Пока большинство из вас ждет “Мужественность», я потрошу архивы и нахожу там странное. Все в этом тексте призрачно и нарочно, судите строго, выплевывайте далеко:
http://telegra.ph/Gigantskaya-akula-ubivayushchaya-razum-11-09

«Пока горит свет»:

«История любого мира изборождена печалью. Ею пропитан беспомощный камень у дороги и вороний крик, моровая язва и теплое лепетание новорожденного ребенка. Печаль неизбывна и стройна. Вот и труп у дороги печалится своему простому концу. Он был полон страстей, те переливались через край и, бурля, привели его на эту обочину. Ворон отбросил печаль и спустился поглядеть на блестящий смертью глаз. Печаль кормится его аппетитом. Наполняет печаль города, прорастает каменными цветами в пещерах, торит ходы в умах подмастерьев многобашенного города. А мертвец у обочины все столь же молчалив и покорен. Нет в нем уже прежней твердости. Разве что открытая клетка из грязных ребер приглашает птаху на постоянную квартиру. Печаль горбит мосты. Печаль туманит разум старух. Печаль пускает круги по воде. Мир грустит. Я следую поворотами его печали и вновь возвращаюсь на памятную обочину, к старинному приятелю мертвецу. Того давно уже след простыл. Теплые следы оставляет лишь живой человек. Но что это? Двое дюжих каторжников изловили пастора. Тот уже искусал все свои молитвы до смерти и покорился концу. Его закрыла печаль. Разбойники уносят труп с собою, но печаль остается. Мир смакует ее здесь, тянет, как густой мед, и рвет на себе душу. Зима наступает на полы плаща. У обочины новое тело. Девушка. В глазах – печаль и раскаяние. Первой досталось больше места, но второе углем оттеняет ее смертельную бледность. Дорога делает здесь погребальный крюк. У обочины – светлая, с ладно притесанными столбами, виселица. Печаль устроилась здесь надолго. И в душе каждого из тех, кто проходит мимо, открывается кусочек нового мира, и украдкой вползает внутрь воровка-печаль. Я в следующем веке. В глиняном обожженном омуте печали. Вокруг памятной обочины встал город. Там, где прежде лежал мой давнишний приятель, сутулится городская ратуша. Часы на ней отбивают пасмурный звон. На его зов отвлекаются дети тех, кто прежде терзал здесь пастора, упивался юной девушкой и вешал убийц. Душа горожанина – каменный цветок. В нем зреет печаль высшей пробы. Свинцовая и ледяная. Однажды… это колдовское слово, отделяющее одну сказку от другой… Однажды все дети обочины откроют печаль в своем сердце. Рука каждого найдет, что сжать покрепче: камень, серп либо другую руку. И печаль взорвется в них нестерпимой горячкой открытий, дороги, безумия. Пыльного, сухого, едкого. Печаль вскипит и даст твердый осадок. Горожане отправятся завоевывать мир, и душа каждого, пылающая, воинственная яма, будет кричать разным: любовью, смертью, стихами, осенними листьями, жаждой наживы. Все будет в них, и у всего будут простые имена. Вот только печали среди них не будет места».

«Судьба мальчишки»:

