Прибыли в Якутск, за бортом -40 и снежный туман. Развлеку вас историей, наскоро накиданной на телефоне:
«Уы кричал.
Звук выходил из него трубным чудовищным воем.
Соплеменники окружили дрожащее тело. Ныу протянул руку и коснулся дыры, пробившей грудь Уы.
- Хыр? Хыр?
- Ыыыыыыыыыааааааауууууууу!!!
Ноги Уы вросли в землю, руки Уы покрывала дикая, вставшая дыбом седая шерсть, рот Уы слипся в небольшое отверстие, схожее с пастью землеройки, глаза Уы глубоко запали и вращались в глазницах.
Дети и старики, увлечённые криком, выползли из пещеры.
Ныу оглянулся на них и угрожающее зарычал. Племя, прежде беспрекословно ему подчинявшееся, дрогнуло, как поле травы под ветром, матери отодвигали детей за спины, но воющий Уы надрывался, требовал, звал.
Мамонт дождался, когда мужчины принялись вырывать ноги Уы из земли, женщины окружили их, дети мешались под ногами, в пещере остался лишь безногий Ыых.
Никто не услышал его хриплого грая.
Хищнец липлявый напал совершенно беззвучно, промчался мимо пещеры, обдав Ыыха вонью гниющего мяса, бивни его летели с едва слышимым свистом.
Мамонт мчал, прижав их к самой земле.
Дети первыми почуяли опасность. Они разворачивались и визжали, дергали матерей, а те раскрывали рты, и вопль, начинавшийся в глотках, клокотал неизбежной смертью, но не успевал коснуться мужчин, зачарованных воем Уы.
Бивни вонзились в тела, и те загудели в унисон огромной трубе Уы. Мамонт присел, брюхо его раздулось, нагнетая желудочного сока в бивни. Дети зажурчали, как свирели. Глаза их налились диким янтарём, из ушей плеснули фонтанчики сока.
Мужчины, опомнившись, бросили Уы и схватились за дубины. Мамонт мотнул головой, стряхивая с бивней поющее мясо.
Женщины, рыдая, бросились к детям. Некоторые хватали палки и метили чудовищу в брюхо, другие падали на тела, покрывая их собою.
Мамонт вздыбился, поднялся на задние лапы. Мужчины обрушили на них дубины, Ныу подхватил из рук женщины острую палку и вонзил зверю между ног.
Мамонт замер, огромный, как дерево, уши его трепетали, щёлкая костяными перепонками, бивни, обращённые к небу, пели.
- Ааааааааыыыырх! - завыл всеми забытый Уы, и зов его был важнее всего, мужчины дернулись, оборачиваясь, женщины сильнее вжались в землю, оберегая гудящих и булькающих детей, старый Ыых застонал, проклиная безвольные ноги. Он наполовину выполз из пещеры. Рука его сжимала священный нож из зеленого камня.
Мамонт рухнул и покатился, погребая под собой племя.
Хрустели кости, брызгала, растекаясь густая желчь, хрипели люди, свистели, надрываясь, раны, пробитые бивнями.
Уы трубил, возвещая великое пиршество. Мамонт катался по телам, как пёс, задрав лапы.
Когда он поднялся, Ыых на локтях вылезал из пещерного зёва. Мамонт потянул воздух хоботом. Бивни издали короткую трель. Ыых поднялся на локтях и заревел:
- Ыыыыырррррра!
Мамонт фыркнул и двинулся к нему, качая головой из стороны в сторону, точно дразнился.
В двух шагах от старика он остановился и опустил один бивень к земле, приглашая. Из полой трубы звучала далекая слабая песнь, вслушавшись, Ыых узнал в ней свою молодость, дикий бег по степи, удары, которыми он приканчивал пещерного льва, сладость самки, принесшей ему детей, черную горечь перебитых ног, иссохших в безвольные ветки. Ыых вдохнул, степь пахла кровью, но сквозь этот запах пробивался другой, более стойкий. Месть.
- Ыых, - выдохнул старик, и одним ударом вскрыл себе горло. Земля дрогнула.
На траву вяло плеснуло. Мамонт стоял неподвижной скалой.
Под ноги ему натекло чёрной жижи. Зверь макнул в неё хобот и зарычал, отступая и дико мотая головой. Опалённый, дымящийся хобот неистово трубил.
Тело старика растворялось, оплывало, земля вокруг бурлила, пока из самого чрева мира не ударил тугой фонтан лавы.
Мамонт побежал, мертвые растоптанные тела цеплялись за шерсть, не пускали. Держали.
Земля растекалась под лапами гиганта жирной горячей грязью.
У тела Уы, который продолжал гудеть, заманивая соплеменников, мамонт споткнулся. Глаза Уы на миг остановили свой бег, губы лопнули страшной улыбкой, мамонт ворочался, погружаясь в степь все глубже. Месть старого Ыыха догоняла его».
«Уы кричал.
Звук выходил из него трубным чудовищным воем.
Соплеменники окружили дрожащее тело. Ныу протянул руку и коснулся дыры, пробившей грудь Уы.
- Хыр? Хыр?
- Ыыыыыыыыыааааааауууууууу!!!
Ноги Уы вросли в землю, руки Уы покрывала дикая, вставшая дыбом седая шерсть, рот Уы слипся в небольшое отверстие, схожее с пастью землеройки, глаза Уы глубоко запали и вращались в глазницах.
Дети и старики, увлечённые криком, выползли из пещеры.
Ныу оглянулся на них и угрожающее зарычал. Племя, прежде беспрекословно ему подчинявшееся, дрогнуло, как поле травы под ветром, матери отодвигали детей за спины, но воющий Уы надрывался, требовал, звал.
Мамонт дождался, когда мужчины принялись вырывать ноги Уы из земли, женщины окружили их, дети мешались под ногами, в пещере остался лишь безногий Ыых.
Никто не услышал его хриплого грая.
Хищнец липлявый напал совершенно беззвучно, промчался мимо пещеры, обдав Ыыха вонью гниющего мяса, бивни его летели с едва слышимым свистом.
Мамонт мчал, прижав их к самой земле.
Дети первыми почуяли опасность. Они разворачивались и визжали, дергали матерей, а те раскрывали рты, и вопль, начинавшийся в глотках, клокотал неизбежной смертью, но не успевал коснуться мужчин, зачарованных воем Уы.
