрошу архивы и нахожу там странное. Все в этом тексте призрачно и нарочно, судите строго, выплевывайте далеко:
http://telegra.ph/Gigantskaya-akula-ubivayushchaya-razum-11-09
http://telegra.ph/Gigantskaya-akula-ubivayushchaya-razum-11-09
Telegraph
Гигантская акула убивающая разум
У самого берега в узком скальном разломе жила гигантская акула убивающая разум. Ага, прямо так, без запятой. Ей было ужасно тесно в трещине. Она застряла и никак не могла умереть или выплыть в открытый океан. Она задыхалась. Она плакала. Она злилась. Она…
🔥1
«Пока горит свет»:
«История любого мира изборождена печалью. Ею пропитан беспомощный камень у дороги и вороний крик, моровая язва и теплое лепетание новорожденного ребенка. Печаль неизбывна и стройна. Вот и труп у дороги печалится своему простому концу. Он был полон страстей, те переливались через край и, бурля, привели его на эту обочину. Ворон отбросил печаль и спустился поглядеть на блестящий смертью глаз. Печаль кормится его аппетитом. Наполняет печаль города, прорастает каменными цветами в пещерах, торит ходы в умах подмастерьев многобашенного города. А мертвец у обочины все столь же молчалив и покорен. Нет в нем уже прежней твердости. Разве что открытая клетка из грязных ребер приглашает птаху на постоянную квартиру. Печаль горбит мосты. Печаль туманит разум старух. Печаль пускает круги по воде. Мир грустит. Я следую поворотами его печали и вновь возвращаюсь на памятную обочину, к старинному приятелю мертвецу. Того давно уже след простыл. Теплые следы оставляет лишь живой человек. Но что это? Двое дюжих каторжников изловили пастора. Тот уже искусал все свои молитвы до смерти и покорился концу. Его закрыла печаль. Разбойники уносят труп с собою, но печаль остается. Мир смакует ее здесь, тянет, как густой мед, и рвет на себе душу. Зима наступает на полы плаща. У обочины новое тело. Девушка. В глазах – печаль и раскаяние. Первой досталось больше места, но второе углем оттеняет ее смертельную бледность. Дорога делает здесь погребальный крюк. У обочины – светлая, с ладно притесанными столбами, виселица. Печаль устроилась здесь надолго. И в душе каждого из тех, кто проходит мимо, открывается кусочек нового мира, и украдкой вползает внутрь воровка-печаль. Я в следующем веке. В глиняном обожженном омуте печали. Вокруг памятной обочины встал город. Там, где прежде лежал мой давнишний приятель, сутулится городская ратуша. Часы на ней отбивают пасмурный звон. На его зов отвлекаются дети тех, кто прежде терзал здесь пастора, упивался юной девушкой и вешал убийц. Душа горожанина – каменный цветок. В нем зреет печаль высшей пробы. Свинцовая и ледяная. Однажды… это колдовское слово, отделяющее одну сказку от другой… Однажды все дети обочины откроют печаль в своем сердце. Рука каждого найдет, что сжать покрепче: камень, серп либо другую руку. И печаль взорвется в них нестерпимой горячкой открытий, дороги, безумия. Пыльного, сухого, едкого. Печаль вскипит и даст твердый осадок. Горожане отправятся завоевывать мир, и душа каждого, пылающая, воинственная яма, будет кричать разным: любовью, смертью, стихами, осенними листьями, жаждой наживы. Все будет в них, и у всего будут простые имена. Вот только печали среди них не будет места».
