«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Харкал кровью и думал: «Переживу, одним руки не подам, а других навеки в сердце сохраню». Пережил. Подал. Не охранил.
Все эти события брали меня на прицел, пугали, гнули, таскали за волосы, крошили зубы, выколачивали из меня дурь и слабость, молот обстоятельств плющил полосу моего характера, меня закаливали в молоке, уксусе и костяной каше, я ныл и наматывал сопли на кулак. Когда никто не решал проблему, приходилось вставать и драться с ней самому.
Я вернулся домой истерзанными, с глубокими засечками на клинке, окровавленным - не смыть кислотой, не отдраить, можно перекалить и бешеным огнем и молотом загладить, забить, спрятать, а после заполировать, будто и не было, но было, было! Я сам стал мечом, бесполезным в мирное время.
Мы вышли из автобуса, занесли домой тонны стаффа, сели у подъезда с верным Киром, и тот, смакуя затяжки, спросил:
- Чувствуешь? Вот оно - счастье. Солнце на закат. Мы живы, отбились и даже не посрамили флага. Все закончилось. Вот он - самый лучший момент.
А я рук поднять не мог, висели плети ниже колен, тепло, ветер трогал мои шрамы, целовал в растрескавшиеся губы, прикалывал ветеранский орден - это сейчас пафос и выспренная художественная гниль, буквами все кажется неестественно позерским, я сидел у подъезда и следил, как тело моей души, избитое и замученное, сворачивается в клубок, не ноет, не ревет, просто обрушивается в кому.
Я вспоминал, как брел, хромая, по раскаленной пыли Михайловска и думал, иронично было бы встретить на улице Серегу, у него сломана рука, я за бортом усталости, раз на раз, кто кого? Или сделаем вид, что не узнали друг друга и разминемся у сельпо? Пару ночей назад игра сдохла, оборвалась, сожрала себя, я уснул в походном кресле и подорвался, ужас мой не имел границ, мне приснилось, что мы только заехали, все еще впереди - этот сон терзал меня почти месяц, дерьмовый сон сурка, стоило уснуть, и стены чистилища по имени ХИ2010 вставали вокруг безоконным, бездверным колодцем.
Сейчас, семь лет спустя, все это - некий внешний, отслоившийся опыт. Короста, обнажившая келоидный рубец. Невозможно представить, что все это было со мной и на самом деле. Байка, лихая застольная история, голимая выдумка, скрижаль пацанского Завета. Безусловно, я не могу вспомнить всего истинно, я перепридумываю события, но трамбую их в настоящие события. Здесь нет лжи. Только правда из моих глаз.
У Елены Хаецкой есть отменный роман «Меч и радуга». В нем я нашел идеальный образ места, где ты оказываешься, когда поломался (это слово здесь тоже важно: поломка - нечто обратимое, болезненное, но не фатальное, сломался - острее, жестче, зубчатый кусок торчащей кости).
Котлован. Ты приходишь в себя на дне чаши. Встаешь и бредешь к стенке, карабкаешься на нее, думая, что это песок, ну, сбросит вниз, но ты сможешь, стиснешь зубы и вскарабкаешься. Песок не станет держать тебя вечно. Ты ползешь и срываешься, скользишь и падаешь. Ты сдираешь мясо до кости. Это не песчаный - солевой карьер.
Солнечный свет сводит с ума, ты лежишь на дне и смотришь на кровавые следы своих пальцев.
Но все это миг за закрытыми веками. Небольшая проспекция. Глаза все равно пришлось открыть, за мной прибыла лодка. Меня ждал мэр и родители избитого Виталика».
(Фрагмент)
«Харкал кровью и думал: «Переживу, одним руки не подам, а других навеки в сердце сохраню». Пережил. Подал. Не охранил.
Все эти события брали меня на прицел, пугали, гнули, таскали за волосы, крошили зубы, выколачивали из меня дурь и слабость, молот обстоятельств плющил полосу моего характера, меня закаливали в молоке, уксусе и костяной каше, я ныл и наматывал сопли на кулак. Когда никто не решал проблему, приходилось вставать и драться с ней самому.
Я вернулся домой истерзанными, с глубокими засечками на клинке, окровавленным - не смыть кислотой, не отдраить, можно перекалить и бешеным огнем и молотом загладить, забить, спрятать, а после заполировать, будто и не было, но было, было! Я сам стал мечом, бесполезным в мирное время.
Мы вышли из автобуса, занесли домой тонны стаффа, сели у подъезда с верным Киром, и тот, смакуя затяжки, спросил:
- Чувствуешь? Вот оно - счастье. Солнце на закат. Мы живы, отбились и даже не посрамили флага. Все закончилось. Вот он - самый лучший момент.
А я рук поднять не мог, висели плети ниже колен, тепло, ветер трогал мои шрамы, целовал в растрескавшиеся губы, прикалывал ветеранский орден - это сейчас пафос и выспренная художественная гниль, буквами все кажется неестественно позерским, я сидел у подъезда и следил, как тело моей души, избитое и замученное, сворачивается в клубок, не ноет, не ревет, просто обрушивается в кому.
Я вспоминал, как брел, хромая, по раскаленной пыли Михайловска и думал, иронично было бы встретить на улице Серегу, у него сломана рука, я за бортом усталости, раз на раз, кто кого? Или сделаем вид, что не узнали друг друга и разминемся у сельпо? Пару ночей назад игра сдохла, оборвалась, сожрала себя, я уснул в походном кресле и подорвался, ужас мой не имел границ, мне приснилось, что мы только заехали, все еще впереди - этот сон терзал меня почти месяц, дерьмовый сон сурка, стоило уснуть, и стены чистилища по имени ХИ2010 вставали вокруг безоконным, бездверным колодцем.
Сейчас, семь лет спустя, все это - некий внешний, отслоившийся опыт. Короста, обнажившая келоидный рубец. Невозможно представить, что все это было со мной и на самом деле. Байка, лихая застольная история, голимая выдумка, скрижаль пацанского Завета. Безусловно, я не могу вспомнить всего истинно, я перепридумываю события, но трамбую их в настоящие события. Здесь нет лжи. Только правда из моих глаз.
У Елены Хаецкой есть отменный роман «Меч и радуга». В нем я нашел идеальный образ места, где ты оказываешься, когда поломался (это слово здесь тоже важно: поломка - нечто обратимое, болезненное, но не фатальное, сломался - острее, жестче, зубчатый кусок торчащей кости).
Котлован. Ты приходишь в себя на дне чаши. Встаешь и бредешь к стенке, карабкаешься на нее, думая, что это песок, ну, сбросит вниз, но ты сможешь, стиснешь зубы и вскарабкаешься. Песок не станет держать тебя вечно. Ты ползешь и срываешься, скользишь и падаешь. Ты сдираешь мясо до кости. Это не песчаный - солевой карьер.
Солнечный свет сводит с ума, ты лежишь на дне и смотришь на кровавые следы своих пальцев.
