«Пока горит свет»:
«Зуб был всего один. Черный и когда-то живой. Он лежал в отдельной, отделанной синим бархатом коробочке, и молча сквернословил. Мальчик боялся зуба, тем более, что не был уверен, его это кусатель или чей-то чужой. Родители мальчика баловали, но редко покупали ему сладкое. Зубы его, из рук вон дырявые, ныли скользкими осенними вечерами по поводу и без оного. Еще у мальчика была тайна. Вернее, общая, опоясанная семью железными скобами, семейная тайна. Сундук. Он стоял в самом углу их чердачной каморки, у окна спали родители мальчика, возле кривой и по-старушечьи ворчливой двери торчал стол, а на сундуке в углу спал мальчик. Он очень боялся своей горбатой кровати. Мало ли какие ржавые мысли могут бродить в дремучей от старости утробе?! На чердаке сундук поселился задолго до того, как сюда определили родителей мальчика. Они долго скрипели по уродливой, как мертвая цыганка, кривой лестнице, отец нес на плече ветхие узлы с траченной молью одежонкой, мать качала на руках притихшего сынишку, а сундук стоял в углу и ждал, пока они поднимутся и откроют присохшие от старости двери. Но больше сундука, больше обезьянки слепого шарманщика, даже больше тайны хриплого скелета Вако, мальчик хотел избавиться от черного зуба. Той ночью, коробочка выпорхнула из неловких детских пальцев, маленькая ножка с недетской злобой раскрошила мертвый клык об пол. Зуб был стар, болен и хотел спать, потому смерть принял молча, без мучений. Расправившись с порченым талисманом, мальчик спокойно уснул, а мать его заметалась, забилась, попав в сети душного кошмара. С улицы поднялся первый дымок, вонзил кончики пальцев в растопыренные отцовские ноздри, нервно потянул наружу. Сквозь вязкую дрему мальчик так и не разобрал, где начался пожар и закончился его сон. Полосатые оранжевые люди скакали через три ступеньки, пытаясь спастись на их чердаке, истошно вопил жестяной пеликан, одежда, брошенная родителями на стуле, моляще воздевала пустые рукава к низкому потолку. Все крутилось волчком и мазало яркими красками нос. Мальчик пришел в себя в монастыре Святого Люциска, подле наспех сооруженного ложа своих поблекших, закопченных и задохнувшихся в дыму родителей. Они походили на людей с иконы, которая пролежала триста лет на дне морском и была выброшена на берег чистоплюем-океаном. Певчими птицами с потрескавшихся губ срывались стоны. Мальчик просидел у ног родителей все утро и ближе к ночи вернулся на родное пепелище. Зубы играли на струнах внутри его головы свои печальные песни. Он ползал в теплом еще пепле и искал, искал, искал. Но черный зуб канул безвозвратно. За костяным хребтом печной трубы валялся разлученный со своими постояльцами сундук. Крышка его, гнутая и похмельная, косорото отстояла от нижней губы сундука, приоткрывая выгоревшее изнутри брюхо. Мальчик запустил туда любопытную свою руку и вытащил на свет погожий большую, сплюснутую, как жаба, шкатулку. По щеке мазнул мелкий дождик. Обивка шкатулки синела когда-то бархатом, и внутри - мальчикам нет поводов ждать и примериваться - лежали две челюсти, распахнутые, будто капкан. Обе они были полны кривых и сточенных мертвых зубов, и от каждого тянулась мелкая серебряная нить к какому-нибудь игрушечному предмету: столу, ложке или шляпе. Мальчик мгновенно узнал сморщенные вещи своих родителей, именно с ними у старших было столько мороки, они приносили несчастье в дом и крали редкие минуты радости. Вот только одного зуба в нижней челюсти не хватало, и дождь, собирая редкие капли в чернильные строки, ловко ввернул в дыру заместо пропавшего зуба одно только слово: «Огонь».