«История любого мира изборождена печалью. Ею пропитан беспомощный камень у дороги и вороний крик, моровая язва и теплое лепетание новорожденного ребенка. Печаль неизбывна и стройна. Вот и труп у дороги печалится своему простому концу. Он был полон страстей, те переливались через край и, бурля, привели его на эту обочину. Ворон отбросил печаль и спустился поглядеть на блестящий смертью глаз. Печаль кормится его аппетитом. Наполняет печаль города, прорастает каменными цветами в пещерах, торит ходы в умах подмастерьев многобашенного города. А мертвец у обочины все столь же молчалив и покорен. Нет в нем уже прежней твердости. Разве что открытая клетка из грязных ребер приглашает птаху на постоянную квартиру. Печаль горбит мосты. Печаль туманит разум старух. Печаль пускает круги по воде. Мир грустит. Я следую поворотами его печали и вновь возвращаюсь на памятную обочину, к старинному приятелю мертвецу. Того давно уже след простыл. Теплые следы оставляет лишь живой человек. Но что это? Двое дюжих каторжников изловили пастора. Тот уже искусал все свои молитвы до смерти и покорился концу. Его закрыла печаль. Разбойники уносят труп с собою, но печаль остается. Мир смакует ее здесь, тянет, как густой мед, и рвет на себе душу. Зима наступает на полы плаща. У обочины новое тело. Девушка. В глазах – печаль и раскаяние. Первой досталось больше места, но второе углем оттеняет ее смертельную бледность. Дорога делает здесь погребальный крюк. У обочины – светлая, с ладно притесанными столбами, виселица. Печаль устроилась здесь надолго. И в душе каждого из тех, кто проходит мимо, открывается кусочек нового мира, и украдкой вползает внутрь воровка-печаль. Я в следующем веке. В глиняном обожженном омуте печали. Вокруг памятной обочины встал город. Там, где прежде лежал мой давнишний приятель, сутулится городская ратуша. Часы на ней отбивают пасмурный звон. На его зов отвлекаются дети тех, кто прежде терзал здесь пастора, упивался юной девушкой и вешал убийц. Душа горожанина – каменный цветок. В нем зреет печаль высшей пробы. Свинцовая и ледяная. Однажды… это колдовское слово, отделяющее одну сказку от другой… Однажды все дети обочины откроют печаль в своем сердце. Рука каждого найдет, что сжать покрепче: камень, серп либо другую руку. И печаль взорвется в них нестерпимой горячкой открытий, дороги, безумия. Пыльного, сухого, едкого. Печаль вскипит и даст твердый осадок. Горожане отправятся завоевывать мир, и душа каждого, пылающая, воинственная яма, будет кричать разным: любовью, смертью, стихами, осенними листьями, жаждой наживы. Все будет в них, и у всего будут простые имена. Вот только печали среди них не будет места».
«Судьба мальчишки»:
«Я проснулся от приступа удушья. Мне казалось, что я проглотил свинцовое грузило, гладкое, округлое, оно скользнуло мне в рот и должно было наглухо закупорить горло. Я умер. Я вот-вот умру. Мне никак не помочь!
- Перестань истерить, - друг Платона в песчаном камуфляже достал из-под стола руки и положил их поверх оружия. Они мне сразу не понравилось, темные, в цыпках и разводах мазута. Неприятно знакомые руки. Правая нервно подрагивала, ею он сдвинул в сторону пару револьверов, расчистил место и положил туда нож. Я хотел слететь со стула, броситься в соседнюю комнату, из которой бубнили голоса заговорщиков, позвать Платона. Но почему-то остался сидеть. Молча. Мужчина встал и взялся за абажур. Приподнял лампу.
Череп сидел на нем косо, свесившись на левую сторону, точно чучело, криво насаженное на жердь.
- Мне так не нравится, - мужчина взялся за нож и тремя быстрыми, сильными движениями спорол с шеи шмат мяса. Крови не было. Плоть отслоилась одним куском, бледным, как мороженая телятина. Безумец взялся за череп обеими руками и насадил его покрепче. Все это время он не переставал изучать меня. Где мои силы? Почему я сижу и пялюсь на эту мерзость?
- Мы должны уговориться, - нож выпал из его пальцев и укатился под стол. Мужчина придвинул к себе револьвер и выщелкнул барабан, по одному выбил на стол патроны.
- О чем? – горло не слушалось. Или я все-таки подавился грузилом, и это оно мешает говорит?
- Ты делаешь, что я велю. Я тебя спасаю.
- Не пойдет.
- А? – не знаю зрелища хуже, без нижней челюсти у головы как бы не было рта, зубы, что я ей вставил, торчали вкривь-вкось. Святый Боже, благодарю мальчишек, что выдрали и сожрали язык твари! Чудовище оставило в барабане два патрона, крутнуло и без предупреждения сделало щелк-щелк: в меня, себе в лоб. Два холостых.
- Я тебя вынес.
- Ты меня бросил. Спрятал. Закопал. А я хочу править.
- Я не бросал.
- Тогда, где же я? – тварь развела руками, пока я шевелил губами, она отправила в барабан еще два патрона, рулетка, клац-клац.
- Я оставил тебя… Я унес… - где, черт побери я бросил череп?! Я собираю для него зубы, и потом сразу лезу на водонапорную башню Джесопа.