Но все это миг за закрытыми веками. Небольшая проспекция. Глаза все равно пришлось открыть, за мной прибыла лодка. Меня ждал мэр и родители избитого Виталика».
Третий по самосудной версии самих авторов на домашних «Варениках». Заслужил горячий отзыв:
«Ваше мастерство бы да в мирных целях!
С таким альтернативным восприятием реальности не только в стране, во всём мире всегда будет только кровь, смерть и разруха.
И никогда вы не поймёте, что "государство Российское" сдохло не в тот момент, который лжецы вроде вас живописуют, танцуя на костях, а гораздо раньше - когда люди (которых людьми даже не назвать), держащие силу и власть, выбрали службу своей частной выгоде.
И что именно те события, что вы называете концом, были возрождением, началом надежды - впервые в истории человечества!»
Цените сами:
http://telegra.ph/Proreha-11-13
«Ваше мастерство бы да в мирных целях!
С таким альтернативным восприятием реальности не только в стране, во всём мире всегда будет только кровь, смерть и разруха.
И никогда вы не поймёте, что "государство Российское" сдохло не в тот момент, который лжецы вроде вас живописуют, танцуя на костях, а гораздо раньше - когда люди (которых людьми даже не назвать), держащие силу и власть, выбрали службу своей частной выгоде.
И что именно те события, что вы называете концом, были возрождением, началом надежды - впервые в истории человечества!»
Цените сами:
http://telegra.ph/Proreha-11-13
Telegraph
Прореха
Старьевщик перекинул мешок с одного плеча на другое, почесал свободной рукой шею и спросил: - Точно нельзя? Ты пожал плечами. Держать щель открытой стоило неимоверных усилий. Дико чесались зубы. Ты лишь плотнее сжал их и скривился. Старьевщик принял это на…
🔥1
«Призраки осени»:
(Фрагмент)
«Луна извергала потоки живого серебра. Волны перебрасывались им и наряжались в сверкающие одежды. Ярдах в тридцати позади – в первый момент Холдстоку показалось, что его вынесло в открытое море, и все напрасно, боль от ран и смертельная усталость вот-вот доделают то, на что не хватило рук Захарии и его подельников – бугрились доки. В миле-полутора справа работал маяк.
- Мистер! – ветер прижал брюхо к пирсу, и Гарольд узнал голос. - Эй, мистер, сэр! Эй!!! – кричал мальчишка Тед Хофф. Инспектор признал бы его своим Хароном, но нигде не было видно лодки, да и тело слишком болело для мертвого. Холдстоку удалось лечь на спину и отдышаться. С каждым надсадным гребком берег становился все ближе.
- Мистер! – крик раздался совсем рядом. Гарольд нащупал ногами дно и попытася встать. С третьей попытки ему удалось. Парнишка стоял на пирсе совершенно один. В его задранной руке качался фонарь, бросая сигнальные тени на пятно на щеке. Засохшая кровь заливала половину лица. Бурая корка растескалась, торчала струпьями и напоминала лопнувшую кожуру каштана. Пуля пропахала висок, но не задела кость. Везунчик!
- Вот вы где, мистер! – возликовал мальчишка.
- Ну?! – изо рта Холдстока толчками выплескивалась вода. Прибой толкал его в спину. Рука нащупала причальный трос и попыталась подтянуть тело к пирсу.
- Оставьте себе те десять центов! – Гарольд поймал взгляд мальчишки и попытался развернуться, перехватить цель, как что-то гибкое захлестнуло его шею, одновременно с этим чьи-то пальцы вцепились в его лодыжки.
- Где он?!! – с берега неслись приближающиеся крики. Парнишка стоял, восхищенно разинув рот. Холдсток чувствовал пальцы, заползающие под одежду. Кривые, обломанные когти раздирали кожу.
- Твоя взяла… - кивнул инспектор, и левиафан утащил его в бездну».
(Фрагмент)
«Луна извергала потоки живого серебра. Волны перебрасывались им и наряжались в сверкающие одежды. Ярдах в тридцати позади – в первый момент Холдстоку показалось, что его вынесло в открытое море, и все напрасно, боль от ран и смертельная усталость вот-вот доделают то, на что не хватило рук Захарии и его подельников – бугрились доки. В миле-полутора справа работал маяк.
- Мистер! – ветер прижал брюхо к пирсу, и Гарольд узнал голос. - Эй, мистер, сэр! Эй!!! – кричал мальчишка Тед Хофф. Инспектор признал бы его своим Хароном, но нигде не было видно лодки, да и тело слишком болело для мертвого. Холдстоку удалось лечь на спину и отдышаться. С каждым надсадным гребком берег становился все ближе.
- Мистер! – крик раздался совсем рядом. Гарольд нащупал ногами дно и попытася встать. С третьей попытки ему удалось. Парнишка стоял на пирсе совершенно один. В его задранной руке качался фонарь, бросая сигнальные тени на пятно на щеке. Засохшая кровь заливала половину лица. Бурая корка растескалась, торчала струпьями и напоминала лопнувшую кожуру каштана. Пуля пропахала висок, но не задела кость. Везунчик!
- Вот вы где, мистер! – возликовал мальчишка.
- Ну?! – изо рта Холдстока толчками выплескивалась вода. Прибой толкал его в спину. Рука нащупала причальный трос и попыталась подтянуть тело к пирсу.
- Оставьте себе те десять центов! – Гарольд поймал взгляд мальчишки и попытался развернуться, перехватить цель, как что-то гибкое захлестнуло его шею, одновременно с этим чьи-то пальцы вцепились в его лодыжки.
- Где он?!! – с берега неслись приближающиеся крики. Парнишка стоял, восхищенно разинув рот. Холдсток чувствовал пальцы, заползающие под одежду. Кривые, обломанные когти раздирали кожу.
- Твоя взяла… - кивнул инспектор, и левиафан утащил его в бездну».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Михайловский полигон - одно из красивейших мест в России, традиционно облюбованное ролевиками для своих игрищ. У него масса достоинств: лес, поляны, роскошный пруд и один колоссальный недостаток - это редкостное внутрижопие. Полигон лежит между вторым и третьим ручьем, добраться туда можно пешком, на полном приводе, на легковушке (если удача на вашей стороне) и лодкой.
У нас был прикормленный кормчий - дядя Саша.
Он-то и повез меня через все водохранилище наискось, под рельсами («На дно ложись, мостик низко, прямо под ним и проскочим, зато вынырнем, считай, у самой администрации»). Харон мой слыл человеком практичным, охочим до разговоров и рубля, безупречно разбирался в географии игрового Средиземья и был падок на доску.
- Когда съезжать будете, я тут, как тут, - делился со мной наполеоновскими планами дядя Саша, - вашего моста мне на целую пристань хватит, горбыль высушу, доску на обшив пущу, брус - для бани пристрой сделаю.
Я смотрел в небо, как Болконский под Аустерлицем, и мечтал превратиться в горбыль. Дядя Саша высушит меня и пустит в дело. Но пришлось вылезать из лодки и хромать в городскую администрацию.