«Я проснулся от приступа удушья. Мне казалось, что я проглотил свинцовое грузило, гладкое, округлое, оно скользнуло мне в рот и должно было наглухо закупорить горло. Я умер. Я вот-вот умру. Мне никак не помочь!
- Перестань истерить, - друг Платона в песчаном камуфляже достал из-под стола руки и положил их поверх оружия. Они мне сразу не понравилось, темные, в цыпках и разводах мазута. Неприятно знакомые руки. Правая нервно подрагивала, ею он сдвинул в сторону пару револьверов, расчистил место и положил туда нож. Я хотел слететь со стула, броситься в соседнюю комнату, из которой бубнили голоса заговорщиков, позвать Платона. Но почему-то остался сидеть. Молча. Мужчина встал и взялся за абажур. Приподнял лампу.
Череп сидел на нем косо, свесившись на левую сторону, точно чучело, криво насаженное на жердь.
- Мне так не нравится, - мужчина взялся за нож и тремя быстрыми, сильными движениями спорол с шеи шмат мяса. Крови не было. Плоть отслоилась одним куском, бледным, как мороженая телятина. Безумец взялся за череп обеими руками и насадил его покрепче. Все это время он не переставал изучать меня. Где мои силы? Почему я сижу и пялюсь на эту мерзость?
- Мы должны уговориться, - нож выпал из его пальцев и укатился под стол. Мужчина придвинул к себе револьвер и выщелкнул барабан, по одному выбил на стол патроны.
- О чем? – горло не слушалось. Или я все-таки подавился грузилом, и это оно мешает говорит?
- Ты делаешь, что я велю. Я тебя спасаю.
- Не пойдет.
- А? – не знаю зрелища хуже, без нижней челюсти у головы как бы не было рта, зубы, что я ей вставил, торчали вкривь-вкось. Святый Боже, благодарю мальчишек, что выдрали и сожрали язык твари! Чудовище оставило в барабане два патрона, крутнуло и без предупреждения сделало щелк-щелк: в меня, себе в лоб. Два холостых.
- Я тебя вынес.
- Ты меня бросил. Спрятал. Закопал. А я хочу править.
- Я не бросал.
- Тогда, где же я? – тварь развела руками, пока я шевелил губами, она отправила в барабан еще два патрона, рулетка, клац-клац.
- Я оставил тебя… Я унес… - где, черт побери я бросил череп?! Я собираю для него зубы, и потом сразу лезу на водонапорную башню Джесопа.
- Не ври мне, - уродливый Минотавр забил в барабан последние пару патронов. Ствол глядел прямо на меня. Без шансов. Я попытался дернуться. Нет.
- Ты там, где надо, - процедил я со злобой, удивившей меня самого. Бам. Осечка. Револьверы не дают осечки! Ствол повернулся в сторону черепа.
- За тобой, - развело руками чудовище. Выстрел грянул, со стены сорвалась фотография в рамке, стекло разлетелось вдребезги. На грохот из соседней комнаты выскочили мужчины. Платон подбежал, обхватил меня и заозирался. Все ощетинились стволами, но угрозы не было. Я таращился, безумно моргая, ноздри ел запах пороха, в воздухе завивались спирали дыма.
- Джек, - тряс меня за плечи Платон, - что случилось, Джек?
Я увидел в своей руке револьвер. Напротив меня никого не было. Я заглянул под стол, на полу тоже никто не валялся.
- Тод пропал, - один из друзей Платона подобрал слетевшее со стены фото.
Пуля из моего ствола пробила карточку, на которой Платон стоял со своими боевыми товарищами. Был на этой карточке и мой отец. Вместо головы Тода зияло пулевое отверстие. Папа обнимал его за плечи. Огнем отцу опалило лицо».

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Харкал кровью и думал: «Переживу, одним руки не подам, а других навеки в сердце сохраню». Пережил. Подал. Не охранил.

Все эти события брали меня на прицел, пугали, гнули, таскали за волосы, крошили зубы, выколачивали из меня дурь и слабость, молот обстоятельств плющил полосу моего характера, меня закаливали в молоке, уксусе и костяной каше, я ныл и наматывал сопли на кулак. Когда никто не решал проблему, приходилось вставать и драться с ней самому.

Я вернулся домой истерзанными, с глубокими засечками на клинке, окровавленным - не смыть кислотой, не отдраить, можно перекалить и бешеным огнем и молотом загладить, забить, спрятать, а после заполировать, будто и не было, но было, было! Я сам стал мечом, бесполезным в мирное время.