- Не ври мне, - уродливый Минотавр забил в барабан последние пару патронов. Ствол глядел прямо на меня. Без шансов. Я попытался дернуться. Нет.
- Ты там, где надо, - процедил я со злобой, удивившей меня самого. Бам. Осечка. Револьверы не дают осечки! Ствол повернулся в сторону черепа.
- За тобой, - развело руками чудовище. Выстрел грянул, со стены сорвалась фотография в рамке, стекло разлетелось вдребезги. На грохот из соседней комнаты выскочили мужчины. Платон подбежал, обхватил меня и заозирался. Все ощетинились стволами, но угрозы не было. Я таращился, безумно моргая, ноздри ел запах пороха, в воздухе завивались спирали дыма.
- Джек, - тряс меня за плечи Платон, - что случилось, Джек?
Я увидел в своей руке револьвер. Напротив меня никого не было. Я заглянул под стол, на полу тоже никто не валялся.
- Тод пропал, - один из друзей Платона подобрал слетевшее со стены фото.
Пуля из моего ствола пробила карточку, на которой Платон стоял со своими боевыми товарищами. Был на этой карточке и мой отец. Вместо головы Тода зияло пулевое отверстие. Папа обнимал его за плечи. Огнем отцу опалило лицо».
«Я проснулся от приступа удушья. Мне казалось, что я проглотил свинцовое грузило, гладкое, округлое, оно скользнуло мне в рот и должно было наглухо закупорить горло. Я умер. Я вот-вот умру. Мне никак не помочь!
- Перестань истерить, - друг Платона в песчаном камуфляже достал из-под стола руки и положил их поверх оружия. Они мне сразу не понравилось, темные, в цыпках и разводах мазута. Неприятно знакомые руки. Правая нервно подрагивала, ею он сдвинул в сторону пару револьверов, расчистил место и положил туда нож. Я хотел слететь со стула, броситься в соседнюю комнату, из которой бубнили голоса заговорщиков, позвать Платона. Но почему-то остался сидеть. Молча. Мужчина встал и взялся за абажур. Приподнял лампу.
Череп сидел на нем косо, свесившись на левую сторону, точно чучело, криво насаженное на жердь.
- Мне так не нравится, - мужчина взялся за нож и тремя быстрыми, сильными движениями спорол с шеи шмат мяса. Крови не было. Плоть отслоилась одним куском, бледным, как мороженая телятина. Безумец взялся за череп обеими руками и насадил его покрепче. Все это время он не переставал изучать меня. Где мои силы? Почему я сижу и пялюсь на эту мерзость?
- Мы должны уговориться, - нож выпал из его пальцев и укатился под стол. Мужчина придвинул к себе револьвер и выщелкнул барабан, по одному выбил на стол патроны.
- О чем? – горло не слушалось. Или я все-таки подавился грузилом, и это оно мешает говорит?
- Ты делаешь, что я велю. Я тебя спасаю.
- Не пойдет.
- А? – не знаю зрелища хуже, без нижней челюсти у головы как бы не было рта, зубы, что я ей вставил, торчали вкривь-вкось. Святый Боже, благодарю мальчишек, что выдрали и сожрали язык твари! Чудовище оставило в барабане два патрона, крутнуло и без предупреждения сделало щелк-щелк: в меня, себе в лоб. Два холостых.
- Я тебя вынес.
- Ты меня бросил. Спрятал. Закопал. А я хочу править.
- Я не бросал.
- Тогда, где же я? – тварь развела руками, пока я шевелил губами, она отправила в барабан еще два патрона, рулетка, клац-клац.
- Я оставил тебя… Я унес… - где, черт побери я бросил череп?! Я собираю для него зубы, и потом сразу лезу на водонапорную башню Джесопа.
- Не ври мне, - уродливый Минотавр забил в барабан последние пару патронов. Ствол глядел прямо на меня. Без шансов. Я попытался дернуться. Нет.
- Ты там, где надо, - процедил я со злобой, удивившей меня самого. Бам. Осечка. Револьверы не дают осечки! Ствол повернулся в сторону черепа.
- За тобой, - развело руками чудовище. Выстрел грянул, со стены сорвалась фотография в рамке, стекло разлетелось вдребезги. На грохот из соседней комнаты выскочили мужчины. Платон подбежал, обхватил меня и заозирался. Все ощетинились стволами, но угрозы не было. Я таращился, безумно моргая, ноздри ел запах пороха, в воздухе завивались спирали дыма.
- Джек, - тряс меня за плечи Платон, - что случилось, Джек?