Здесь меня привечали. Мало того, что я давал пять тысяч спонсорских на день города, в первый день моими силами должна была развернуться площадка для детей: спортивные мягкие мечи и стрельба из лука, а на финальном концерте я обещал рыцарей, один на один и толпа на толпу. Торчали они из праздника гвоздем программы. Но важнее прочего было то, что мои 800+ человек обносили прилавки местных магазинов до самых костей, делая городскому бюджету четверть годовой выручки.
Мэр это отлично понимал.
И заместитель его, рыжий Локи, водитель Grand Cherokee, понимал тоже. В кабинете он сидел один, листал какие-то бумаги, сесть пригласил приветливо и вообще источал любезность.
- Про ребят, что были у вас ночью, я справки навел, - я увидел, что листает он какие-то дела, похожие на папки из НКВД, - нехорошие ребята. Виталий несколько месяцев назад машину угнал. Еле замяли дело. А Сергей...
- Я в курсе, - прокашлялся я. Заммэра поджал губы и кивнул.
- Вы, главное, - четко уловил суть дела рыжий, - денег им не давайте.
На столе зажурчал телефон.
- Да, - ответил заместитель мэра, - ага. Ты мне скажи, Никаноров - твой? А раз твой, всыпь ему, как следует, за вчерашнее. Ну. Да. Формой прикрывался. Пришел к ребятам на фестиваль. МЧСовец ваш, - прикрыв трубку ладонью, пояснил мне. - В общем, наведи порядок. За уши его выдери. По зубам тресни. Чтоб не повторялось такого.
«Достойно,» - оценил я. Бегло порешали про выступления, и он меня отпустил, напоследок, удержав мою руку в своей, напомнил:
- Денег не давайте.
И был прав. Не стоило. Но удача показала мне зад».
(Фрагмент)
«Михайловский полигон - одно из красивейших мест в России, традиционно облюбованное ролевиками для своих игрищ. У него масса достоинств: лес, поляны, роскошный пруд и один колоссальный недостаток - это редкостное внутрижопие. Полигон лежит между вторым и третьим ручьем, добраться туда можно пешком, на полном приводе, на легковушке (если удача на вашей стороне) и лодкой.
У нас был прикормленный кормчий - дядя Саша.
Он-то и повез меня через все водохранилище наискось, под рельсами («На дно ложись, мостик низко, прямо под ним и проскочим, зато вынырнем, считай, у самой администрации»). Харон мой слыл человеком практичным, охочим до разговоров и рубля, безупречно разбирался в географии игрового Средиземья и был падок на доску.
- Когда съезжать будете, я тут, как тут, - делился со мной наполеоновскими планами дядя Саша, - вашего моста мне на целую пристань хватит, горбыль высушу, доску на обшив пущу, брус - для бани пристрой сделаю.
Я смотрел в небо, как Болконский под Аустерлицем, и мечтал превратиться в горбыль. Дядя Саша высушит меня и пустит в дело. Но пришлось вылезать из лодки и хромать в городскую администрацию.
Здесь меня привечали. Мало того, что я давал пять тысяч спонсорских на день города, в первый день моими силами должна была развернуться площадка для детей: спортивные мягкие мечи и стрельба из лука, а на финальном концерте я обещал рыцарей, один на один и толпа на толпу. Торчали они из праздника гвоздем программы. Но важнее прочего было то, что мои 800+ человек обносили прилавки местных магазинов до самых костей, делая городскому бюджету четверть годовой выручки.
Мэр это отлично понимал.
И заместитель его, рыжий Локи, водитель Grand Cherokee, понимал тоже. В кабинете он сидел один, листал какие-то бумаги, сесть пригласил приветливо и вообще источал любезность.
- Про ребят, что были у вас ночью, я справки навел, - я увидел, что листает он какие-то дела, похожие на папки из НКВД, - нехорошие ребята. Виталий несколько месяцев назад машину угнал. Еле замяли дело. А Сергей...
- Я в курсе, - прокашлялся я. Заммэра поджал губы и кивнул.
- Вы, главное, - четко уловил суть дела рыжий, - денег им не давайте.
На столе зажурчал телефон.
- Да, - ответил заместитель мэра, - ага. Ты мне скажи, Никаноров - твой? А раз твой, всыпь ему, как следует, за вчерашнее. Ну. Да. Формой прикрывался. Пришел к ребятам на фестиваль. МЧСовец ваш, - прикрыв трубку ладонью, пояснил мне. - В общем, наведи порядок. За уши его выдери. По зубам тресни. Чтоб не повторялось такого.
«Достойно,» - оценил я. Бегло порешали про выступления, и он меня отпустил, напоследок, удержав мою руку в своей, напомнил:
- Денег не давайте.
И был прав. Не стоило. Но удача показала мне зад».
Очень необычный и тяжелый для меня текст, размер, ритм, рифма, последний из «Степного триптиха», текст-гильотина:
http://telegra.ph/Mimir-11-16
http://telegra.ph/Mimir-11-16
Telegraph
Мимир
Раз мне, я ухо, но я наблюдаю паденье. В миге от Вспышки кружит вокруг наки своих миллионом объятия чутких, нежно, за раз удаляя не более сяжки, их Матка. Остро блюдет, холостит и срезает вихры и опрядья. Делит сознанье. Жуткой главою срезоточащей время покой…
«Пока горит свет»:
«Корона с головы выламывается три раза в жизни. Первый раз молоком, третий – любовью и лишь второй – кровью. Я без труда могу разглядеть даже невидимые нити чужой короны. Будь то мост, собор, горный пик, таежная деревенька, плавательный пузырь, телескоп, кинопленка или собачья голова. Корона ребенка тепла и подвижна. Она, как петушиный гребень, притягивает взоры и в минуты острого наслаждения жизнью ярко наливается кровью. Корона взрослого, та, что крошится под пальцам, залитыми кровью, похожа на коралловый риф. Она ломается кусками, пачкает одежду меловым узором и взвизгивает от разочарования. У каждого возраста – свое предначертание. В детстве ты должен убивать. Комаров, гусениц, мух. Зрелость требует от тебя быть щепетильным и кислым, от этих качеств зависит общее дело. И когда, наконец, калитку в твой двор открывает старость, она несет в себе новую кармочку (почти формочку, но не кормушку). Твоя корона будет мягкой, как пуховый платок, и такой же бесцветной. Короны всех стариков одинаковы. Увидишь такую на улице и мигом забудешь, стоит ей покинуть твой горизонт событий. Что делают старики? Всего лишь в(ы)ключают свет. Зачем здесь я? Помилуйте, кому же еще ломать на вас короны? Эти атавизмы и рудименты предназначения. Положим, молочную, когда вы еще дитя, ободрать с макушки почти просто. Ребенок похнычет, мама утрет ему слезки, и кровь встанет дыбом поверх прежних: кукол, мертвого часа и веры в буку. К взрослому тебя я приду ночью. С молотком или пальцами, полными горя. Я зажму тебе рот, замкну его, заклиню, и быстрые на катаклизм пальцы сломают мост, собор, горный пик или таежную деревеньку, потому что зрелость кончилась, и пора уже иметь мужество войти в старость! Густеющие отпечатки моих пальцев, в красной смоле, ободранные, тонкие, выдерут самые корни взрослой короны, что тянутся до редких глубин личности и веры. Старость – пора со всем соглашаться. И новая корона вырастет на плешивом холме головы по привычке, как ноги сами собой приводят пьяницу к отчему дому. Здесь наступает пора эффектного финала. Мне нужно делать ноги. Ведь лишь тот, кто придет за вами в конце, любит вас столь сильно, что сможет снять с вас последнее, что осталось».