Мы вышли из автобуса, занесли домой тонны стаффа, сели у подъезда с верным Киром, и тот, смакуя затяжки, спросил:
- Чувствуешь? Вот оно - счастье. Солнце на закат. Мы живы, отбились и даже не посрамили флага. Все закончилось. Вот он - самый лучший момент.
А я рук поднять не мог, висели плети ниже колен, тепло, ветер трогал мои шрамы, целовал в растрескавшиеся губы, прикалывал ветеранский орден - это сейчас пафос и выспренная художественная гниль, буквами все кажется неестественно позерским, я сидел у подъезда и следил, как тело моей души, избитое и замученное, сворачивается в клубок, не ноет, не ревет, просто обрушивается в кому.

Я вспоминал, как брел, хромая, по раскаленной пыли Михайловска и думал, иронично было бы встретить на улице Серегу, у него сломана рука, я за бортом усталости, раз на раз, кто кого? Или сделаем вид, что не узнали друг друга и разминемся у сельпо? Пару ночей назад игра сдохла, оборвалась, сожрала себя, я уснул в походном кресле и подорвался, ужас мой не имел границ, мне приснилось, что мы только заехали, все еще впереди - этот сон терзал меня почти месяц, дерьмовый сон сурка, стоило уснуть, и стены чистилища по имени ХИ2010 вставали вокруг безоконным, бездверным колодцем.

Сейчас, семь лет спустя, все это - некий внешний, отслоившийся опыт. Короста, обнажившая келоидный рубец. Невозможно представить, что все это было со мной и на самом деле. Байка, лихая застольная история, голимая выдумка, скрижаль пацанского Завета. Безусловно, я не могу вспомнить всего истинно, я перепридумываю события, но трамбую их в настоящие события. Здесь нет лжи. Только правда из моих глаз.

У Елены Хаецкой есть отменный роман «Меч и радуга». В нем я нашел идеальный образ места, где ты оказываешься, когда поломался (это слово здесь тоже важно: поломка - нечто обратимое, болезненное, но не фатальное, сломался - острее, жестче, зубчатый кусок торчащей кости).
Котлован. Ты приходишь в себя на дне чаши. Встаешь и бредешь к стенке, карабкаешься на нее, думая, что это песок, ну, сбросит вниз, но ты сможешь, стиснешь зубы и вскарабкаешься. Песок не станет держать тебя вечно. Ты ползешь и срываешься, скользишь и падаешь. Ты сдираешь мясо до кости. Это не песчаный - солевой карьер.
Солнечный свет сводит с ума, ты лежишь на дне и смотришь на кровавые следы своих пальцев.

Но все это миг за закрытыми веками. Небольшая проспекция. Глаза все равно пришлось открыть, за мной прибыла лодка. Меня ждал мэр и родители избитого Виталика».

Третий по самосудной версии самих авторов на домашних «Варениках». Заслужил горячий отзыв:
«Ваше мастерство бы да в мирных целях!
С таким альтернативным восприятием реальности не только в стране, во всём мире всегда будет только кровь, смерть и разруха.
И никогда вы не поймёте, что "государство Российское" сдохло не в тот момент, который лжецы вроде вас живописуют, танцуя на костях, а гораздо раньше - когда люди (которых людьми даже не назвать), держащие силу и власть, выбрали службу своей частной выгоде.
И что именно те события, что вы называете концом, были возрождением, началом надежды - впервые в истории человечества!»
Цените сами:
http://telegra.ph/Proreha-11-13

«Призраки осени»:
(Фрагмент)

«Луна извергала потоки живого серебра. Волны перебрасывались им и наряжались в сверкающие одежды. Ярдах в тридцати позади – в первый момент Холдстоку показалось, что его вынесло в открытое море, и все напрасно, боль от ран и смертельная усталость вот-вот доделают то, на что не хватило рук Захарии и его подельников – бугрились доки. В миле-полутора справа работал маяк.