Я увидел в своей руке револьвер. Напротив меня никого не было. Я заглянул под стол, на полу тоже никто не валялся.
- Тод пропал, - один из друзей Платона подобрал слетевшее со стены фото.
Пуля из моего ствола пробила карточку, на которой Платон стоял со своими боевыми товарищами. Был на этой карточке и мой отец. Вместо головы Тода зияло пулевое отверстие. Папа обнимал его за плечи. Огнем отцу опалило лицо».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Харкал кровью и думал: «Переживу, одним руки не подам, а других навеки в сердце сохраню». Пережил. Подал. Не охранил.
Все эти события брали меня на прицел, пугали, гнули, таскали за волосы, крошили зубы, выколачивали из меня дурь и слабость, молот обстоятельств плющил полосу моего характера, меня закаливали в молоке, уксусе и костяной каше, я ныл и наматывал сопли на кулак. Когда никто не решал проблему, приходилось вставать и драться с ней самому.
Я вернулся домой истерзанными, с глубокими засечками на клинке, окровавленным - не смыть кислотой, не отдраить, можно перекалить и бешеным огнем и молотом загладить, забить, спрятать, а после заполировать, будто и не было, но было, было! Я сам стал мечом, бесполезным в мирное время.
Мы вышли из автобуса, занесли домой тонны стаффа, сели у подъезда с верным Киром, и тот, смакуя затяжки, спросил:
- Чувствуешь? Вот оно - счастье. Солнце на закат. Мы живы, отбились и даже не посрамили флага. Все закончилось. Вот он - самый лучший момент.
А я рук поднять не мог, висели плети ниже колен, тепло, ветер трогал мои шрамы, целовал в растрескавшиеся губы, прикалывал ветеранский орден - это сейчас пафос и выспренная художественная гниль, буквами все кажется неестественно позерским, я сидел у подъезда и следил, как тело моей души, избитое и замученное, сворачивается в клубок, не ноет, не ревет, просто обрушивается в кому.
Я вспоминал, как брел, хромая, по раскаленной пыли Михайловска и думал, иронично было бы встретить на улице Серегу, у него сломана рука, я за бортом усталости, раз на раз, кто кого? Или сделаем вид, что не узнали друг друга и разминемся у сельпо? Пару ночей назад игра сдохла, оборвалась, сожрала себя, я уснул в походном кресле и подорвался, ужас мой не имел границ, мне приснилось, что мы только заехали, все еще впереди - этот сон терзал меня почти месяц, дерьмовый сон сурка, стоило уснуть, и стены чистилища по имени ХИ2010 вставали вокруг безоконным, бездверным колодцем.
Сейчас, семь лет спустя, все это - некий внешний, отслоившийся опыт. Короста, обнажившая келоидный рубец. Невозможно представить, что все это было со мной и на самом деле. Байка, лихая застольная история, голимая выдумка, скрижаль пацанского Завета. Безусловно, я не могу вспомнить всего истинно, я перепридумываю события, но трамбую их в настоящие события. Здесь нет лжи. Только правда из моих глаз.
У Елены Хаецкой есть отменный роман «Меч и радуга». В нем я нашел идеальный образ места, где ты оказываешься, когда поломался (это слово здесь тоже важно: поломка - нечто обратимое, болезненное, но не фатальное, сломался - острее, жестче, зубчатый кусок торчащей кости).
Котлован. Ты приходишь в себя на дне чаши. Встаешь и бредешь к стенке, карабкаешься на нее, думая, что это песок, ну, сбросит вниз, но ты сможешь, стиснешь зубы и вскарабкаешься. Песок не станет держать тебя вечно. Ты ползешь и срываешься, скользишь и падаешь. Ты сдираешь мясо до кости. Это не песчаный - солевой карьер.
Солнечный свет сводит с ума, ты лежишь на дне и смотришь на кровавые следы своих пальцев.
Но все это миг за закрытыми веками. Небольшая проспекция. Глаза все равно пришлось открыть, за мной прибыла лодка. Меня ждал мэр и родители избитого Виталика».
(Фрагмент)
«Харкал кровью и думал: «Переживу, одним руки не подам, а других навеки в сердце сохраню». Пережил. Подал. Не охранил.
Все эти события брали меня на прицел, пугали, гнули, таскали за волосы, крошили зубы, выколачивали из меня дурь и слабость, молот обстоятельств плющил полосу моего характера, меня закаливали в молоке, уксусе и костяной каше, я ныл и наматывал сопли на кулак. Когда никто не решал проблему, приходилось вставать и драться с ней самому.