«Корона с головы выламывается три раза в жизни. Первый раз молоком, третий – любовью и лишь второй – кровью. Я без труда могу разглядеть даже невидимые нити чужой короны. Будь то мост, собор, горный пик, таежная деревенька, плавательный пузырь, телескоп, кинопленка или собачья голова. Корона ребенка тепла и подвижна. Она, как петушиный гребень, притягивает взоры и в минуты острого наслаждения жизнью ярко наливается кровью. Корона взрослого, та, что крошится под пальцам, залитыми кровью, похожа на коралловый риф. Она ломается кусками, пачкает одежду меловым узором и взвизгивает от разочарования. У каждого возраста – свое предначертание. В детстве ты должен убивать. Комаров, гусениц, мух. Зрелость требует от тебя быть щепетильным и кислым, от этих качеств зависит общее дело. И когда, наконец, калитку в твой двор открывает старость, она несет в себе новую кармочку (почти формочку, но не кормушку). Твоя корона будет мягкой, как пуховый платок, и такой же бесцветной. Короны всех стариков одинаковы. Увидишь такую на улице и мигом забудешь, стоит ей покинуть твой горизонт событий. Что делают старики? Всего лишь в(ы)ключают свет. Зачем здесь я? Помилуйте, кому же еще ломать на вас короны? Эти атавизмы и рудименты предназначения. Положим, молочную, когда вы еще дитя, ободрать с макушки почти просто. Ребенок похнычет, мама утрет ему слезки, и кровь встанет дыбом поверх прежних: кукол, мертвого часа и веры в буку. К взрослому тебя я приду ночью. С молотком или пальцами, полными горя. Я зажму тебе рот, замкну его, заклиню, и быстрые на катаклизм пальцы сломают мост, собор, горный пик или таежную деревеньку, потому что зрелость кончилась, и пора уже иметь мужество войти в старость! Густеющие отпечатки моих пальцев, в красной смоле, ободранные, тонкие, выдерут самые корни взрослой короны, что тянутся до редких глубин личности и веры. Старость – пора со всем соглашаться. И новая корона вырастет на плешивом холме головы по привычке, как ноги сами собой приводят пьяницу к отчему дому. Здесь наступает пора эффектного финала. Мне нужно делать ноги. Ведь лишь тот, кто придет за вами в конце, любит вас столь сильно, что сможет снять с вас последнее, что осталось».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Саммит высоких сторон состоялся на аллее возле двухэтажного домика с гербом. С их стороны ринга пришли трое, бесцветная типовая советская семья: монументальная мама с поставленным голосом и грустными глазами спаниеля, молодая девушка неопределенного рода занятий и затертого бытом возраста и мужичок, выветренный, прокуренный и законопаченный в диван между сеансами футбола по ТВ и ежедневной отсидкой на деревянной работе.
С другой стороны, стиснув зубы, накачанный злой правотой, стоял я.
- Виталик наш в тяжелом состоянии, - без разбега пошла на абордаж мать. - В больнице пролежит никак не меньше месяца.
- Сочувствую.
- В прошлый раз компенсацию ему выплачивали, как кормильцу, - мама обналичила бумажку с синей горделивой печатью и прописными суммами, - пятьдесят тысяч.
- Наверное, и сейчас смогут? - рискнул я.
- Вы же его там в плен взяли, - внезапно пустила слезу в голос мать. Мне было искренне ее жаль. Но что я мог поделать, если ее сын - тупой ублюдок без инстинкта самосохранения сунул голову в капкан и защелкнул у себя на шее?! Почему моим долгом стало отвечать за чужие грехи? - Ладно бы ударили, мальчишки все время дерутся, но вы его связали, как врага, как фашиста. В плен взяли!
- Его предупреждали, - завелся я, и тетка мгновенно размотала меня за эту слабость. Мужичонка ее переминался с ноги на ногу, девица комкала подол в руках.
- Вот! Вы с ним говорили?! А кто с ним говорил? Покажите нам этих ребят.
- Они уехали, - только диалога Уралмаш-село мне не хватало.
- Мы заявление напишем.
- А мы встречное, - сбросил я козырную двойку.
- Это какое?
- На попытку изнасилования, - умбарские девы обещали постоять за свою честь словом и делом.
- Это ерунда, - пластмассово рассмеялась мама упыря, - Виталик никого пальцем бы не тронул. Он женат! - и показала на девицу, которая принялась кивать, точно клевала семечки с асфальта.
- Я в милицию не пойду, - женщина включила какой-то траурный режим вещания, и тот придавил меня и потащил ко дну, - у вас тут все схвачено, с мэром якшаетесь, на машине вас возят, мне люди рассказывали, - колдовской ее напев начал опутывать меня с головы до ног, мужичок тоже поддался трансу и переминался с ноги на ногу, скрип-скрип, - я в Екатеринбург поеду. К полпреду. Я до Москвы, если надо достучусь.
В голове моей со звоном обрушилась хрустальная ваза. Соображал я со скоростью набравшего скорость «Сапсана»: полпред - маловероятно, но указание разобраться - запрос в Михайловск - мероприятие! - лес - лето 2010 - жара/пожары - строгий запрет Дмитрия Анатольевича даже на выезд в лес - а у меня отказ от лесничества - тотальное беззаконие - кто главный - Некрасов главный - административка - хорошо, если поллимона, а то и конфискация - мэр сольет за милую душу - сами в лес заехали, а кем я их оттуда выгоню - и Виталик, шкура дырявая, калич, гандонарий, слизень рогатый.
- Десять тысяч, - услышал я собственный голос и поразился его цвету. Слова были отлиты в бронзе и весили по тонне каждое.
- Мы согласны, - мгновенно согласилась мать и тут же, не теряя инициативы, забила повторную стрелку, - мы к вам днем, часа в три, туда на второй ручей приедем.
- Зачем?
- Расписки напишем: вы, что мы у вас денег не вымогали, мы, что вы нам добровольно денег на лечение пожертвовали, - мамаша работала, как консильери со стажем. Не успел я опомниться, как дело стало решенным».
(Фрагмент)
«Саммит высоких сторон состоялся на аллее возле двухэтажного домика с гербом. С их стороны ринга пришли трое, бесцветная типовая советская семья: монументальная мама с поставленным голосом и грустными глазами спаниеля, молодая девушка неопределенного рода занятий и затертого бытом возраста и мужичок, выветренный, прокуренный и законопаченный в диван между сеансами футбола по ТВ и ежедневной отсидкой на деревянной работе.
