“Малодушный Корабль»:
(Фрагмент/помойстерн)

«Они подходили к распахнутой глотке города…
Как вдруг началось.
Свет во всем городе словно прикрутили.
В небе пазгнула зеленая сигнальная ракета.
На солнце надели травяной абажур.
Вдоль длинной, как федеральная трасса, улицы стояли двое, лицом к лицу.
Взгляды обоих, по очереди, щелкнули крупным планом так, что даже слепой понял – парни стреляные.
Руки забияк повисли расслабленно, как каракатицы в отпуске.
Ветер сноровисто снял отпечатки пальцев и благосклонно кивнул флагом на ратуше.
Замедленно и красиво руки стрелков окунулись в кобуры и потянули наружу фамильные левольверты.
Тот, что стоял спиной к помойцам, коренастый и тугой, мигом обнажил кургузый вороненый ствол, будто слепленный из огрызка репы и стальных колечек, винтиков и шестерен. Тип напротив – плоский и полированный, как ростовая туземная маска, длинноволосый, чернявый, ледяной – все длил и длил одно бесконечное движение: вот показался сияющий барабан и тянется, как поток воды со скалы, невообразимый ствол.
Выстрел раздался одновременно.
Зеркало мира треснуло, из дыры восторженно полетели белые голуби.
Коренастый сплюнул червовым соком и визгливо рассмеялся. Ноги его подломились, и он сложился, где стоял.
Туземец распахнул руки крестом и молча завалился набок.
Франтишек переглянулся с Ярмолкой, и они сдержанно поаплодировали.
Из окон высовывались сердитые рожи желюдей.
- И где тут наливают живодку? – мигом нашелся Кржемелька и заулыбался, увидев, какой искренней гордостью осветились лица предков.
Морды желюдей аж перекосило».

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«На дне города мне респектует весь бомонд, у сцены за руку - дорогой гость, спонсор, лучший номер вечера! - здороваются мэр, Иван Миг-М, Женька Синий, рыжий помощник и еще десяток менее важных в пищевой цепи хищников, я на сцене, вот вам Толкиена кус, сукины дети, группа орков влетает в толпу светлых витязей Гондора, под звездным небом течем обратно, я неееееееее хооооооочууууууу на полигон, рыдают мои самые надежные мастера, разрядка, игра не отпускает, прижигает, как оттянутый жгут, засыпаю, где сижу, обрушиваюсь, вокруг теплые и мудаки, настоящие друзья и мутные уебки, слушаю, слушаю, слушаю, иногда срываюсь и говорю матом, битым стеклом наружу, растревоженный, мясом наружу, не человек - улей, любой вопрос - разрубить, любую помеху - разодрать в клочья, все уезжают, как толчки рвоты, рывками, долго тошнит желчью, это тянутся последние алкаши, романтики и дивнота. Наконец, исчезают и они. Полигон затягивает плотный щелк тишины. Мы бродим от костровища к костровищу и хороним остатки мусора, фасуем в мешки для трупов, кремируем, погребаем. Утром сдаем полигон рыжему помощнику, грузим черные сосиски мусорных тел в прицеп трактора и отчаливаем сами.

Я уезжаю один.
В городе у сельмага меня должен подобрать автобус.
Лодка. Плотина. Вымерший от полуденного зноя город.
Та самая сцена. Иду один по улицам проклятого города и полон киношных штампов. Вот сейчас. Ну. Ну?! Где же Серега с дружками?! Я хромаю, не убежать. Где моя револьверная дуэль?!
Или они просто сшибут меня 99 зубилой смерти, а после запиздят камнями, как римского легионера, по глупости отставшего от центурии?
Я не спешу, даю сельскому Голливуду шанс.
Я готов, если не к смерти, то выдавить через эту драку, побоище, избиение весь гной, который бродит в жилах, которым отравлен, черный я, как от чумы, кипящей смолы бурдюк, ненависть, горячая, высшей пробы, в руках, ногах, взгляде, в словах моих и намерениях.
Я сломан. Я - негодная заводная игрушка. Дотронься до ключа и вместо игры я откушу тебе пальцы.
Никого.
Михайловск сдается без боя. Флаг его спущен, легионы смотрят Первый канадл и нянчат обиду. Я сажусь в автобус, и тот уносит меня, озлобленного, домой.