Я вернулся домой истерзанными, с глубокими засечками на клинке, окровавленным - не смыть кислотой, не отдраить, можно перекалить и бешеным огнем и молотом загладить, забить, спрятать, а после заполировать, будто и не было, но было, было! Я сам стал мечом, бесполезным в мирное время.
Мы вышли из автобуса, занесли домой тонны стаффа, сели у подъезда с верным Киром, и тот, смакуя затяжки, спросил:
- Чувствуешь? Вот оно - счастье. Солнце на закат. Мы живы, отбились и даже не посрамили флага. Все закончилось. Вот он - самый лучший момент.
А я рук поднять не мог, висели плети ниже колен, тепло, ветер трогал мои шрамы, целовал в растрескавшиеся губы, прикалывал ветеранский орден - это сейчас пафос и выспренная художественная гниль, буквами все кажется неестественно позерским, я сидел у подъезда и следил, как тело моей души, избитое и замученное, сворачивается в клубок, не ноет, не ревет, просто обрушивается в кому.
Я вспоминал, как брел, хромая, по раскаленной пыли Михайловска и думал, иронично было бы встретить на улице Серегу, у него сломана рука, я за бортом усталости, раз на раз, кто кого? Или сделаем вид, что не узнали друг друга и разминемся у сельпо? Пару ночей назад игра сдохла, оборвалась, сожрала себя, я уснул в походном кресле и подорвался, ужас мой не имел границ, мне приснилось, что мы только заехали, все еще впереди - этот сон терзал меня почти месяц, дерьмовый сон сурка, стоило уснуть, и стены чистилища по имени ХИ2010 вставали вокруг безоконным, бездверным колодцем.
Сейчас, семь лет спустя, все это - некий внешний, отслоившийся опыт. Короста, обнажившая келоидный рубец. Невозможно представить, что все это было со мной и на самом деле. Байка, лихая застольная история, голимая выдумка, скрижаль пацанского Завета. Безусловно, я не могу вспомнить всего истинно, я перепридумываю события, но трамбую их в настоящие события. Здесь нет лжи. Только правда из моих глаз.
У Елены Хаецкой есть отменный роман «Меч и радуга». В нем я нашел идеальный образ места, где ты оказываешься, когда поломался (это слово здесь тоже важно: поломка - нечто обратимое, болезненное, но не фатальное, сломался - острее, жестче, зубчатый кусок торчащей кости).
Котлован. Ты приходишь в себя на дне чаши. Встаешь и бредешь к стенке, карабкаешься на нее, думая, что это песок, ну, сбросит вниз, но ты сможешь, стиснешь зубы и вскарабкаешься. Песок не станет держать тебя вечно. Ты ползешь и срываешься, скользишь и падаешь. Ты сдираешь мясо до кости. Это не песчаный - солевой карьер.
Солнечный свет сводит с ума, ты лежишь на дне и смотришь на кровавые следы своих пальцев.
Но все это миг за закрытыми веками. Небольшая проспекция. Глаза все равно пришлось открыть, за мной прибыла лодка. Меня ждал мэр и родители избитого Виталика».
Третий по самосудной версии самих авторов на домашних «Варениках». Заслужил горячий отзыв:
«Ваше мастерство бы да в мирных целях!
С таким альтернативным восприятием реальности не только в стране, во всём мире всегда будет только кровь, смерть и разруха.
И никогда вы не поймёте, что "государство Российское" сдохло не в тот момент, который лжецы вроде вас живописуют, танцуя на костях, а гораздо раньше - когда люди (которых людьми даже не назвать), держащие силу и власть, выбрали службу своей частной выгоде.
И что именно те события, что вы называете концом, были возрождением, началом надежды - впервые в истории человечества!»
Цените сами:
http://telegra.ph/Proreha-11-13
«Ваше мастерство бы да в мирных целях!
С таким альтернативным восприятием реальности не только в стране, во всём мире всегда будет только кровь, смерть и разруха.
И никогда вы не поймёте, что "государство Российское" сдохло не в тот момент, который лжецы вроде вас живописуют, танцуя на костях, а гораздо раньше - когда люди (которых людьми даже не назвать), держащие силу и власть, выбрали службу своей частной выгоде.
И что именно те события, что вы называете концом, были возрождением, началом надежды - впервые в истории человечества!»