С другой стороны, стиснув зубы, накачанный злой правотой, стоял я.
- Виталик наш в тяжелом состоянии, - без разбега пошла на абордаж мать. - В больнице пролежит никак не меньше месяца.
- Сочувствую.
- В прошлый раз компенсацию ему выплачивали, как кормильцу, - мама обналичила бумажку с синей горделивой печатью и прописными суммами, - пятьдесят тысяч.
- Наверное, и сейчас смогут? - рискнул я.
- Вы же его там в плен взяли, - внезапно пустила слезу в голос мать. Мне было искренне ее жаль. Но что я мог поделать, если ее сын - тупой ублюдок без инстинкта самосохранения сунул голову в капкан и защелкнул у себя на шее?! Почему моим долгом стало отвечать за чужие грехи? - Ладно бы ударили, мальчишки все время дерутся, но вы его связали, как врага, как фашиста. В плен взяли!
- Его предупреждали, - завелся я, и тетка мгновенно размотала меня за эту слабость. Мужичонка ее переминался с ноги на ногу, девица комкала подол в руках.
- Вот! Вы с ним говорили?! А кто с ним говорил? Покажите нам этих ребят.
- Они уехали, - только диалога Уралмаш-село мне не хватало.
- Мы заявление напишем.
- А мы встречное, - сбросил я козырную двойку.
- Это какое?
- На попытку изнасилования, - умбарские девы обещали постоять за свою честь словом и делом.
- Это ерунда, - пластмассово рассмеялась мама упыря, - Виталик никого пальцем бы не тронул. Он женат! - и показала на девицу, которая принялась кивать, точно клевала семечки с асфальта.
- Я в милицию не пойду, - женщина включила какой-то траурный режим вещания, и тот придавил меня и потащил ко дну, - у вас тут все схвачено, с мэром якшаетесь, на машине вас возят, мне люди рассказывали, - колдовской ее напев начал опутывать меня с головы до ног, мужичок тоже поддался трансу и переминался с ноги на ногу, скрип-скрип, - я в Екатеринбург поеду. К полпреду. Я до Москвы, если надо достучусь.
В голове моей со звоном обрушилась хрустальная ваза. Соображал я со скоростью набравшего скорость «Сапсана»: полпред - маловероятно, но указание разобраться - запрос в Михайловск - мероприятие! - лес - лето 2010 - жара/пожары - строгий запрет Дмитрия Анатольевича даже на выезд в лес - а у меня отказ от лесничества - тотальное беззаконие - кто главный - Некрасов главный - административка - хорошо, если поллимона, а то и конфискация - мэр сольет за милую душу - сами в лес заехали, а кем я их оттуда выгоню - и Виталик, шкура дырявая, калич, гандонарий, слизень рогатый.
- Десять тысяч, - услышал я собственный голос и поразился его цвету. Слова были отлиты в бронзе и весили по тонне каждое.
- Мы согласны, - мгновенно согласилась мать и тут же, не теряя инициативы, забила повторную стрелку, - мы к вам днем, часа в три, туда на второй ручей приедем.
- Зачем?
- Расписки напишем: вы, что мы у вас денег не вымогали, мы, что вы нам добровольно денег на лечение пожертвовали, - мамаша работала, как консильери со стажем. Не успел я опомниться, как дело стало решенным».
Прибыли в Якутск, за бортом -40 и снежный туман. Развлеку вас историей, наскоро накиданной на телефоне:
«Уы кричал.
Звук выходил из него трубным чудовищным воем.
Соплеменники окружили дрожащее тело. Ныу протянул руку и коснулся дыры, пробившей грудь Уы.
- Хыр? Хыр?
- Ыыыыыыыыыааааааауууууууу!!!
Ноги Уы вросли в землю, руки Уы покрывала дикая, вставшая дыбом седая шерсть, рот Уы слипся в небольшое отверстие, схожее с пастью землеройки, глаза Уы глубоко запали и вращались в глазницах.
Дети и старики, увлечённые криком, выползли из пещеры.
Ныу оглянулся на них и угрожающее зарычал. Племя, прежде беспрекословно ему подчинявшееся, дрогнуло, как поле травы под ветром, матери отодвигали детей за спины, но воющий Уы надрывался, требовал, звал.
Мамонт дождался, когда мужчины принялись вырывать ноги Уы из земли, женщины окружили их, дети мешались под ногами, в пещере остался лишь безногий Ыых.
Никто не услышал его хриплого грая.
Хищнец липлявый напал совершенно беззвучно, промчался мимо пещеры, обдав Ыыха вонью гниющего мяса, бивни его летели с едва слышимым свистом.
Мамонт мчал, прижав их к самой земле.
Дети первыми почуяли опасность. Они разворачивались и визжали, дергали матерей, а те раскрывали рты, и вопль, начинавшийся в глотках, клокотал неизбежной смертью, но не успевал коснуться мужчин, зачарованных воем Уы.
Бивни вонзились в тела, и те загудели в унисон огромной трубе Уы. Мамонт присел, брюхо его раздулось, нагнетая желудочного сока в бивни. Дети зажурчали, как свирели. Глаза их налились диким янтарём, из ушей плеснули фонтанчики сока.
Мужчины, опомнившись, бросили Уы и схватились за дубины. Мамонт мотнул головой, стряхивая с бивней поющее мясо.
Женщины, рыдая, бросились к детям. Некоторые хватали палки и метили чудовищу в брюхо, другие падали на тела, покрывая их собою.
Мамонт вздыбился, поднялся на задние лапы. Мужчины обрушили на них дубины, Ныу подхватил из рук женщины острую палку и вонзил зверю между ног.
Мамонт замер, огромный, как дерево, уши его трепетали, щёлкая костяными перепонками, бивни, обращённые к небу, пели.
- Ааааааааыыыырх! - завыл всеми забытый Уы, и зов его был важнее всего, мужчины дернулись, оборачиваясь, женщины сильнее вжались в землю, оберегая гудящих и булькающих детей, старый Ыых застонал, проклиная безвольные ноги. Он наполовину выполз из пещеры. Рука его сжимала священный нож из зеленого камня.
Мамонт рухнул и покатился, погребая под собой племя.
Хрустели кости, брызгала, растекаясь густая желчь, хрипели люди, свистели, надрываясь, раны, пробитые бивнями.
Уы трубил, возвещая великое пиршество. Мамонт катался по телам, как пёс, задрав лапы.
Когда он поднялся, Ыых на локтях вылезал из пещерного зёва. Мамонт потянул воздух хоботом. Бивни издали короткую трель. Ыых поднялся на локтях и заревел:
- Ыыыыырррррра!
Мамонт фыркнул и двинулся к нему, качая головой из стороны в сторону, точно дразнился.