Я сплю, как в аду.
Следующим утром меня настигает длинная рука мэра. Звонит рыжий:
- Юра, мы так не договаривались.
Мысленно стреляю себе в голову.
- Что случилось?
- Уговор был: мы вывозим мусор и забираем весь напил с полигона, все крепости, переправу.
- А что не так?
- Дядя Саша ворует доску!
Гребаная баня!
Перезваниваю дяде Саше и в простых русских выражениях емко советую ему унять охотничий зуд. Что забрал, то твое. Сел на жопу ровно и не отсвечиваешь. Последняя нить рвется с едва слышным звоном. Хоббитские Игрища 2010 дают финальный залп из всех стволов и идут ко дну - в фотоальбомы и пучины забвения».

Я почти никогда не травмирую вас чужим контентом, не зову покупать акции МММ и проверенную шаурму у Аро, но тут приспела хорошая подборка каналов, где и о «Страхах мужика» сказаны добрые слова.
Сами решайте, нырять или не иметь:
http://telegra.ph/Obzor-avtorskih-kanalov-pisatelej-11-24

«Пока горит свет»:

«Девять императорских слепцов давились плотью своего хозяина и господина. Тело уже охладело к жизни и застревало в зубах. Иных тошнило, но ни один не осмеливался проронить ни звука, столь страшна и неаккуратна была эта трапеза. Руки императора, перевитые на груди, бессильные, связали в знак болезни. Болезнь. Она крала жизнь у гордых владык на тридцатом году жизни. Где-то неподалеку, в набухших нетерпением залах метался наследник. Корона чуралась жестокого ребенка, пока тело отца не найдет упокоения в кожаных залах внутри его верных слуг. В ноздри слепцам бил колючий, настойчивый запах. Его источали волосы государя, еще не знавшие, что жизни пришел конец. Императорский дворец звучал точно колокол. Пустые глазницы слепцов вздрагивали, пытались увидеть. Скользкое сырое мясо на губах, причудливо изогнутые птичьи кости, соль, острые колышки ребер - казалось, они едят какое-то чудовище, открывшее миру свой облик после смерти. Руки драли резиновые лоскуты кожи. Отдельные позвонки стучали об пол, как нерешительные барабанные палочки. Один из слепцов приступил к монаршему лицу. Мягкие, смытые умиранием черты размазались под его рукой. Твердыми остались только зубы. И глаза. Дыхание притаилось. Пальцы еще раз коснулись холодных глаз. Надавили. По щеке, на пол и дальше - в сторону двери - стеклянно зазвенело, покатилось, запрыгало. Сухая глазница мертвеца раскрылась, как бутон. Все девятеро едоков окаменели. Затем, один за одним, легкими взмахами осторожных паучьих пальцев коснулись императорских глаз. Сомнения помчались прочь. У императора не могло быть таких пустых и глубоких глазниц. Тем паче, смотрел он всегда сам, не нуждаясь в стеклянных фальшивках. Перед ними лежал один из девяти императорских слепцов. Но кто тогда ел рядом с ними?»

«Судьба мальчишки»:
(Фрагмент)