Бивни вонзились в тела, и те загудели в унисон огромной трубе Уы. Мамонт присел, брюхо его раздулось, нагнетая желудочного сока в бивни. Дети зажурчали, как свирели. Глаза их налились диким янтарём, из ушей плеснули фонтанчики сока.
Мужчины, опомнившись, бросили Уы и схватились за дубины. Мамонт мотнул головой, стряхивая с бивней поющее мясо.
Женщины, рыдая, бросились к детям. Некоторые хватали палки и метили чудовищу в брюхо, другие падали на тела, покрывая их собою.
Мамонт вздыбился, поднялся на задние лапы. Мужчины обрушили на них дубины, Ныу подхватил из рук женщины острую палку и вонзил зверю между ног.
Мамонт замер, огромный, как дерево, уши его трепетали, щёлкая костяными перепонками, бивни, обращённые к небу, пели.
- Ааааааааыыыырх! - завыл всеми забытый Уы, и зов его был важнее всего, мужчины дернулись, оборачиваясь, женщины сильнее вжались в землю, оберегая гудящих и булькающих детей, старый Ыых застонал, проклиная безвольные ноги. Он наполовину выполз из пещеры. Рука его сжимала священный нож из зеленого камня.
Мамонт рухнул и покатился, погребая под собой племя.
Хрустели кости, брызгала, растекаясь густая желчь, хрипели люди, свистели, надрываясь, раны, пробитые бивнями.
Уы трубил, возвещая великое пиршество. Мамонт катался по телам, как пёс, задрав лапы.
Когда он поднялся, Ыых на локтях вылезал из пещерного зёва. Мамонт потянул воздух хоботом. Бивни издали короткую трель. Ыых поднялся на локтях и заревел:
- Ыыыыырррррра!
Мамонт фыркнул и двинулся к нему, качая головой из стороны в сторону, точно дразнился.
В двух шагах от старика он остановился и опустил один бивень к земле, приглашая. Из полой трубы звучала далекая слабая песнь, вслушавшись, Ыых узнал в ней свою молодость, дикий бег по степи, удары, которыми он приканчивал пещерного льва, сладость самки, принесшей ему детей, черную горечь перебитых ног, иссохших в безвольные ветки. Ыых вдохнул, степь пахла кровью, но сквозь этот запах пробивался другой, более стойкий. Месть.
- Ыых, - выдохнул старик, и одним ударом вскрыл себе горло. Земля дрогнула.
На траву вяло плеснуло. Мамонт стоял неподвижной скалой.
Под ноги ему натекло чёрной жижи. Зверь макнул в неё хобот и зарычал, отступая и дико мотая головой. Опалённый, дымящийся хобот неистово трубил.
Тело старика растворялось, оплывало, земля вокруг бурлила, пока из самого чрева мира не ударил тугой фонтан лавы.
Мамонт побежал, мертвые растоптанные тела цеплялись за шерсть, не пускали. Держали.
Земля растекалась под лапами гиганта жирной горячей грязью.
У тела Уы, который продолжал гудеть, заманивая соплеменников, мамонт споткнулся. Глаза Уы на миг остановили свой бег, губы лопнули страшной улыбкой, мамонт ворочался, погружаясь в степь все глубже. Месть старого Ыыха догоняла его».
«Пока горит свет»:
«Не осталось слов, чтобы описать это должным образом. Сотни объективов были направлены на люк спускаемого аппарата, тысячи внимательных глаз распахнули рты ресниц, миллионы умов вытянулись в сплошную - острую, как иголка! - линию, и все, все, все с хрупким замиранием сердца ждали мгновения, когда покажутся люди, первыми увидевшие обратную сторону Луны. Люк был помят и выгнут. Его пластали когтями межзвездные коты и трепали лапами вакуумные псы. Он превозмог девятьсот тысяч километров пути, обручальной спиралью намотавшихся на вечную спутницу Земли. Изнутри затрещали редкие аплодисменты - отлетали замки. И на теплый свет заходящего солнца, на мягкий песок стройного пляжа, на ковры, отяжелевшие от ласковой прибойной волны, на тень от посадочной капсулы черными, отсыревшими в стоячей воде ветками, посыпались они. Астронавты. Высокие и статные, отборно мускулистые, идеально осанистые. Но у каждого из них было лицо старухи. И то же лицо таили в себе снимки обратной стороны Луны. Сморщенное, гадкое, бесконечно живое».
«Не осталось слов, чтобы описать это должным образом. Сотни объективов были направлены на люк спускаемого аппарата, тысячи внимательных глаз распахнули рты ресниц, миллионы умов вытянулись в сплошную - острую, как иголка! - линию, и все, все, все с хрупким замиранием сердца ждали мгновения, когда покажутся люди, первыми увидевшие обратную сторону Луны. Люк был помят и выгнут. Его пластали когтями межзвездные коты и трепали лапами вакуумные псы. Он превозмог девятьсот тысяч километров пути, обручальной спиралью намотавшихся на вечную спутницу Земли. Изнутри затрещали редкие аплодисменты - отлетали замки. И на теплый свет заходящего солнца, на мягкий песок стройного пляжа, на ковры, отяжелевшие от ласковой прибойной волны, на тень от посадочной капсулы черными, отсыревшими в стоячей воде ветками, посыпались они. Астронавты. Высокие и статные, отборно мускулистые, идеально осанистые. Но у каждого из них было лицо старухи. И то же лицо таили в себе снимки обратной стороны Луны. Сморщенное, гадкое, бесконечно живое».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Как и договаривались, мать и ее пыльный супруг явились днем.
- Можно с теми мальчиками все же пообщаться? - затянула женщина прежнюю песнь, - я не буду их ругать, просто в глаза посмотреть хочу и спросить, зачем же они мальчика нашего брали в плен.
«Гриб он потому-то, - хотел заорать я, - и плесень гребучая, таких только в плен и брать», но спел ответную арию: «Уехали, скрылись, сбежали».
Мы обменялись расписками, как татуировки друг другу набили, я отдал деньги, в голове бил набат голосом рыжего помощника мэра: «Не давайте им денег!»