- Мистер! – ветер прижал брюхо к пирсу, и Гарольд узнал голос. - Эй, мистер, сэр! Эй!!! – кричал мальчишка Тед Хофф. Инспектор признал бы его своим Хароном, но нигде не было видно лодки, да и тело слишком болело для мертвого. Холдстоку удалось лечь на спину и отдышаться. С каждым надсадным гребком берег становился все ближе.
- Мистер! – крик раздался совсем рядом. Гарольд нащупал ногами дно и попытася встать. С третьей попытки ему удалось. Парнишка стоял на пирсе совершенно один. В его задранной руке качался фонарь, бросая сигнальные тени на пятно на щеке. Засохшая кровь заливала половину лица. Бурая корка растескалась, торчала струпьями и напоминала лопнувшую кожуру каштана. Пуля пропахала висок, но не задела кость. Везунчик!
- Вот вы где, мистер! – возликовал мальчишка.
- Ну?! – изо рта Холдстока толчками выплескивалась вода. Прибой толкал его в спину. Рука нащупала причальный трос и попыталась подтянуть тело к пирсу.
- Оставьте себе те десять центов! – Гарольд поймал взгляд мальчишки и попытался развернуться, перехватить цель, как что-то гибкое захлестнуло его шею, одновременно с этим чьи-то пальцы вцепились в его лодыжки.
- Где он?!! – с берега неслись приближающиеся крики. Парнишка стоял, восхищенно разинув рот. Холдсток чувствовал пальцы, заползающие под одежду. Кривые, обломанные когти раздирали кожу.
- Твоя взяла… - кивнул инспектор, и левиафан утащил его в бездну».

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Михайловский полигон - одно из красивейших мест в России, традиционно облюбованное ролевиками для своих игрищ. У него масса достоинств: лес, поляны, роскошный пруд и один колоссальный недостаток - это редкостное внутрижопие. Полигон лежит между вторым и третьим ручьем, добраться туда можно пешком, на полном приводе, на легковушке (если удача на вашей стороне) и лодкой.

У нас был прикормленный кормчий - дядя Саша.
Он-то и повез меня через все водохранилище наискось, под рельсами («На дно ложись, мостик низко, прямо под ним и проскочим, зато вынырнем, считай, у самой администрации»). Харон мой слыл человеком практичным, охочим до разговоров и рубля, безупречно разбирался в географии игрового Средиземья и был падок на доску.
- Когда съезжать будете, я тут, как тут, - делился со мной наполеоновскими планами дядя Саша, - вашего моста мне на целую пристань хватит, горбыль высушу, доску на обшив пущу, брус - для бани пристрой сделаю.

Я смотрел в небо, как Болконский под Аустерлицем, и мечтал превратиться в горбыль. Дядя Саша высушит меня и пустит в дело. Но пришлось вылезать из лодки и хромать в городскую администрацию.

Здесь меня привечали. Мало того, что я давал пять тысяч спонсорских на день города, в первый день моими силами должна была развернуться площадка для детей: спортивные мягкие мечи и стрельба из лука, а на финальном концерте я обещал рыцарей, один на один и толпа на толпу. Торчали они из праздника гвоздем программы. Но важнее прочего было то, что мои 800+ человек обносили прилавки местных магазинов до самых костей, делая городскому бюджету четверть годовой выручки.

Мэр это отлично понимал.
И заместитель его, рыжий Локи, водитель Grand Cherokee, понимал тоже. В кабинете он сидел один, листал какие-то бумаги, сесть пригласил приветливо и вообще источал любезность.
- Про ребят, что были у вас ночью, я справки навел, - я увидел, что листает он какие-то дела, похожие на папки из НКВД, - нехорошие ребята. Виталий несколько месяцев назад машину угнал. Еле замяли дело. А Сергей...
- Я в курсе, - прокашлялся я. Заммэра поджал губы и кивнул.
- Вы, главное, - четко уловил суть дела рыжий, - денег им не давайте.
На столе зажурчал телефон.
- Да, - ответил заместитель мэра, - ага. Ты мне скажи, Никаноров - твой? А раз твой, всыпь ему, как следует, за вчерашнее. Ну. Да. Формой прикрывался. Пришел к ребятам на фестиваль. МЧСовец ваш, - прикрыв трубку ладонью, пояснил мне. - В общем, наведи порядок. За уши его выдери. По зубам тресни. Чтоб не повторялось такого.
«Достойно,» - оценил я. Бегло порешали про выступления, и он меня отпустил, напоследок, удержав мою руку в своей, напомнил:
- Денег не давайте.
И был прав. Не стоило. Но удача показала мне зад».