«- Мальчичек, мальчишечка, - закудахтала, заторопилась ближайшая ко мне тень. Она тянула руки из своего угла, пальцы были узловатые, кривые, с навеки въевшимся солидолом. Наконец, на свет показалось лицо, вытертое до бумажной белесости, глаза водянистые, лживые. Они бегали, юркие, как крысы, накалывали, предостерегали. Но больше никто не заговорил со мной, а мне было ужас, как страшно. Я с трудом сдерживал рев. – Ты что же это? Ты не спи. Ключ! Ключик подбери и освободи меня.
Внезапно оказалось, что в тюрьме всего четверо заключенных: двое спали, ко мне сквозь клетку тянулся этот вот горлум, и он один производил весь этот ужасный шум, скрипел, шуршал и пришептывал, еще один мужчина сидел, уложив подбородок на собранные елочкой пальцы, его очки слабо мерцали в полутьме. Третий дремал, отвернувшись к стене, он лежал под самой лампой, и я отчетливо видел, как ровно поднимается его грудь, вдох-выдох, без малейшей задержки. Отец лежал в клетке у самого выхода, спал, разбросавши руки и ноги, как привык, пренебрегая одеялом и подушкой. Задрых, где упал.
- Отопри же, - скулил горлум, - малыыыыыш, вон же ключ у тебя. Чик-чик, и старина Хэммет на свободе. А я на подарки щедрый. Ничем не поскуплюсь. Мальчонка. Да ты не уснул там часом?
Глаза второго, очкастого были мне не видны, однако по небольшим движениям головы, я понял, что он следит за мной. Все это время он молчал и даже ни разу не сменил позы. Сам же я старался все примечать и дрожал, как цуцик.
- Как тебя зовут?
- Джек.
- Джек. Славное имя. Джек… - облизнулся горлум. – Ты не случайно ведь? – он мотнул головой в сторону туши охранника. – Да, конечно-конечно, какой случайно, вона, как ты его навернул. Хе-хе-хе, - он все время всхлипывал, тянул воздух, как горячее молоко, и прочищал языком уголки губ. – Ты это… подойди сюда… я тебе скажу. Должен сказать одну штуку, но она только для тебя, - шельмец заговорщически понизил голос, стрельнул глазками в сторону зрителя в соседней камере, тот так и не пошевелился. – Ближе… ближе… на ухо должен шепнуть.
Я повел себя, как в дурной сказке. Все понимал, но ничего не мог поделать. Как там говорят: отказ в лицо хуже смерти?! Разум мой зацвел плесенью, совсем я что-то растерялся, и ноги без ведома головы понесли меня к клетке бледной моли. Ключ я выставил вперед, как меч. Горлум, не отрывая взгляда, весь подался навстречу, вытянул шею, а руки спрятал за спину, видать, чтобы не спугнуть. Ему было невдомек, что я заметил, как едва слышно стучат его зубы, какие узкие у него зрачки, как он постанывает, точно некая жажда тянет его за поджилки, заставляет суетиться и подпрыгивать. Все же вырос я на улице и черную махорку опознать мог без труда. Что же случилось с моим характером? Кто выпил волю? Сам себе поражался, но шел на голос».

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«Многие из вас знают, каково втирать соль в открытую рану, нестерпимо, но невозможно отказаться от самоистязания, пытки, ужаса, глупо и неизбежно. Боль интересна, ей так просто не откажешь. Сажать себя на кол убеждений или страха, что может быть увлекательней? Кто-то месяц, два, год жил вывернутым наизнанку, слабой меховой душной опушкой наружу, любое слово - копье, любой укор - истерика. Кое-кто лежал в дурке, под капельницей или даже на вязках. Изменяли, бросали, подыхали, гния заживо, бесцельно, безвольно, безропотно. Сидели на игле. Швыряли на деньги. Дрейфовали в открытом космосе без скафандра. Пили чужой мозг сквозь трубочку.

Со мной происходило нечто совсем иное.
Выйдя из комы (не сон и не медитация в стену спасли меня, книги - я исступленно искал, заказывал, покупал все-любые живородные, азартные, странные книги, до каких мог дотянуться магазинами, озонами и знакомыми, мания собирательства и обладания вытащили меня из мути, а новорожденная дочь стала маяком, на свет которого я полз), я обнаружил себя убийцей.
Формула: проблема —> агрессия = решение — стала абсолютной, коронованной доминантой. Я научился мочить людей. Разрубать их. Давить, пугать, плющить. Опыт двух недель Хоббитских игрищ был слишком показательным: если ты быстро не можешь однозначно решить ситуацию миром, расстреляй ее в упор.
Лицо заученно надевало зверскую маску. Близкий друг Теодор как-то признался мне: «Иногда во время наших споров мне кажется, что ты меня сейчас ударишь». Я убил страх и стал им. Яростью. Злобой. Понадобилась пара лет, чтобы опознать в себе это».