Сцена нуждалась в финальном слове, и я выдал:
- Пожалуйста, донесите до вашего Витали и его друзей, что на этом моя добровольная помощь им заканчивается. Если кто-нибудь из них еще появится в моей жизни, я возьму двести человек в железе и устрою вашему городу Апокалипсис.
Так не говорят в жизни. Даже в кино глупо и пафосно звучит. Но эту фразу я исполнил тотально серьезно и запомнил на всю жизнь в мельчайших деталях.
Я клялся, а клятвы нужно давать всерьез.
- С нами не будет проблем, - пообещал мужик, будто дуб заговорил, и его слову я поверил.
Тем же вечером мне позвонил мастер Умбара Эдвин и, давясь от смеха, поведал:
- Смотрю, у нас на мысу стоит цивил. Я к нему, он от меня. Чуть не кубарем под откос. Выставил руки вперед и говорит: «Я даже смотреть не буду, никуда не пойду, щас людей встречу вон из того лагеря и на лодке в город увезу». Работает сарафон. Никому не охота умбарских звездюлей получать.
Мясорубка не прекращает работы ни на час: Гэндальфа пленил Саурон и пытает в Барад-Дуре, мэр просит проверить, как там моя детская площадка в городе, веселит ли горожан, сыны Белого Древа брызгают слюной из-за лютой свалки в боевом коридоре, вспоминают, как кишки лезли наружу через рот, когда десяток бойцов в железе играли в килек в живом томате, обрушившись друг на друга и закрыв телами проем в воротах, на меня с кулаками лезет парень из Ростова, у которого я содрал чип со стального ножа, в лицо кричат дружбаны из Уфы, они ушли в мертвятник, их враги нет, Сауроны получили Кольцо и радостно обсуждают это событие не по игре, вокруг несколько игроков, я срываюсь и ору на Сауронов, что игра не закончена, но прямо сейчас своим поведением они ее хоронят, каждую ночь я задыхаюсь, меня рвет конвульсиями и безумными снами, в которых я умираю, у нас не сходится бюджет, он рваный, как рана от бритвы, мы мучительно ищем способы обогащения мастерской группы, с ужасом считаю, как отдам за долги весь материнский капитал жены, ей рожать через три недели, я ору на делегатов Темной и Светлого блока, они опять ноют, требуют, выкручивают руки, обещают и ломают свое слово, на носу день города Михайловск, я должен доставить туда десяток пацанов в полной красоте, ломаю голову как, помогает кореш мэра, забирает всю нашу толпу на катере, мчим по озерной глади, сижу на самом носу, при выходе на глиссер лодка начинает шикарно прыгать по волне, все визжат, жара, лето, идеальное небо, счастье, игра сдохла, а мы нет, но душа моя - грязное мочало, правый безымянный палец на ноге сломан, впереди два дня сборов, уборки полигона, автобус домой, я не вымотан - выстиран, полинял, я - заусенц, я полон одного только желания - состричь себя в полную тьму и там скулить, пока сон, еда и полная тупого ничегонеделания жизнь не вынесет на новый берег, а там, если пощадят крабы и птицы, даст Бог начну новую жизнь».
(Фрагмент)
«Как и договаривались, мать и ее пыльный супруг явились днем.
- Можно с теми мальчиками все же пообщаться? - затянула женщина прежнюю песнь, - я не буду их ругать, просто в глаза посмотреть хочу и спросить, зачем же они мальчика нашего брали в плен.
«Гриб он потому-то, - хотел заорать я, - и плесень гребучая, таких только в плен и брать», но спел ответную арию: «Уехали, скрылись, сбежали».
Мы обменялись расписками, как татуировки друг другу набили, я отдал деньги, в голове бил набат голосом рыжего помощника мэра: «Не давайте им денег!»
Сцена нуждалась в финальном слове, и я выдал:
- Пожалуйста, донесите до вашего Витали и его друзей, что на этом моя добровольная помощь им заканчивается. Если кто-нибудь из них еще появится в моей жизни, я возьму двести человек в железе и устрою вашему городу Апокалипсис.
Так не говорят в жизни. Даже в кино глупо и пафосно звучит. Но эту фразу я исполнил тотально серьезно и запомнил на всю жизнь в мельчайших деталях.
Я клялся, а клятвы нужно давать всерьез.
- С нами не будет проблем, - пообещал мужик, будто дуб заговорил, и его слову я поверил.
Тем же вечером мне позвонил мастер Умбара Эдвин и, давясь от смеха, поведал:
- Смотрю, у нас на мысу стоит цивил. Я к нему, он от меня. Чуть не кубарем под откос. Выставил руки вперед и говорит: «Я даже смотреть не буду, никуда не пойду, щас людей встречу вон из того лагеря и на лодке в город увезу». Работает сарафон. Никому не охота умбарских звездюлей получать.
Мясорубка не прекращает работы ни на час: Гэндальфа пленил Саурон и пытает в Барад-Дуре, мэр просит проверить, как там моя детская площадка в городе, веселит ли горожан, сыны Белого Древа брызгают слюной из-за лютой свалки в боевом коридоре, вспоминают, как кишки лезли наружу через рот, когда десяток бойцов в железе играли в килек в живом томате, обрушившись друг на друга и закрыв телами проем в воротах, на меня с кулаками лезет парень из Ростова, у которого я содрал чип со стального ножа, в лицо кричат дружбаны из Уфы, они ушли в мертвятник, их враги нет, Сауроны получили Кольцо и радостно обсуждают это событие не по игре, вокруг несколько игроков, я срываюсь и ору на Сауронов, что игра не закончена, но прямо сейчас своим поведением они ее хоронят, каждую ночь я задыхаюсь, меня рвет конвульсиями и безумными снами, в которых я умираю, у нас не сходится бюджет, он рваный, как рана от бритвы, мы мучительно ищем способы обогащения мастерской группы, с ужасом считаю, как отдам за долги весь материнский капитал жены, ей рожать через три недели, я ору на делегатов Темной и Светлого блока, они опять ноют, требуют, выкручивают руки, обещают и ломают свое слово, на носу день города Михайловск, я должен доставить туда десяток пацанов в полной красоте, ломаю голову как, помогает кореш мэра, забирает всю нашу толпу на катере, мчим по озерной глади, сижу на самом носу, при выходе на глиссер лодка начинает шикарно прыгать по волне, все визжат, жара, лето, идеальное небо, счастье, игра сдохла, а мы нет, но душа моя - грязное мочало, правый безымянный палец на ноге сломан, впереди два дня сборов, уборки полигона, автобус домой, я не вымотан - выстиран, полинял, я - заусенц, я полон одного только желания - состричь себя в полную тьму и там скулить, пока сон, еда и полная тупого ничегонеделания жизнь не вынесет на новый берег, а там, если пощадят крабы и птицы, даст Бог начну новую жизнь».