В двух шагах от старика он остановился и опустил один бивень к земле, приглашая. Из полой трубы звучала далекая слабая песнь, вслушавшись, Ыых узнал в ней свою молодость, дикий бег по степи, удары, которыми он приканчивал пещерного льва, сладость самки, принесшей ему детей, черную горечь перебитых ног, иссохших в безвольные ветки. Ыых вдохнул, степь пахла кровью, но сквозь этот запах пробивался другой, более стойкий. Месть.
- Ыых, - выдохнул старик, и одним ударом вскрыл себе горло. Земля дрогнула.
На траву вяло плеснуло. Мамонт стоял неподвижной скалой.
Под ноги ему натекло чёрной жижи. Зверь макнул в неё хобот и зарычал, отступая и дико мотая головой. Опалённый, дымящийся хобот неистово трубил.
Тело старика растворялось, оплывало, земля вокруг бурлила, пока из самого чрева мира не ударил тугой фонтан лавы.
Мамонт побежал, мертвые растоптанные тела цеплялись за шерсть, не пускали. Держали.
Земля растекалась под лапами гиганта жирной горячей грязью.
У тела Уы, который продолжал гудеть, заманивая соплеменников, мамонт споткнулся. Глаза Уы на миг остановили свой бег, губы лопнули страшной улыбкой, мамонт ворочался, погружаясь в степь все глубже. Месть старого Ыыха догоняла его».
«Уы кричал.
Звук выходил из него трубным чудовищным воем.
Соплеменники окружили дрожащее тело. Ныу протянул руку и коснулся дыры, пробившей грудь Уы.
- Хыр? Хыр?
- Ыыыыыыыыыааааааауууууууу!!!
Ноги Уы вросли в землю, руки Уы покрывала дикая, вставшая дыбом седая шерсть, рот Уы слипся в небольшое отверстие, схожее с пастью землеройки, глаза Уы глубоко запали и вращались в глазницах.
Дети и старики, увлечённые криком, выползли из пещеры.
Ныу оглянулся на них и угрожающее зарычал. Племя, прежде беспрекословно ему подчинявшееся, дрогнуло, как поле травы под ветром, матери отодвигали детей за спины, но воющий Уы надрывался, требовал, звал.
Мамонт дождался, когда мужчины принялись вырывать ноги Уы из земли, женщины окружили их, дети мешались под ногами, в пещере остался лишь безногий Ыых.
Никто не услышал его хриплого грая.
Хищнец липлявый напал совершенно беззвучно, промчался мимо пещеры, обдав Ыыха вонью гниющего мяса, бивни его летели с едва слышимым свистом.
Мамонт мчал, прижав их к самой земле.
Дети первыми почуяли опасность. Они разворачивались и визжали, дергали матерей, а те раскрывали рты, и вопль, начинавшийся в глотках, клокотал неизбежной смертью, но не успевал коснуться мужчин, зачарованных воем Уы.
Бивни вонзились в тела, и те загудели в унисон огромной трубе Уы. Мамонт присел, брюхо его раздулось, нагнетая желудочного сока в бивни. Дети зажурчали, как свирели. Глаза их налились диким янтарём, из ушей плеснули фонтанчики сока.
Мужчины, опомнившись, бросили Уы и схватились за дубины. Мамонт мотнул головой, стряхивая с бивней поющее мясо.
Женщины, рыдая, бросились к детям. Некоторые хватали палки и метили чудовищу в брюхо, другие падали на тела, покрывая их собою.
Мамонт вздыбился, поднялся на задние лапы. Мужчины обрушили на них дубины, Ныу подхватил из рук женщины острую палку и вонзил зверю между ног.
Мамонт замер, огромный, как дерево, уши его трепетали, щёлкая костяными перепонками, бивни, обращённые к небу, пели.
- Ааааааааыыыырх! - завыл всеми забытый Уы, и зов его был важнее всего, мужчины дернулись, оборачиваясь, женщины сильнее вжались в землю, оберегая гудящих и булькающих детей, старый Ыых застонал, проклиная безвольные ноги. Он наполовину выполз из пещеры. Рука его сжимала священный нож из зеленого камня.
Мамонт рухнул и покатился, погребая под собой племя.
Хрустели кости, брызгала, растекаясь густая желчь, хрипели люди, свистели, надрываясь, раны, пробитые бивнями.
Уы трубил, возвещая великое пиршество. Мамонт катался по телам, как пёс, задрав лапы.
Когда он поднялся, Ыых на локтях вылезал из пещерного зёва. Мамонт потянул воздух хоботом. Бивни издали короткую трель. Ыых поднялся на локтях и заревел:
- Ыыыыырррррра!
Мамонт фыркнул и двинулся к нему, качая головой из стороны в сторону, точно дразнился.
В двух шагах от старика он остановился и опустил один бивень к земле, приглашая. Из полой трубы звучала далекая слабая песнь, вслушавшись, Ыых узнал в ней свою молодость, дикий бег по степи, удары, которыми он приканчивал пещерного льва, сладость самки, принесшей ему детей, черную горечь перебитых ног, иссохших в безвольные ветки. Ыых вдохнул, степь пахла кровью, но сквозь этот запах пробивался другой, более стойкий. Месть.
- Ыых, - выдохнул старик, и одним ударом вскрыл себе горло. Земля дрогнула.
На траву вяло плеснуло. Мамонт стоял неподвижной скалой.
Под ноги ему натекло чёрной жижи. Зверь макнул в неё хобот и зарычал, отступая и дико мотая головой. Опалённый, дымящийся хобот неистово трубил.
Тело старика растворялось, оплывало, земля вокруг бурлила, пока из самого чрева мира не ударил тугой фонтан лавы.
Мамонт побежал, мертвые растоптанные тела цеплялись за шерсть, не пускали. Держали.
Земля растекалась под лапами гиганта жирной горячей грязью.
У тела Уы, который продолжал гудеть, заманивая соплеменников, мамонт споткнулся. Глаза Уы на миг остановили свой бег, губы лопнули страшной улыбкой, мамонт ворочался, погружаясь в степь все глубже. Месть старого Ыыха догоняла его».
«Пока горит свет»:
«Не осталось слов, чтобы описать это должным образом. Сотни объективов были направлены на люк спускаемого аппарата, тысячи внимательных глаз распахнули рты ресниц, миллионы умов вытянулись в сплошную - острую, как иголка! - линию, и все, все, все с хрупким замиранием сердца ждали мгновения, когда покажутся люди, первыми увидевшие обратную сторону Луны. Люк был помят и выгнут. Его пластали когтями межзвездные коты и трепали лапами вакуумные псы. Он превозмог девятьсот тысяч километров пути, обручальной спиралью намотавшихся на вечную спутницу Земли. Изнутри затрещали редкие аплодисменты - отлетали замки. И на теплый свет заходящего солнца, на мягкий песок стройного пляжа, на ковры, отяжелевшие от ласковой прибойной волны, на тень от посадочной капсулы черными, отсыревшими в стоячей воде ветками, посыпались они. Астронавты. Высокие и статные, отборно мускулистые, идеально осанистые. Но у каждого из них было лицо старухи. И то же лицо таили в себе снимки обратной стороны Луны. Сморщенное, гадкое, бесконечно живое».