Между этими фотографиями десять лет разницы и воющая бездна опыта, где на разных чашах весов: смерть отца, бабушки, деда - все старые Некрасовы ушли друг за другом в туман, и самого старшего мне пришлось хоронить самому, одному, без подпорок и отнекиваний, зато и на памятнике я смог написать ровно то, что должен оставлять последний из рода, а на другую чашу весов взгромоздился вымороченный, невсамделишный кровавый и чувственный опыт ролевых игр, организации тус, концертов и сборищ, рок-клуб, в котором я был левой рукой директора, игровые лагеря, нелепые потуги с крошечным бизнесом и навершием, короной из колючей проволоки - Хобиттские игрища 2010. Они стали формой, в которой застыл сплав всего, что я умел, хотел и знал.
Я выпал из них заготовкой, и будни продолжили обтесывать и полировать меня. В октябре 2010 мне исполнилось 32 года.

«Пока горит свет»:

«Зуб был всего один. Черный и когда-то живой. Он лежал в отдельной, отделанной синим бархатом коробочке, и молча сквернословил. Мальчик боялся зуба, тем более, что не был уверен, его это кусатель или чей-то чужой. Родители мальчика баловали, но редко покупали ему сладкое. Зубы его, из рук вон дырявые, ныли скользкими осенними вечерами по поводу и без оного. Еще у мальчика была тайна. Вернее, общая, опоясанная семью железными скобами, семейная тайна. Сундук. Он стоял в самом углу их чердачной каморки, у окна спали родители мальчика, возле кривой и по-старушечьи ворчливой двери торчал стол, а на сундуке в углу спал мальчик. Он очень боялся своей горбатой кровати. Мало ли какие ржавые мысли могут бродить в дремучей от старости утробе?! На чердаке сундук поселился задолго до того, как сюда определили родителей мальчика. Они долго скрипели по уродливой, как мертвая цыганка, кривой лестнице, отец нес на плече ветхие узлы с траченной молью одежонкой, мать качала на руках притихшего сынишку, а сундук стоял в углу и ждал, пока они поднимутся и откроют присохшие от старости двери. Но больше сундука, больше обезьянки слепого шарманщика, даже больше тайны хриплого скелета Вако, мальчик хотел избавиться от черного зуба. Той ночью, коробочка выпорхнула из неловких детских пальцев, маленькая ножка с недетской злобой раскрошила мертвый клык об пол. Зуб был стар, болен и хотел спать, потому смерть принял молча, без мучений. Расправившись с порченым талисманом, мальчик спокойно уснул, а мать его заметалась, забилась, попав в сети душного кошмара. С улицы поднялся первый дымок, вонзил кончики пальцев в растопыренные отцовские ноздри, нервно потянул наружу. Сквозь вязкую дрему мальчик так и не разобрал, где начался пожар и закончился его сон. Полосатые оранжевые люди скакали через три ступеньки, пытаясь спастись на их чердаке, истошно вопил жестяной пеликан, одежда, брошенная родителями на стуле, моляще воздевала пустые рукава к низкому потолку. Все крутилось волчком и мазало яркими красками нос. Мальчик пришел в себя в монастыре Святого Люциска, подле наспех сооруженного ложа своих поблекших, закопченных и задохнувшихся в дыму родителей. Они походили на людей с иконы, которая пролежала триста лет на дне морском и была выброшена на берег чистоплюем-океаном. Певчими птицами с потрескавшихся губ срывались стоны. Мальчик просидел у ног родителей все утро и ближе к ночи вернулся на родное пепелище. Зубы играли на струнах внутри его головы свои печальные песни. Он ползал в теплом еще пепле и искал, искал, искал. Но черный зуб канул безвозвратно. За костяным хребтом печной трубы валялся разлученный со своими постояльцами сундук. Крышка его, гнутая и похмельная, косорото отстояла от нижней губы сундука, приоткрывая выгоревшее изнутри брюхо. Мальчик запустил туда любопытную свою руку и вытащил на свет погожий большую, сплюснутую, как жаба, шкатулку. По щеке мазнул мелкий дождик. Обивка шкатулки синела когда-то бархатом, и внутри - мальчикам нет поводов ждать и примериваться - лежали две челюсти, распахнутые, будто капкан. Обе они были полны кривых и сточенных мертвых зубов, и от каждого тянулась мелкая серебряная нить к какому-нибудь игрушечному предмету: столу, ложке или шляпе. Мальчик мгновенно узнал сморщенные вещи своих родителей, именно с ними у старших было столько мороки, они приносили несчастье в дом и крали редкие минуты радости. Вот только одного зуба в нижней челюсти не хватало, и дождь, собирая редкие капли в чернильные строки, ловко ввернул в дыру заместо пропавшего зуба одно только слово: «Огонь».