«Призраки осени»:
(Фрагмент)
«Плюк. Жирная капля расплескалась о янтарные доски пола. Миссис Свон задрала голову и подняла лампу повыше. Она видела только ступню, гниющую, непомерно гигантскую, с рваными, не короче пары дюймов, ногтями.
Плюк. Об пол разбилась новая капля. Смола.
Плюк. С каждым шагом Магда пыталась рассмотреть, кто же спускается с ее чердака, но видела только ноги. Разбухшие, как у утопленника, залитые пузырящейся смолой, точно гость был прямиком из ада, только что с дьявольских сковород.
Плюк. Магда начала отступать. Взгляд отказывался подниматься выше колен незванца.
Плюк. Она поставила лампу на пол, одной рукой продолжала целиться, а другой нащупывала перила.
Плюк. Каждый шаг незнакомца оставлял на ступенях длинные ленты смолы. Они обрывались и сворачивались кокетливыми завитками.
Плюк. В спину миссис Свон уперлось что-то твердое.
— Мисси! – от неожиданности Магда едва не выронила ружье. Глупая бестолочь Синти тоже подскочила и стояла парой ступеней ниже хозяйки с битком для теста в руках.
— Вниз! – ощерилась хозяйка, и они кубарем скатились на первый этаж.
— Кто-то залез в дом, — прошептала миссис Свон служанке. – Немедля беги и подними соседей, пусть мчат сюда с ружьями. Да, скажи, чтобы в дом все не лезли, а встали кругом, если он вдруг рванет через окно на крыше и даст деру через сад.
— Рой?! – захныкала Синти, и шаги, теперь уже делящие второй этаж, ударили хозяйке под сердце.
Хлопнула дверь. Синти умчалась за соседями. Магда глубоко вдохнула, не раскрывая рта. Лампа, оставленная ей на второй этаже, все еще горела. Заскрипела дверь. Ее спальня?! Роя?!
Шаг. Магда поднимается на ступень выше. Трещит разрываемая ткань.
Шаг. Женщина вытягивает шею, пытаясь заглянуть повыше.
Шаг. Он стоит к ней спиной. Через открытую дверь видна кровать Роя. Чужак раздирает матрас и не видит того, что прямо на уровне глаз матери. Рой забился под кровать. У него огромные, абсолютно белые глаза. Он тянет руки к маме.
Шаг. Магда летит. Ступени обрываются под ее ногами.
Шаг. Чужак переворачивает кровать. Рой беззвучно кричит и бьется в его руках.
Шаг. На фоне черной, изрытой пробоинами и шрамами, спины выделяется кусок плоти. Обрубок, прикрученный сзади цепями. Кукла? Ребенок?
Шаг. Чужак оборачивается. Магда спускает курок».
(Фрагмент)
«Плюк. Жирная капля расплескалась о янтарные доски пола. Миссис Свон задрала голову и подняла лампу повыше. Она видела только ступню, гниющую, непомерно гигантскую, с рваными, не короче пары дюймов, ногтями.
Плюк. Об пол разбилась новая капля. Смола.
Плюк. С каждым шагом Магда пыталась рассмотреть, кто же спускается с ее чердака, но видела только ноги. Разбухшие, как у утопленника, залитые пузырящейся смолой, точно гость был прямиком из ада, только что с дьявольских сковород.
Плюк. Магда начала отступать. Взгляд отказывался подниматься выше колен незванца.
Плюк. Она поставила лампу на пол, одной рукой продолжала целиться, а другой нащупывала перила.
Плюк. Каждый шаг незнакомца оставлял на ступенях длинные ленты смолы. Они обрывались и сворачивались кокетливыми завитками.
Плюк. В спину миссис Свон уперлось что-то твердое.
— Мисси! – от неожиданности Магда едва не выронила ружье. Глупая бестолочь Синти тоже подскочила и стояла парой ступеней ниже хозяйки с битком для теста в руках.
— Вниз! – ощерилась хозяйка, и они кубарем скатились на первый этаж.
— Кто-то залез в дом, — прошептала миссис Свон служанке. – Немедля беги и подними соседей, пусть мчат сюда с ружьями. Да, скажи, чтобы в дом все не лезли, а встали кругом, если он вдруг рванет через окно на крыше и даст деру через сад.
— Рой?! – захныкала Синти, и шаги, теперь уже делящие второй этаж, ударили хозяйке под сердце.
Хлопнула дверь. Синти умчалась за соседями. Магда глубоко вдохнула, не раскрывая рта. Лампа, оставленная ей на второй этаже, все еще горела. Заскрипела дверь. Ее спальня?! Роя?!
Шаг. Магда поднимается на ступень выше. Трещит разрываемая ткань.
Шаг. Женщина вытягивает шею, пытаясь заглянуть повыше.
Шаг. Он стоит к ней спиной. Через открытую дверь видна кровать Роя. Чужак раздирает матрас и не видит того, что прямо на уровне глаз матери. Рой забился под кровать. У него огромные, абсолютно белые глаза. Он тянет руки к маме.
Шаг. Магда летит. Ступени обрываются под ее ногами.
Шаг. Чужак переворачивает кровать. Рой беззвучно кричит и бьется в его руках.
Шаг. На фоне черной, изрытой пробоинами и шрамами, спины выделяется кусок плоти. Обрубок, прикрученный сзади цепями. Кукла? Ребенок?
Шаг. Чужак оборачивается. Магда спускает курок».
“Малодушный Корабль»:
(Фрагмент/помойстерн)
«Они подходили к распахнутой глотке города…
Как вдруг началось.
Свет во всем городе словно прикрутили.
В небе пазгнула зеленая сигнальная ракета.
На солнце надели травяной абажур.
Вдоль длинной, как федеральная трасса, улицы стояли двое, лицом к лицу.