Очень необычный и тяжелый для меня текст, размер, ритм, рифма, последний из «Степного триптиха», текст-гильотина:
http://telegra.ph/Mimir-11-16

«Пока горит свет»:

«Корона с головы выламывается три раза в жизни. Первый раз молоком, третий – любовью и лишь второй – кровью. Я без труда могу разглядеть даже невидимые нити чужой короны. Будь то мост, собор, горный пик, таежная деревенька, плавательный пузырь, телескоп, кинопленка или собачья голова. Корона ребенка тепла и подвижна. Она, как петушиный гребень, притягивает взоры и в минуты острого наслаждения жизнью ярко наливается кровью. Корона взрослого, та, что крошится под пальцам, залитыми кровью, похожа на коралловый риф. Она ломается кусками, пачкает одежду меловым узором и взвизгивает от разочарования. У каждого возраста – свое предначертание. В детстве ты должен убивать. Комаров, гусениц, мух. Зрелость требует от тебя быть щепетильным и кислым, от этих качеств зависит общее дело. И когда, наконец, калитку в твой двор открывает старость, она несет в себе новую кармочку (почти формочку, но не кормушку). Твоя корона будет мягкой, как пуховый платок, и такой же бесцветной. Короны всех стариков одинаковы. Увидишь такую на улице и мигом забудешь, стоит ей покинуть твой горизонт событий. Что делают старики? Всего лишь в(ы)ключают свет. Зачем здесь я? Помилуйте, кому же еще ломать на вас короны? Эти атавизмы и рудименты предназначения. Положим, молочную, когда вы еще дитя, ободрать с макушки почти просто. Ребенок похнычет, мама утрет ему слезки, и кровь встанет дыбом поверх прежних: кукол, мертвого часа и веры в буку. К взрослому тебя я приду ночью. С молотком или пальцами, полными горя. Я зажму тебе рот, замкну его, заклиню, и быстрые на катаклизм пальцы сломают мост, собор, горный пик или таежную деревеньку, потому что зрелость кончилась, и пора уже иметь мужество войти в старость! Густеющие отпечатки моих пальцев, в красной смоле, ободранные, тонкие, выдерут самые корни взрослой короны, что тянутся до редких глубин личности и веры. Старость – пора со всем соглашаться. И новая корона вырастет на плешивом холме головы по привычке, как ноги сами собой приводят пьяницу к отчему дому. Здесь наступает пора эффектного финала. Мне нужно делать ноги. Ведь лишь тот, кто придет за вами в конце, любит вас столь сильно, что сможет снять с вас последнее, что осталось».