«Ровно в Полночь»:
(Фрагмент)

«Черный вигвам», - пришло чье-то чужое, тошнотворно запоздалое воспоминание. Решетка радиоприемника, вся семья в сборе, вот-вот начнется знаменитое, только его и обсуждают, шоу про Пики-Близнецы. Линда прижалась к Робу боком, отвернулась, но не может не оглянуться, от ужаса и восторга у нее приоткрыт рот. В прошлый раз в пьесе появился Боб. Он – страшнее всех, у него длинная пакля седых слипшихся волос и жуткий рот. Диктор – сам Дьявол, он творит голосом невероятно страшную, правдоподобную и живую картинку. Его баритон падает до стука камнем в висок, визжит, как врезающаяся в скалу бензопила, хрипит, вопит и каркает. Они не могут пропустить ни выпуска, даже отец сидит, завороженный, не выпуская из руки верньер радио. Роб закрывает глаза, перед мысленным взором качаются багровые шторы. Сейчас кого-то убьют.
- Может, палку в рот? – раздался смутно знакомый голос, но Роб не подал виду, что услышал. Прямо перед его лицом висела бурая, линялая тряпка. Он загадал, что она густого алого цвета, и принялся сверлить взглядом пятна, проступавшие сквозь грязь, но взгляд убегал, трус, подлец, он лез туда, через плечо, и Роб уступил, обернулся. Что-то мешало. Он с трудом дышал.
- Ты кто? – в комнате, кроме него, никого не было.
Над головой нависал низкий рифленый потолок, такие бывали у домов на колесах, трейлеров, он год прожил в одном из таких. Потолок пробивали пулевые кратеры, но все были тщательно законопачены, из дырок свисали хвосты, некоторые с бубенцами, другие с осколками зеркала или просто с узелками.
Выходит, его подобрали кочевники. Слабая надежда трепыхнулась в груди Роба. Песчаные кроты не торговали людьми и не калечили, почем зря. С этими можно договориться.

Заднюю половину трейлера, как паутиной, затянуло огромным лоскутным одеялом. Из-под него выползла старуха с жуткими щипцами в руках. Это дерьмо не предвещало ничего хорошего. Роб дернулся и обнаружил, что мешает дышать: широкий ремень перетянул туловище поперек, черт, ноги тоже в какой-то сбруе. Парень рванулся, искалеченную ладонь взорвало, точно стиснул в кулаке гранату.
Посреди трейлера стояла тренога, под ней шипела гора углей. Старуха прошаркала к ней, поворошила щипцами. Теперь Роб ее опознал – та самая старуха, что рассказывала о продавце швейных машинок. Как Роб оказался у нее в трейлере? Ствол? Где его револьвер?
- Палку, говорю, - у нее не было верхних зубов, но говорила она чисто. – Орать станешь.
Роб продолжил попытки вырваться.
- Как знаешь, - вздохнула старуха и щипцами потянула из углей нож. Красное лезвие, светящееся в темноте. Роб захлебнулся криком. Время загустело, как смола, и облепило его с головы до ног. Ему казалось, что нож плывет сквозь мрак, оставляя за собой в воздухе размытый огненный след».

«Призраки осени»:
(Фрагмент)