Взгляды обоих, по очереди, щелкнули крупным планом так, что даже слепой понял – парни стреляные.
Руки забияк повисли расслабленно, как каракатицы в отпуске.
Ветер сноровисто снял отпечатки пальцев и благосклонно кивнул флагом на ратуше.
Замедленно и красиво руки стрелков окунулись в кобуры и потянули наружу фамильные левольверты.
Тот, что стоял спиной к помойцам, коренастый и тугой, мигом обнажил кургузый вороненый ствол, будто слепленный из огрызка репы и стальных колечек, винтиков и шестерен. Тип напротив – плоский и полированный, как ростовая туземная маска, длинноволосый, чернявый, ледяной – все длил и длил одно бесконечное движение: вот показался сияющий барабан и тянется, как поток воды со скалы, невообразимый ствол.
Выстрел раздался одновременно.
Зеркало мира треснуло, из дыры восторженно полетели белые голуби.
Коренастый сплюнул червовым соком и визгливо рассмеялся. Ноги его подломились, и он сложился, где стоял.
Туземец распахнул руки крестом и молча завалился набок.
Франтишек переглянулся с Ярмолкой, и они сдержанно поаплодировали.
Из окон высовывались сердитые рожи желюдей.
- И где тут наливают живодку? – мигом нашелся Кржемелька и заулыбался, увидев, какой искренней гордостью осветились лица предков.
Морды желюдей аж перекосило».
(Фрагмент/помойстерн)
«Они подходили к распахнутой глотке города…
Как вдруг началось.
Свет во всем городе словно прикрутили.
В небе пазгнула зеленая сигнальная ракета.
На солнце надели травяной абажур.
Вдоль длинной, как федеральная трасса, улицы стояли двое, лицом к лицу.
Взгляды обоих, по очереди, щелкнули крупным планом так, что даже слепой понял – парни стреляные.
Руки забияк повисли расслабленно, как каракатицы в отпуске.
Ветер сноровисто снял отпечатки пальцев и благосклонно кивнул флагом на ратуше.
Замедленно и красиво руки стрелков окунулись в кобуры и потянули наружу фамильные левольверты.
Тот, что стоял спиной к помойцам, коренастый и тугой, мигом обнажил кургузый вороненый ствол, будто слепленный из огрызка репы и стальных колечек, винтиков и шестерен. Тип напротив – плоский и полированный, как ростовая туземная маска, длинноволосый, чернявый, ледяной – все длил и длил одно бесконечное движение: вот показался сияющий барабан и тянется, как поток воды со скалы, невообразимый ствол.
Выстрел раздался одновременно.
Зеркало мира треснуло, из дыры восторженно полетели белые голуби.
Коренастый сплюнул червовым соком и визгливо рассмеялся. Ноги его подломились, и он сложился, где стоял.
Туземец распахнул руки крестом и молча завалился набок.
Франтишек переглянулся с Ярмолкой, и они сдержанно поаплодировали.
Из окон высовывались сердитые рожи желюдей.
- И где тут наливают живодку? – мигом нашелся Кржемелька и заулыбался, увидев, какой искренней гордостью осветились лица предков.
Морды желюдей аж перекосило».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«На дне города мне респектует весь бомонд, у сцены за руку - дорогой гость, спонсор, лучший номер вечера! - здороваются мэр, Иван Миг-М, Женька Синий, рыжий помощник и еще десяток менее важных в пищевой цепи хищников, я на сцене, вот вам Толкиена кус, сукины дети, группа орков влетает в толпу светлых витязей Гондора, под звездным небом течем обратно, я неееееееее хооооооочууууууу на полигон, рыдают мои самые надежные мастера, разрядка, игра не отпускает, прижигает, как оттянутый жгут, засыпаю, где сижу, обрушиваюсь, вокруг теплые и мудаки, настоящие друзья и мутные уебки, слушаю, слушаю, слушаю, иногда срываюсь и говорю матом, битым стеклом наружу, растревоженный, мясом наружу, не человек - улей, любой вопрос - разрубить, любую помеху - разодрать в клочья, все уезжают, как толчки рвоты, рывками, долго тошнит желчью, это тянутся последние алкаши, романтики и дивнота. Наконец, исчезают и они. Полигон затягивает плотный щелк тишины. Мы бродим от костровища к костровищу и хороним остатки мусора, фасуем в мешки для трупов, кремируем, погребаем. Утром сдаем полигон рыжему помощнику, грузим черные сосиски мусорных тел в прицеп трактора и отчаливаем сами.
Я уезжаю один.
В городе у сельмага меня должен подобрать автобус.
Лодка. Плотина. Вымерший от полуденного зноя город.
Та самая сцена. Иду один по улицам проклятого города и полон киношных штампов. Вот сейчас. Ну. Ну?! Где же Серега с дружками?! Я хромаю, не убежать. Где моя револьверная дуэль?!
Или они просто сшибут меня 99 зубилой смерти, а после запиздят камнями, как римского легионера, по глупости отставшего от центурии?
Я не спешу, даю сельскому Голливуду шанс.
Я готов, если не к смерти, то выдавить через эту драку, побоище, избиение весь гной, который бродит в жилах, которым отравлен, черный я, как от чумы, кипящей смолы бурдюк, ненависть, горячая, высшей пробы, в руках, ногах, взгляде, в словах моих и намерениях.
Я сломан. Я - негодная заводная игрушка. Дотронься до ключа и вместо игры я откушу тебе пальцы.
Никого.
Михайловск сдается без боя. Флаг его спущен, легионы смотрят Первый канадл и нянчат обиду. Я сажусь в автобус, и тот уносит меня, озлобленного, домой.
Я сплю, как в аду.
Следующим утром меня настигает длинная рука мэра. Звонит рыжий:
- Юра, мы так не договаривались.
Мысленно стреляю себе в голову.
- Что случилось?
- Уговор был: мы вывозим мусор и забираем весь напил с полигона, все крепости, переправу.
- А что не так?
- Дядя Саша ворует доску!
Гребаная баня!
Перезваниваю дяде Саше и в простых русских выражениях емко советую ему унять охотничий зуд. Что забрал, то твое. Сел на жопу ровно и не отсвечиваешь. Последняя нить рвется с едва слышным звоном. Хоббитские Игрища 2010 дают финальный залп из всех стволов и идут ко дну - в фотоальбомы и пучины забвения».