Цените сами:
http://telegra.ph/Proreha-11-13
Telegraph
Прореха
Старьевщик перекинул мешок с одного плеча на другое, почесал свободной рукой шею и спросил: - Точно нельзя? Ты пожал плечами. Держать щель открытой стоило неимоверных усилий. Дико чесались зубы. Ты лишь плотнее сжал их и скривился. Старьевщик принял это на…
🔥1
«Призраки осени»:
(Фрагмент)
«Луна извергала потоки живого серебра. Волны перебрасывались им и наряжались в сверкающие одежды. Ярдах в тридцати позади – в первый момент Холдстоку показалось, что его вынесло в открытое море, и все напрасно, боль от ран и смертельная усталость вот-вот доделают то, на что не хватило рук Захарии и его подельников – бугрились доки. В миле-полутора справа работал маяк.
- Мистер! – ветер прижал брюхо к пирсу, и Гарольд узнал голос. - Эй, мистер, сэр! Эй!!! – кричал мальчишка Тед Хофф. Инспектор признал бы его своим Хароном, но нигде не было видно лодки, да и тело слишком болело для мертвого. Холдстоку удалось лечь на спину и отдышаться. С каждым надсадным гребком берег становился все ближе.
- Мистер! – крик раздался совсем рядом. Гарольд нащупал ногами дно и попытася встать. С третьей попытки ему удалось. Парнишка стоял на пирсе совершенно один. В его задранной руке качался фонарь, бросая сигнальные тени на пятно на щеке. Засохшая кровь заливала половину лица. Бурая корка растескалась, торчала струпьями и напоминала лопнувшую кожуру каштана. Пуля пропахала висок, но не задела кость. Везунчик!
- Вот вы где, мистер! – возликовал мальчишка.
- Ну?! – изо рта Холдстока толчками выплескивалась вода. Прибой толкал его в спину. Рука нащупала причальный трос и попыталась подтянуть тело к пирсу.
- Оставьте себе те десять центов! – Гарольд поймал взгляд мальчишки и попытался развернуться, перехватить цель, как что-то гибкое захлестнуло его шею, одновременно с этим чьи-то пальцы вцепились в его лодыжки.
- Где он?!! – с берега неслись приближающиеся крики. Парнишка стоял, восхищенно разинув рот. Холдсток чувствовал пальцы, заползающие под одежду. Кривые, обломанные когти раздирали кожу.
- Твоя взяла… - кивнул инспектор, и левиафан утащил его в бездну».
(Фрагмент)
«Луна извергала потоки живого серебра. Волны перебрасывались им и наряжались в сверкающие одежды. Ярдах в тридцати позади – в первый момент Холдстоку показалось, что его вынесло в открытое море, и все напрасно, боль от ран и смертельная усталость вот-вот доделают то, на что не хватило рук Захарии и его подельников – бугрились доки. В миле-полутора справа работал маяк.
- Мистер! – ветер прижал брюхо к пирсу, и Гарольд узнал голос. - Эй, мистер, сэр! Эй!!! – кричал мальчишка Тед Хофф. Инспектор признал бы его своим Хароном, но нигде не было видно лодки, да и тело слишком болело для мертвого. Холдстоку удалось лечь на спину и отдышаться. С каждым надсадным гребком берег становился все ближе.
- Мистер! – крик раздался совсем рядом. Гарольд нащупал ногами дно и попытася встать. С третьей попытки ему удалось. Парнишка стоял на пирсе совершенно один. В его задранной руке качался фонарь, бросая сигнальные тени на пятно на щеке. Засохшая кровь заливала половину лица. Бурая корка растескалась, торчала струпьями и напоминала лопнувшую кожуру каштана. Пуля пропахала висок, но не задела кость. Везунчик!
- Вот вы где, мистер! – возликовал мальчишка.
- Ну?! – изо рта Холдстока толчками выплескивалась вода. Прибой толкал его в спину. Рука нащупала причальный трос и попыталась подтянуть тело к пирсу.
- Оставьте себе те десять центов! – Гарольд поймал взгляд мальчишки и попытался развернуться, перехватить цель, как что-то гибкое захлестнуло его шею, одновременно с этим чьи-то пальцы вцепились в его лодыжки.
- Где он?!! – с берега неслись приближающиеся крики. Парнишка стоял, восхищенно разинув рот. Холдсток чувствовал пальцы, заползающие под одежду. Кривые, обломанные когти раздирали кожу.
- Твоя взяла… - кивнул инспектор, и левиафан утащил его в бездну».