«Карты разлетелись, как приговоры.
Лорд Холдсток вчитывался в кривой частокол строчек: «Заманить еще одного… его силой выкопать останки…» - опасная глупость, наверняка, писала Чиз.
Кухарка щурилась и пыталась по слогам разобрать ажурную вязь аристократического почерка: «Выжить. Любой ценой. Добывать ему крыс, кошек. Детей! Заплатить их жизнями». Чиз замутило от такой низости, но она услышала в себе тонкий одобрительный писк. У нее была робкая щенячья душа.
Мириам Дутль не стала читать. Ей достались надписанные ею самой карты. Все равно на них не было ни слова правды. Что-то о чести и принятии собственной участи. Лицемерная попытка казаться лучше своего замысла.
Охотник кривился: «Мы обязаны ему подчиниться и тем самым искупить свой грех. Дать ему все, что он просит. Стать его верными слугами и палачами!»
Голос из Тени читал корявую, сочиненную на колене, считалку: «Раз-два-три, глаза скорей протри. Четыре-пять-шесть – хочет тебя съесть. Семь-семь-семь – убегай совсем. Восемь-девять – надо больше верить. Десять-десять-раз – свет совсем погас». Она не казалась Голосу смешной. Интуиция твердила, что среди них скрывается предатель. Но продался тот недавно или служит много лет – Голос терялся в догадках.
Леди Пустое Семя улыбалась: «В сущности, наши дети заслужили ровно то, что сделало их отцов тучными и уверенными, мор, глад и казнь души. Ибо месть Небес – кара, не знающая границ и совести».
Остальным достались совсем уж корявые призывы и моления.
Тараканы бегали по столу. Их лапки шелестели о брошенные карты.
Зло торжествовало.
Заговор был смешон».

Вспомнил о старой повести, почему-то сегодня одна из глав показалась мне актуальной:
http://telegra.ph/Desyat-skazok-o-kaznyah-i-pytkah-12-02

Liebe Tod

- Господь штопанный! – вопит Курья и тычет пальцем прямиком мне в глаз.
- Что?! Что?!!! – завожусь, как пупс на пружинке. – Со мной?!! Дерганный, твою в зад!!! Со мной?!!

Курья, Сахмет и Николбраус брызгают врассыпную. Замечаю, как от натуги лопнули клетчатые штаны Сахмета. Подхохатываю. Мечусь, точно ошпаренный. И ржу от безумия и боли.

Через окна долетает шум битвы. Кровопиры взломали наш строй и скрежещут вверх по стенам.

Глазницы распирает хитиновыми панцирями. Веки вспороты скальпелями лапок. Но я все вижу! И ужасно не хочу терять друзей.
- Отвали, жукоглаз! – Николбраус споткнулся и ползет прочь, брыкаясь. Нагоняю его, указательными пальцами раздираю рот, вздергиваю лицо на себя и крошу прямо в пасть насекомыми ордами.
- Двое, греболиная чума! Двое их!!! – Сахмет прижался спиной к стене и елозит по ней задницей, словно мечтает просочиться сквозь кладку. Курья содрал со стены древний штандарт на древке и оскалился в нашу сторону. Из глаз Николбрауса хлещут черви. Не свезло доходяге. Губы оттопыривает корона клыков. Выходит, вона, как мы, кровопиры, размножаемся!
- Рубить, суку, рубить! – воет Сахмет, одной ладошкой затыкая тканую пробоину промеж ног. Мы одинаково трещим клыками.
- Погодьте! – осаживает нас Курья. – Сперва байка.

Чинно устраиваем задницы на теплом камне. Башня греет и как бы тоже насторожила уши. Опера битвы снаружи смолкает. Воины сбрасывают шлемы, чтобы не пропустить ни слова. У всех одинаковые чешуйчатые уши.

- У Короля-Смерть была падчерица и лопатка для песка. Падцерицу он съел, лопаткой вырыл могилу, всем наболтал, что девчонка от чумы преставилась, а заместо тельца схоронил ее парадную куклу. Черви, жуки и прочая могильная лимита хоромы ее членов заселили, и ну куклой править. Но обида их забрала. Кукла – смак! Королевна! Мечта! А все думают, что тут мертвячка схоронена. Никакой тебе истинной славы! Вот и погнали жуки куклу наружу. Из гляделок пырят, приказы отдают. Накусали окрестных пейзан, армию сколотили, и двинули Короля-Смерть к порядку призывать…
- Скууууучно! – ноет Сахмет, обгрызая заусениц.
- Тогда давай, - устало плещет рукой Курья.

Сахмет переворачивается на живот, вздергивается на колени и смешно оттопыривает зад. Из драных штанов торчит фитиль-завитушка, навроде поросячьего хвостика.
- Подрывай! – визжит Сахмет, и главнокомандующий с проклятьями обрывает лапки, глядя, как над башней встает желтый клуб дыма.

https://www.youtube.com/watch?v=VoVkxfnNPbY