(Фрагмент)
«На дне города мне респектует весь бомонд, у сцены за руку - дорогой гость, спонсор, лучший номер вечера! - здороваются мэр, Иван Миг-М, Женька Синий, рыжий помощник и еще десяток менее важных в пищевой цепи хищников, я на сцене, вот вам Толкиена кус, сукины дети, группа орков влетает в толпу светлых витязей Гондора, под звездным небом течем обратно, я неееееееее хооооооочууууууу на полигон, рыдают мои самые надежные мастера, разрядка, игра не отпускает, прижигает, как оттянутый жгут, засыпаю, где сижу, обрушиваюсь, вокруг теплые и мудаки, настоящие друзья и мутные уебки, слушаю, слушаю, слушаю, иногда срываюсь и говорю матом, битым стеклом наружу, растревоженный, мясом наружу, не человек - улей, любой вопрос - разрубить, любую помеху - разодрать в клочья, все уезжают, как толчки рвоты, рывками, долго тошнит желчью, это тянутся последние алкаши, романтики и дивнота. Наконец, исчезают и они. Полигон затягивает плотный щелк тишины. Мы бродим от костровища к костровищу и хороним остатки мусора, фасуем в мешки для трупов, кремируем, погребаем. Утром сдаем полигон рыжему помощнику, грузим черные сосиски мусорных тел в прицеп трактора и отчаливаем сами.
Я уезжаю один.
В городе у сельмага меня должен подобрать автобус.
Лодка. Плотина. Вымерший от полуденного зноя город.
Та самая сцена. Иду один по улицам проклятого города и полон киношных штампов. Вот сейчас. Ну. Ну?! Где же Серега с дружками?! Я хромаю, не убежать. Где моя револьверная дуэль?!
Или они просто сшибут меня 99 зубилой смерти, а после запиздят камнями, как римского легионера, по глупости отставшего от центурии?
Я не спешу, даю сельскому Голливуду шанс.
Я готов, если не к смерти, то выдавить через эту драку, побоище, избиение весь гной, который бродит в жилах, которым отравлен, черный я, как от чумы, кипящей смолы бурдюк, ненависть, горячая, высшей пробы, в руках, ногах, взгляде, в словах моих и намерениях.
Я сломан. Я - негодная заводная игрушка. Дотронься до ключа и вместо игры я откушу тебе пальцы.
Никого.
Михайловск сдается без боя. Флаг его спущен, легионы смотрят Первый канадл и нянчат обиду. Я сажусь в автобус, и тот уносит меня, озлобленного, домой.
Я сплю, как в аду.
Следующим утром меня настигает длинная рука мэра. Звонит рыжий:
- Юра, мы так не договаривались.
Мысленно стреляю себе в голову.
- Что случилось?
- Уговор был: мы вывозим мусор и забираем весь напил с полигона, все крепости, переправу.
- А что не так?
- Дядя Саша ворует доску!
Гребаная баня!
Перезваниваю дяде Саше и в простых русских выражениях емко советую ему унять охотничий зуд. Что забрал, то твое. Сел на жопу ровно и не отсвечиваешь. Последняя нить рвется с едва слышным звоном. Хоббитские Игрища 2010 дают финальный залп из всех стволов и идут ко дну - в фотоальбомы и пучины забвения».
Я почти никогда не травмирую вас чужим контентом, не зову покупать акции МММ и проверенную шаурму у Аро, но тут приспела хорошая подборка каналов, где и о «Страхах мужика» сказаны добрые слова.
Сами решайте, нырять или не иметь:
http://telegra.ph/Obzor-avtorskih-kanalov-pisatelej-11-24
Сами решайте, нырять или не иметь:
http://telegra.ph/Obzor-avtorskih-kanalov-pisatelej-11-24
Telegraph
Обзор авторских каналов писателей
Телеграм - отличная площадка для крутого авторского контента. Мне искренне хочется, чтобы она развивалась именно в этом направлении, а не стала очередной лентой копипаста как ВКонтакте и Facebook. Именно поэтому возникла идея подойти к каждому каналу персонализированно…
«Пока горит свет»:
«Девять императорских слепцов давились плотью своего хозяина и господина. Тело уже охладело к жизни и застревало в зубах. Иных тошнило, но ни один не осмеливался проронить ни звука, столь страшна и неаккуратна была эта трапеза. Руки императора, перевитые на груди, бессильные, связали в знак болезни. Болезнь. Она крала жизнь у гордых владык на тридцатом году жизни. Где-то неподалеку, в набухших нетерпением залах метался наследник. Корона чуралась жестокого ребенка, пока тело отца не найдет упокоения в кожаных залах внутри его верных слуг. В ноздри слепцам бил колючий, настойчивый запах. Его источали волосы государя, еще не знавшие, что жизни пришел конец. Императорский дворец звучал точно колокол. Пустые глазницы слепцов вздрагивали, пытались увидеть. Скользкое сырое мясо на губах, причудливо изогнутые птичьи кости, соль, острые колышки ребер - казалось, они едят какое-то чудовище, открывшее миру свой облик после смерти. Руки драли резиновые лоскуты кожи. Отдельные позвонки стучали об пол, как нерешительные барабанные палочки. Один из слепцов приступил к монаршему лицу. Мягкие, смытые умиранием черты размазались под его рукой. Твердыми остались только зубы. И глаза. Дыхание притаилось. Пальцы еще раз коснулись холодных глаз. Надавили. По щеке, на пол и дальше - в сторону двери - стеклянно зазвенело, покатилось, запрыгало. Сухая глазница мертвеца раскрылась, как бутон. Все девятеро едоков окаменели. Затем, один за одним, легкими взмахами осторожных паучьих пальцев коснулись императорских глаз. Сомнения помчались прочь. У императора не могло быть таких пустых и глубоких глазниц. Тем паче, смотрел он всегда сам, не нуждаясь в стеклянных фальшивках. Перед ними лежал один из девяти императорских слепцов. Но кто тогда ел рядом с ними?»