«Не осталось слов, чтобы описать это должным образом. Сотни объективов были направлены на люк спускаемого аппарата, тысячи внимательных глаз распахнули рты ресниц, миллионы умов вытянулись в сплошную - острую, как иголка! - линию, и все, все, все с хрупким замиранием сердца ждали мгновения, когда покажутся люди, первыми увидевшие обратную сторону Луны. Люк был помят и выгнут. Его пластали когтями межзвездные коты и трепали лапами вакуумные псы. Он превозмог девятьсот тысяч километров пути, обручальной спиралью намотавшихся на вечную спутницу Земли. Изнутри затрещали редкие аплодисменты - отлетали замки. И на теплый свет заходящего солнца, на мягкий песок стройного пляжа, на ковры, отяжелевшие от ласковой прибойной волны, на тень от посадочной капсулы черными, отсыревшими в стоячей воде ветками, посыпались они. Астронавты. Высокие и статные, отборно мускулистые, идеально осанистые. Но у каждого из них было лицо старухи. И то же лицо таили в себе снимки обратной стороны Луны. Сморщенное, гадкое, бесконечно живое».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Как и договаривались, мать и ее пыльный супруг явились днем.
- Можно с теми мальчиками все же пообщаться? - затянула женщина прежнюю песнь, - я не буду их ругать, просто в глаза посмотреть хочу и спросить, зачем же они мальчика нашего брали в плен.
«Гриб он потому-то, - хотел заорать я, - и плесень гребучая, таких только в плен и брать», но спел ответную арию: «Уехали, скрылись, сбежали».
Мы обменялись расписками, как татуировки друг другу набили, я отдал деньги, в голове бил набат голосом рыжего помощника мэра: «Не давайте им денег!»
Сцена нуждалась в финальном слове, и я выдал:
- Пожалуйста, донесите до вашего Витали и его друзей, что на этом моя добровольная помощь им заканчивается. Если кто-нибудь из них еще появится в моей жизни, я возьму двести человек в железе и устрою вашему городу Апокалипсис.
Так не говорят в жизни. Даже в кино глупо и пафосно звучит. Но эту фразу я исполнил тотально серьезно и запомнил на всю жизнь в мельчайших деталях.
Я клялся, а клятвы нужно давать всерьез.
- С нами не будет проблем, - пообещал мужик, будто дуб заговорил, и его слову я поверил.
Тем же вечером мне позвонил мастер Умбара Эдвин и, давясь от смеха, поведал:
- Смотрю, у нас на мысу стоит цивил. Я к нему, он от меня. Чуть не кубарем под откос. Выставил руки вперед и говорит: «Я даже смотреть не буду, никуда не пойду, щас людей встречу вон из того лагеря и на лодке в город увезу». Работает сарафон. Никому не охота умбарских звездюлей получать.
Мясорубка не прекращает работы ни на час: Гэндальфа пленил Саурон и пытает в Барад-Дуре, мэр просит проверить, как там моя детская площадка в городе, веселит ли горожан, сыны Белого Древа брызгают слюной из-за лютой свалки в боевом коридоре, вспоминают, как кишки лезли наружу через рот, когда десяток бойцов в железе играли в килек в живом томате, обрушившись друг на друга и закрыв телами проем в воротах, на меня с кулаками лезет парень из Ростова, у которого я содрал чип со стального ножа, в лицо кричат дружбаны из Уфы, они ушли в мертвятник, их враги нет, Сауроны получили Кольцо и радостно обсуждают это событие не по игре, вокруг несколько игроков, я срываюсь и ору на Сауронов, что игра не закончена, но прямо сейчас своим поведением они ее хоронят, каждую ночь я задыхаюсь, меня рвет конвульсиями и безумными снами, в которых я умираю, у нас не сходится бюджет, он рваный, как рана от бритвы, мы мучительно ищем способы обогащения мастерской группы, с ужасом считаю, как отдам за долги весь материнский капитал жены, ей рожать через три недели, я ору на делегатов Темной и Светлого блока, они опять ноют, требуют, выкручивают руки, обещают и ломают свое слово, на носу день города Михайловск, я должен доставить туда десяток пацанов в полной красоте, ломаю голову как, помогает кореш мэра, забирает всю нашу толпу на катере, мчим по озерной глади, сижу на самом носу, при выходе на глиссер лодка начинает шикарно прыгать по волне, все визжат, жара, лето, идеальное небо, счастье, игра сдохла, а мы нет, но душа моя - грязное мочало, правый безымянный палец на ноге сломан, впереди два дня сборов, уборки полигона, автобус домой, я не вымотан - выстиран, полинял, я - заусенц, я полон одного только желания - состричь себя в полную тьму и там скулить, пока сон, еда и полная тупого ничегонеделания жизнь не вынесет на новый берег, а там, если пощадят крабы и птицы, даст Бог начну новую жизнь».
(Фрагмент)
«Как и договаривались, мать и ее пыльный супруг явились днем.
- Можно с теми мальчиками все же пообщаться? - затянула женщина прежнюю песнь, - я не буду их ругать, просто в глаза посмотреть хочу и спросить, зачем же они мальчика нашего брали в плен.
«Гриб он потому-то, - хотел заорать я, - и плесень гребучая, таких только в плен и брать», но спел ответную арию: «Уехали, скрылись, сбежали».
Мы обменялись расписками, как татуировки друг другу набили, я отдал деньги, в голове бил набат голосом рыжего помощника мэра: «Не давайте им денег!»
Сцена нуждалась в финальном слове, и я выдал:
- Пожалуйста, донесите до вашего Витали и его друзей, что на этом моя добровольная помощь им заканчивается. Если кто-нибудь из них еще появится в моей жизни, я возьму двести человек в железе и устрою вашему городу Апокалипсис.
Так не говорят в жизни. Даже в кино глупо и пафосно звучит. Но эту фразу я исполнил тотально серьезно и запомнил на всю жизнь в мельчайших деталях.
Я клялся, а клятвы нужно давать всерьез.
- С нами не будет проблем, - пообещал мужик, будто дуб заговорил, и его слову я поверил.
Тем же вечером мне позвонил мастер Умбара Эдвин и, давясь от смеха, поведал:
- Смотрю, у нас на мысу стоит цивил. Я к нему, он от меня. Чуть не кубарем под откос. Выставил руки вперед и говорит: «Я даже смотреть не буду, никуда не пойду, щас людей встречу вон из того лагеря и на лодке в город увезу». Работает сарафон. Никому не охота умбарских звездюлей получать.