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Саммит высоких сторон состоялся на аллее возле двухэтажного домика с гербом. С их стороны ринга пришли трое, бесцветная типовая советская семья: монументальная мама с поставленным голосом и грустными глазами спаниеля, молодая девушка неопределенного рода занятий и затертого бытом возраста и мужичок, выветренный, прокуренный и законопаченный в диван между сеансами футбола по ТВ и ежедневной отсидкой на деревянной работе.
С другой стороны, стиснув зубы, накачанный злой правотой, стоял я.
- Виталик наш в тяжелом состоянии, - без разбега пошла на абордаж мать. - В больнице пролежит никак не меньше месяца.
- Сочувствую.
- В прошлый раз компенсацию ему выплачивали, как кормильцу, - мама обналичила бумажку с синей горделивой печатью и прописными суммами, - пятьдесят тысяч.
- Наверное, и сейчас смогут? - рискнул я.
- Вы же его там в плен взяли, - внезапно пустила слезу в голос мать. Мне было искренне ее жаль. Но что я мог поделать, если ее сын - тупой ублюдок без инстинкта самосохранения сунул голову в капкан и защелкнул у себя на шее?! Почему моим долгом стало отвечать за чужие грехи? - Ладно бы ударили, мальчишки все время дерутся, но вы его связали, как врага, как фашиста. В плен взяли!
- Его предупреждали, - завелся я, и тетка мгновенно размотала меня за эту слабость. Мужичонка ее переминался с ноги на ногу, девица комкала подол в руках.
- Вот! Вы с ним говорили?! А кто с ним говорил? Покажите нам этих ребят.
- Они уехали, - только диалога Уралмаш-село мне не хватало.
- Мы заявление напишем.
- А мы встречное, - сбросил я козырную двойку.
- Это какое?
- На попытку изнасилования, - умбарские девы обещали постоять за свою честь словом и делом.
- Это ерунда, - пластмассово рассмеялась мама упыря, - Виталик никого пальцем бы не тронул. Он женат! - и показала на девицу, которая принялась кивать, точно клевала семечки с асфальта.
- Я в милицию не пойду, - женщина включила какой-то траурный режим вещания, и тот придавил меня и потащил ко дну, - у вас тут все схвачено, с мэром якшаетесь, на машине вас возят, мне люди рассказывали, - колдовской ее напев начал опутывать меня с головы до ног, мужичок тоже поддался трансу и переминался с ноги на ногу, скрип-скрип, - я в Екатеринбург поеду. К полпреду. Я до Москвы, если надо достучусь.
В голове моей со звоном обрушилась хрустальная ваза. Соображал я со скоростью набравшего скорость «Сапсана»: полпред - маловероятно, но указание разобраться - запрос в Михайловск - мероприятие! - лес - лето 2010 - жара/пожары - строгий запрет Дмитрия Анатольевича даже на выезд в лес - а у меня отказ от лесничества - тотальное беззаконие - кто главный - Некрасов главный - административка - хорошо, если поллимона, а то и конфискация - мэр сольет за милую душу - сами в лес заехали, а кем я их оттуда выгоню - и Виталик, шкура дырявая, калич, гандонарий, слизень рогатый.
- Десять тысяч, - услышал я собственный голос и поразился его цвету. Слова были отлиты в бронзе и весили по тонне каждое.
- Мы согласны, - мгновенно согласилась мать и тут же, не теряя инициативы, забила повторную стрелку, - мы к вам днем, часа в три, туда на второй ручей приедем.
- Зачем?
- Расписки напишем: вы, что мы у вас денег не вымогали, мы, что вы нам добровольно денег на лечение пожертвовали, - мамаша работала, как консильери со стажем. Не успел я опомниться, как дело стало решенным».

Прибыли в Якутск, за бортом -40 и снежный туман. Развлеку вас историей, наскоро накиданной на телефоне:

«Уы кричал.
Звук выходил из него трубным чудовищным воем.
Соплеменники окружили дрожащее тело. Ныу протянул руку и коснулся дыры, пробившей грудь Уы.
- Хыр? Хыр?
- Ыыыыыыыыыааааааауууууууу!!!
Ноги Уы вросли в землю, руки Уы покрывала дикая, вставшая дыбом седая шерсть, рот Уы слипся в небольшое отверстие, схожее с пастью землеройки, глаза Уы глубоко запали и вращались в глазницах.
Дети и старики, увлечённые криком, выползли из пещеры.
Ныу оглянулся на них и угрожающее зарычал. Племя, прежде беспрекословно ему подчинявшееся, дрогнуло, как поле травы под ветром, матери отодвигали детей за спины, но воющий Уы надрывался, требовал, звал.
Мамонт дождался, когда мужчины принялись вырывать ноги Уы из земли, женщины окружили их, дети мешались под ногами, в пещере остался лишь безногий Ыых.
Никто не услышал его хриплого грая.
Хищнец липлявый напал совершенно беззвучно, промчался мимо пещеры, обдав Ыыха вонью гниющего мяса, бивни его летели с едва слышимым свистом.
Мамонт мчал, прижав их к самой земле.
Дети первыми почуяли опасность. Они разворачивались и визжали, дергали матерей, а те раскрывали рты, и вопль, начинавшийся в глотках, клокотал неизбежной смертью, но не успевал коснуться мужчин, зачарованных воем Уы.
Бивни вонзились в тела, и те загудели в унисон огромной трубе Уы. Мамонт присел, брюхо его раздулось, нагнетая желудочного сока в бивни. Дети зажурчали, как свирели. Глаза их налились диким янтарём, из ушей плеснули фонтанчики сока.
Мужчины, опомнившись, бросили Уы и схватились за дубины. Мамонт мотнул головой, стряхивая с бивней поющее мясо.
Женщины, рыдая, бросились к детям. Некоторые хватали палки и метили чудовищу в брюхо, другие падали на тела, покрывая их собою.
Мамонт вздыбился, поднялся на задние лапы. Мужчины обрушили на них дубины, Ныу подхватил из рук женщины острую палку и вонзил зверю между ног.
Мамонт замер, огромный, как дерево, уши его трепетали, щёлкая костяными перепонками, бивни, обращённые к небу, пели.
- Ааааааааыыыырх! - завыл всеми забытый Уы, и зов его был важнее всего, мужчины дернулись, оборачиваясь, женщины сильнее вжались в землю, оберегая гудящих и булькающих детей, старый Ыых застонал, проклиная безвольные ноги. Он наполовину выполз из пещеры. Рука его сжимала священный нож из зеленого камня.
Мамонт рухнул и покатился, погребая под собой племя.
Хрустели кости, брызгала, растекаясь густая желчь, хрипели люди, свистели, надрываясь, раны, пробитые бивнями.
Уы трубил, возвещая великое пиршество. Мамонт катался по телам, как пёс, задрав лапы.
Когда он поднялся, Ыых на локтях вылезал из пещерного зёва. Мамонт потянул воздух хоботом. Бивни издали короткую трель. Ыых поднялся на локтях и заревел:
- Ыыыыырррррра!
Мамонт фыркнул и двинулся к нему, качая головой из стороны в сторону, точно дразнился.
В двух шагах от старика он остановился и опустил один бивень к земле, приглашая. Из полой трубы звучала далекая слабая песнь, вслушавшись, Ыых узнал в ней свою молодость, дикий бег по степи, удары, которыми он приканчивал пещерного льва, сладость самки, принесшей ему детей, черную горечь перебитых ног, иссохших в безвольные ветки. Ыых вдохнул, степь пахла кровью, но сквозь этот запах пробивался другой, более стойкий. Месть.
- Ыых, - выдохнул старик, и одним ударом вскрыл себе горло. Земля дрогнула.
На траву вяло плеснуло. Мамонт стоял неподвижной скалой.
Под ноги ему натекло чёрной жижи. Зверь макнул в неё хобот и зарычал, отступая и дико мотая головой. Опалённый, дымящийся хобот неистово трубил.
Тело старика растворялось, оплывало, земля вокруг бурлила, пока из самого чрева мира не ударил тугой фонтан лавы.
Мамонт побежал, мертвые растоптанные тела цеплялись за шерсть, не пускали. Держали.
Земля растекалась под лапами гиганта жирной горячей грязью.
У тела Уы, который продолжал гудеть, заманивая соплеменников, мамонт споткнулся. Глаза Уы на миг остановили свой бег, губы лопнули страшной улыбкой, мамонт ворочался, погружаясь в степь все глубже. Месть старого Ыыха догоняла его».