«Девять императорских слепцов давились плотью своего хозяина и господина. Тело уже охладело к жизни и застревало в зубах. Иных тошнило, но ни один не осмеливался проронить ни звука, столь страшна и неаккуратна была эта трапеза. Руки императора, перевитые на груди, бессильные, связали в знак болезни. Болезнь. Она крала жизнь у гордых владык на тридцатом году жизни. Где-то неподалеку, в набухших нетерпением залах метался наследник. Корона чуралась жестокого ребенка, пока тело отца не найдет упокоения в кожаных залах внутри его верных слуг. В ноздри слепцам бил колючий, настойчивый запах. Его источали волосы государя, еще не знавшие, что жизни пришел конец. Императорский дворец звучал точно колокол. Пустые глазницы слепцов вздрагивали, пытались увидеть. Скользкое сырое мясо на губах, причудливо изогнутые птичьи кости, соль, острые колышки ребер - казалось, они едят какое-то чудовище, открывшее миру свой облик после смерти. Руки драли резиновые лоскуты кожи. Отдельные позвонки стучали об пол, как нерешительные барабанные палочки. Один из слепцов приступил к монаршему лицу. Мягкие, смытые умиранием черты размазались под его рукой. Твердыми остались только зубы. И глаза. Дыхание притаилось. Пальцы еще раз коснулись холодных глаз. Надавили. По щеке, на пол и дальше - в сторону двери - стеклянно зазвенело, покатилось, запрыгало. Сухая глазница мертвеца раскрылась, как бутон. Все девятеро едоков окаменели. Затем, один за одним, легкими взмахами осторожных паучьих пальцев коснулись императорских глаз. Сомнения помчались прочь. У императора не могло быть таких пустых и глубоких глазниц. Тем паче, смотрел он всегда сам, не нуждаясь в стеклянных фальшивках. Перед ними лежал один из девяти императорских слепцов. Но кто тогда ел рядом с ними?»
«Судьба мальчишки»:
(Фрагмент)
«- Мальчичек, мальчишечка, - закудахтала, заторопилась ближайшая ко мне тень. Она тянула руки из своего угла, пальцы были узловатые, кривые, с навеки въевшимся солидолом. Наконец, на свет показалось лицо, вытертое до бумажной белесости, глаза водянистые, лживые. Они бегали, юркие, как крысы, накалывали, предостерегали. Но больше никто не заговорил со мной, а мне было ужас, как страшно. Я с трудом сдерживал рев. – Ты что же это? Ты не спи. Ключ! Ключик подбери и освободи меня.
Внезапно оказалось, что в тюрьме всего четверо заключенных: двое спали, ко мне сквозь клетку тянулся этот вот горлум, и он один производил весь этот ужасный шум, скрипел, шуршал и пришептывал, еще один мужчина сидел, уложив подбородок на собранные елочкой пальцы, его очки слабо мерцали в полутьме. Третий дремал, отвернувшись к стене, он лежал под самой лампой, и я отчетливо видел, как ровно поднимается его грудь, вдох-выдох, без малейшей задержки. Отец лежал в клетке у самого выхода, спал, разбросавши руки и ноги, как привык, пренебрегая одеялом и подушкой. Задрых, где упал.
- Отопри же, - скулил горлум, - малыыыыыш, вон же ключ у тебя. Чик-чик, и старина Хэммет на свободе. А я на подарки щедрый. Ничем не поскуплюсь. Мальчонка. Да ты не уснул там часом?
Глаза второго, очкастого были мне не видны, однако по небольшим движениям головы, я понял, что он следит за мной. Все это время он молчал и даже ни разу не сменил позы. Сам же я старался все примечать и дрожал, как цуцик.
- Как тебя зовут?
- Джек.
- Джек. Славное имя. Джек… - облизнулся горлум. – Ты не случайно ведь? – он мотнул головой в сторону туши охранника. – Да, конечно-конечно, какой случайно, вона, как ты его навернул. Хе-хе-хе, - он все время всхлипывал, тянул воздух, как горячее молоко, и прочищал языком уголки губ. – Ты это… подойди сюда… я тебе скажу. Должен сказать одну штуку, но она только для тебя, - шельмец заговорщически понизил голос, стрельнул глазками в сторону зрителя в соседней камере, тот так и не пошевелился. – Ближе… ближе… на ухо должен шепнуть.
Я повел себя, как в дурной сказке. Все понимал, но ничего не мог поделать. Как там говорят: отказ в лицо хуже смерти?! Разум мой зацвел плесенью, совсем я что-то растерялся, и ноги без ведома головы понесли меня к клетке бледной моли. Ключ я выставил вперед, как меч. Горлум, не отрывая взгляда, весь подался навстречу, вытянул шею, а руки спрятал за спину, видать, чтобы не спугнуть. Ему было невдомек, что я заметил, как едва слышно стучат его зубы, какие узкие у него зрачки, как он постанывает, точно некая жажда тянет его за поджилки, заставляет суетиться и подпрыгивать. Все же вырос я на улице и черную махорку опознать мог без труда. Что же случилось с моим характером? Кто выпил волю? Сам себе поражался, но шел на голос».
(Фрагмент)
«- Мальчичек, мальчишечка, - закудахтала, заторопилась ближайшая ко мне тень. Она тянула руки из своего угла, пальцы были узловатые, кривые, с навеки въевшимся солидолом. Наконец, на свет показалось лицо, вытертое до бумажной белесости, глаза водянистые, лживые. Они бегали, юркие, как крысы, накалывали, предостерегали. Но больше никто не заговорил со мной, а мне было ужас, как страшно. Я с трудом сдерживал рев. – Ты что же это? Ты не спи. Ключ! Ключик подбери и освободи меня.
Внезапно оказалось, что в тюрьме всего четверо заключенных: двое спали, ко мне сквозь клетку тянулся этот вот горлум, и он один производил весь этот ужасный шум, скрипел, шуршал и пришептывал, еще один мужчина сидел, уложив подбородок на собранные елочкой пальцы, его очки слабо мерцали в полутьме. Третий дремал, отвернувшись к стене, он лежал под самой лампой, и я отчетливо видел, как ровно поднимается его грудь, вдох-выдох, без малейшей задержки. Отец лежал в клетке у самого выхода, спал, разбросавши руки и ноги, как привык, пренебрегая одеялом и подушкой. Задрых, где упал.
- Отопри же, - скулил горлум, - малыыыыыш, вон же ключ у тебя. Чик-чик, и старина Хэммет на свободе. А я на подарки щедрый. Ничем не поскуплюсь. Мальчонка. Да ты не уснул там часом?