Мясорубка не прекращает работы ни на час: Гэндальфа пленил Саурон и пытает в Барад-Дуре, мэр просит проверить, как там моя детская площадка в городе, веселит ли горожан, сыны Белого Древа брызгают слюной из-за лютой свалки в боевом коридоре, вспоминают, как кишки лезли наружу через рот, когда десяток бойцов в железе играли в килек в живом томате, обрушившись друг на друга и закрыв телами проем в воротах, на меня с кулаками лезет парень из Ростова, у которого я содрал чип со стального ножа, в лицо кричат дружбаны из Уфы, они ушли в мертвятник, их враги нет, Сауроны получили Кольцо и радостно обсуждают это событие не по игре, вокруг несколько игроков, я срываюсь и ору на Сауронов, что игра не закончена, но прямо сейчас своим поведением они ее хоронят, каждую ночь я задыхаюсь, меня рвет конвульсиями и безумными снами, в которых я умираю, у нас не сходится бюджет, он рваный, как рана от бритвы, мы мучительно ищем способы обогащения мастерской группы, с ужасом считаю, как отдам за долги весь материнский капитал жены, ей рожать через три недели, я ору на делегатов Темной и Светлого блока, они опять ноют, требуют, выкручивают руки, обещают и ломают свое слово, на носу день города Михайловск, я должен доставить туда десяток пацанов в полной красоте, ломаю голову как, помогает кореш мэра, забирает всю нашу толпу на катере, мчим по озерной глади, сижу на самом носу, при выходе на глиссер лодка начинает шикарно прыгать по волне, все визжат, жара, лето, идеальное небо, счастье, игра сдохла, а мы нет, но душа моя - грязное мочало, правый безымянный палец на ноге сломан, впереди два дня сборов, уборки полигона, автобус домой, я не вымотан - выстиран, полинял, я - заусенц, я полон одного только желания - состричь себя в полную тьму и там скулить, пока сон, еда и полная тупого ничегонеделания жизнь не вынесет на новый берег, а там, если пощадят крабы и птицы, даст Бог начну новую жизнь».
«Призраки осени»:
(Фрагмент)
«Плюк. Жирная капля расплескалась о янтарные доски пола. Миссис Свон задрала голову и подняла лампу повыше. Она видела только ступню, гниющую, непомерно гигантскую, с рваными, не короче пары дюймов, ногтями.
Плюк. Об пол разбилась новая капля. Смола.
Плюк. С каждым шагом Магда пыталась рассмотреть, кто же спускается с ее чердака, но видела только ноги. Разбухшие, как у утопленника, залитые пузырящейся смолой, точно гость был прямиком из ада, только что с дьявольских сковород.
Плюк. Магда начала отступать. Взгляд отказывался подниматься выше колен незванца.
Плюк. Она поставила лампу на пол, одной рукой продолжала целиться, а другой нащупывала перила.
Плюк. Каждый шаг незнакомца оставлял на ступенях длинные ленты смолы. Они обрывались и сворачивались кокетливыми завитками.
Плюк. В спину миссис Свон уперлось что-то твердое.
— Мисси! – от неожиданности Магда едва не выронила ружье. Глупая бестолочь Синти тоже подскочила и стояла парой ступеней ниже хозяйки с битком для теста в руках.
— Вниз! – ощерилась хозяйка, и они кубарем скатились на первый этаж.
— Кто-то залез в дом, — прошептала миссис Свон служанке. – Немедля беги и подними соседей, пусть мчат сюда с ружьями. Да, скажи, чтобы в дом все не лезли, а встали кругом, если он вдруг рванет через окно на крыше и даст деру через сад.
— Рой?! – захныкала Синти, и шаги, теперь уже делящие второй этаж, ударили хозяйке под сердце.
Хлопнула дверь. Синти умчалась за соседями. Магда глубоко вдохнула, не раскрывая рта. Лампа, оставленная ей на второй этаже, все еще горела. Заскрипела дверь. Ее спальня?! Роя?!
Шаг. Магда поднимается на ступень выше. Трещит разрываемая ткань.
Шаг. Женщина вытягивает шею, пытаясь заглянуть повыше.
Шаг. Он стоит к ней спиной. Через открытую дверь видна кровать Роя. Чужак раздирает матрас и не видит того, что прямо на уровне глаз матери. Рой забился под кровать. У него огромные, абсолютно белые глаза. Он тянет руки к маме.
Шаг. Магда летит. Ступени обрываются под ее ногами.
Шаг. Чужак переворачивает кровать. Рой беззвучно кричит и бьется в его руках.
Шаг. На фоне черной, изрытой пробоинами и шрамами, спины выделяется кусок плоти. Обрубок, прикрученный сзади цепями. Кукла? Ребенок?
Шаг. Чужак оборачивается. Магда спускает курок».
(Фрагмент)
«Плюк. Жирная капля расплескалась о янтарные доски пола. Миссис Свон задрала голову и подняла лампу повыше. Она видела только ступню, гниющую, непомерно гигантскую, с рваными, не короче пары дюймов, ногтями.
Плюк. Об пол разбилась новая капля. Смола.
Плюк. С каждым шагом Магда пыталась рассмотреть, кто же спускается с ее чердака, но видела только ноги. Разбухшие, как у утопленника, залитые пузырящейся смолой, точно гость был прямиком из ада, только что с дьявольских сковород.
Плюк. Магда начала отступать. Взгляд отказывался подниматься выше колен незванца.
Плюк. Она поставила лампу на пол, одной рукой продолжала целиться, а другой нащупывала перила.
Плюк. Каждый шаг незнакомца оставлял на ступенях длинные ленты смолы. Они обрывались и сворачивались кокетливыми завитками.
Плюк. В спину миссис Свон уперлось что-то твердое.
— Мисси! – от неожиданности Магда едва не выронила ружье. Глупая бестолочь Синти тоже подскочила и стояла парой ступеней ниже хозяйки с битком для теста в руках.
— Вниз! – ощерилась хозяйка, и они кубарем скатились на первый этаж.
— Кто-то залез в дом, — прошептала миссис Свон служанке. – Немедля беги и подними соседей, пусть мчат сюда с ружьями. Да, скажи, чтобы в дом все не лезли, а встали кругом, если он вдруг рванет через окно на крыше и даст деру через сад.
— Рой?! – захныкала Синти, и шаги, теперь уже делящие второй этаж, ударили хозяйке под сердце.
Хлопнула дверь. Синти умчалась за соседями. Магда глубоко вдохнула, не раскрывая рта. Лампа, оставленная ей на второй этаже, все еще горела. Заскрипела дверь. Ее спальня?! Роя?!
Шаг. Магда поднимается на ступень выше. Трещит разрываемая ткань.
Шаг. Женщина вытягивает шею, пытаясь заглянуть повыше.
Шаг. Он стоит к ней спиной. Через открытую дверь видна кровать Роя. Чужак раздирает матрас и не видит того, что прямо на уровне глаз матери. Рой забился под кровать. У него огромные, абсолютно белые глаза. Он тянет руки к маме.
Шаг. Магда летит. Ступени обрываются под ее ногами.
Шаг. Чужак переворачивает кровать. Рой беззвучно кричит и бьется в его руках.
Шаг. На фоне черной, изрытой пробоинами и шрамами, спины выделяется кусок плоти. Обрубок, прикрученный сзади цепями. Кукла? Ребенок?
Шаг. Чужак оборачивается. Магда спускает курок».