Глаза второго, очкастого были мне не видны, однако по небольшим движениям головы, я понял, что он следит за мной. Все это время он молчал и даже ни разу не сменил позы. Сам же я старался все примечать и дрожал, как цуцик.
- Как тебя зовут?
- Джек.
- Джек. Славное имя. Джек… - облизнулся горлум. – Ты не случайно ведь? – он мотнул головой в сторону туши охранника. – Да, конечно-конечно, какой случайно, вона, как ты его навернул. Хе-хе-хе, - он все время всхлипывал, тянул воздух, как горячее молоко, и прочищал языком уголки губ. – Ты это… подойди сюда… я тебе скажу. Должен сказать одну штуку, но она только для тебя, - шельмец заговорщически понизил голос, стрельнул глазками в сторону зрителя в соседней камере, тот так и не пошевелился. – Ближе… ближе… на ухо должен шепнуть.
Я повел себя, как в дурной сказке. Все понимал, но ничего не мог поделать. Как там говорят: отказ в лицо хуже смерти?! Разум мой зацвел плесенью, совсем я что-то растерялся, и ноги без ведома головы понесли меня к клетке бледной моли. Ключ я выставил вперед, как меч. Горлум, не отрывая взгляда, весь подался навстречу, вытянул шею, а руки спрятал за спину, видать, чтобы не спугнуть. Ему было невдомек, что я заметил, как едва слышно стучат его зубы, какие узкие у него зрачки, как он постанывает, точно некая жажда тянет его за поджилки, заставляет суетиться и подпрыгивать. Все же вырос я на улице и черную махорку опознать мог без труда. Что же случилось с моим характером? Кто выпил волю? Сам себе поражался, но шел на голос».
«Мужественность»:
(Фрагмент)
«Многие из вас знают, каково втирать соль в открытую рану, нестерпимо, но невозможно отказаться от самоистязания, пытки, ужаса, глупо и неизбежно. Боль интересна, ей так просто не откажешь. Сажать себя на кол убеждений или страха, что может быть увлекательней? Кто-то месяц, два, год жил вывернутым наизнанку, слабой меховой душной опушкой наружу, любое слово - копье, любой укор - истерика. Кое-кто лежал в дурке, под капельницей или даже на вязках. Изменяли, бросали, подыхали, гния заживо, бесцельно, безвольно, безропотно. Сидели на игле. Швыряли на деньги. Дрейфовали в открытом космосе без скафандра. Пили чужой мозг сквозь трубочку.
Со мной происходило нечто совсем иное.
Выйдя из комы (не сон и не медитация в стену спасли меня, книги - я исступленно искал, заказывал, покупал все-любые живородные, азартные, странные книги, до каких мог дотянуться магазинами, озонами и знакомыми, мания собирательства и обладания вытащили меня из мути, а новорожденная дочь стала маяком, на свет которого я полз), я обнаружил себя убийцей.
Формула: проблема —> агрессия = решение — стала абсолютной, коронованной доминантой. Я научился мочить людей. Разрубать их. Давить, пугать, плющить. Опыт двух недель Хоббитских игрищ был слишком показательным: если ты быстро не можешь однозначно решить ситуацию миром, расстреляй ее в упор.
Лицо заученно надевало зверскую маску. Близкий друг Теодор как-то признался мне: «Иногда во время наших споров мне кажется, что ты меня сейчас ударишь». Я убил страх и стал им. Яростью. Злобой. Понадобилась пара лет, чтобы опознать в себе это».
(Фрагмент)
«Многие из вас знают, каково втирать соль в открытую рану, нестерпимо, но невозможно отказаться от самоистязания, пытки, ужаса, глупо и неизбежно. Боль интересна, ей так просто не откажешь. Сажать себя на кол убеждений или страха, что может быть увлекательней? Кто-то месяц, два, год жил вывернутым наизнанку, слабой меховой душной опушкой наружу, любое слово - копье, любой укор - истерика. Кое-кто лежал в дурке, под капельницей или даже на вязках. Изменяли, бросали, подыхали, гния заживо, бесцельно, безвольно, безропотно. Сидели на игле. Швыряли на деньги. Дрейфовали в открытом космосе без скафандра. Пили чужой мозг сквозь трубочку.
Со мной происходило нечто совсем иное.
Выйдя из комы (не сон и не медитация в стену спасли меня, книги - я исступленно искал, заказывал, покупал все-любые живородные, азартные, странные книги, до каких мог дотянуться магазинами, озонами и знакомыми, мания собирательства и обладания вытащили меня из мути, а новорожденная дочь стала маяком, на свет которого я полз), я обнаружил себя убийцей.
Формула: проблема —> агрессия = решение — стала абсолютной, коронованной доминантой. Я научился мочить людей. Разрубать их. Давить, пугать, плющить. Опыт двух недель Хоббитских игрищ был слишком показательным: если ты быстро не можешь однозначно решить ситуацию миром, расстреляй ее в упор.
Лицо заученно надевало зверскую маску. Близкий друг Теодор как-то признался мне: «Иногда во время наших споров мне кажется, что ты меня сейчас ударишь». Я убил страх и стал им. Яростью. Злобой. Понадобилась пара лет, чтобы опознать в себе это».
Между этими фотографиями десять лет разницы и воющая бездна опыта, где на разных чашах весов: смерть отца, бабушки, деда - все старые Некрасовы ушли друг за другом в туман, и самого старшего мне пришлось хоронить самому, одному, без подпорок и отнекиваний, зато и на памятнике я смог написать ровно то, что должен оставлять последний из рода, а на другую чашу весов взгромоздился вымороченный, невсамделишный кровавый и чувственный опыт ролевых игр, организации тус, концертов и сборищ, рок-клуб, в котором я был левой рукой директора, игровые лагеря, нелепые потуги с крошечным бизнесом и навершием, короной из колючей проволоки - Хобиттские игрища 2010. Они стали формой, в которой застыл сплав всего, что я умел, хотел и знал.
Я выпал из них заготовкой, и будни продолжили обтесывать и полировать меня. В октябре 2010 мне исполнилось 32 года.
Я выпал из них заготовкой, и будни продолжили обтесывать и полировать меня. В октябре 2010 мне исполнилось 32 года.