«Зуб был всего один. Черный и когда-то живой. Он лежал в отдельной, отделанной синим бархатом коробочке, и молча сквернословил. Мальчик боялся зуба, тем более, что не был уверен, его это кусатель или чей-то чужой. Родители мальчика баловали, но редко покупали ему сладкое. Зубы его, из рук вон дырявые, ныли скользкими осенними вечерами по поводу и без оного. Еще у мальчика была тайна. Вернее, общая, опоясанная семью железными скобами, семейная тайна. Сундук. Он стоял в самом углу их чердачной каморки, у окна спали родители мальчика, возле кривой и по-старушечьи ворчливой двери торчал стол, а на сундуке в углу спал мальчик. Он очень боялся своей горбатой кровати. Мало ли какие ржавые мысли могут бродить в дремучей от старости утробе?! На чердаке сундук поселился задолго до того, как сюда определили родителей мальчика. Они долго скрипели по уродливой, как мертвая цыганка, кривой лестнице, отец нес на плече ветхие узлы с траченной молью одежонкой, мать качала на руках притихшего сынишку, а сундук стоял в углу и ждал, пока они поднимутся и откроют присохшие от старости двери. Но больше сундука, больше обезьянки слепого шарманщика, даже больше тайны хриплого скелета Вако, мальчик хотел избавиться от черного зуба. Той ночью, коробочка выпорхнула из неловких детских пальцев, маленькая ножка с недетской злобой раскрошила мертвый клык об пол. Зуб был стар, болен и хотел спать, потому смерть принял молча, без мучений. Расправившись с порченым талисманом, мальчик спокойно уснул, а мать его заметалась, забилась, попав в сети душного кошмара. С улицы поднялся первый дымок, вонзил кончики пальцев в растопыренные отцовские ноздри, нервно потянул наружу. Сквозь вязкую дрему мальчик так и не разобрал, где начался пожар и закончился его сон. Полосатые оранжевые люди скакали через три ступеньки, пытаясь спастись на их чердаке, истошно вопил жестяной пеликан, одежда, брошенная родителями на стуле, моляще воздевала пустые рукава к низкому потолку. Все крутилось волчком и мазало яркими красками нос. Мальчик пришел в себя в монастыре Святого Люциска, подле наспех сооруженного ложа своих поблекших, закопченных и задохнувшихся в дыму родителей. Они походили на людей с иконы, которая пролежала триста лет на дне морском и была выброшена на берег чистоплюем-океаном. Певчими птицами с потрескавшихся губ срывались стоны. Мальчик просидел у ног родителей все утро и ближе к ночи вернулся на родное пепелище. Зубы играли на струнах внутри его головы свои печальные песни. Он ползал в теплом еще пепле и искал, искал, искал. Но черный зуб канул безвозвратно. За костяным хребтом печной трубы валялся разлученный со своими постояльцами сундук. Крышка его, гнутая и похмельная, косорото отстояла от нижней губы сундука, приоткрывая выгоревшее изнутри брюхо. Мальчик запустил туда любопытную свою руку и вытащил на свет погожий большую, сплюснутую, как жаба, шкатулку. По щеке мазнул мелкий дождик. Обивка шкатулки синела когда-то бархатом, и внутри - мальчикам нет поводов ждать и примериваться - лежали две челюсти, распахнутые, будто капкан. Обе они были полны кривых и сточенных мертвых зубов, и от каждого тянулась мелкая серебряная нить к какому-нибудь игрушечному предмету: столу, ложке или шляпе. Мальчик мгновенно узнал сморщенные вещи своих родителей, именно с ними у старших было столько мороки, они приносили несчастье в дом и крали редкие минуты радости. Вот только одного зуба в нижней челюсти не хватало, и дождь, собирая редкие капли в чернильные строки, ловко ввернул в дыру заместо пропавшего зуба одно только слово: «Огонь».
«Ровно в Полночь»:
(Фрагмент)
«Черный вигвам», - пришло чье-то чужое, тошнотворно запоздалое воспоминание. Решетка радиоприемника, вся семья в сборе, вот-вот начнется знаменитое, только его и обсуждают, шоу про Пики-Близнецы. Линда прижалась к Робу боком, отвернулась, но не может не оглянуться, от ужаса и восторга у нее приоткрыт рот. В прошлый раз в пьесе появился Боб. Он – страшнее всех, у него длинная пакля седых слипшихся волос и жуткий рот. Диктор – сам Дьявол, он творит голосом невероятно страшную, правдоподобную и живую картинку. Его баритон падает до стука камнем в висок, визжит, как врезающаяся в скалу бензопила, хрипит, вопит и каркает. Они не могут пропустить ни выпуска, даже отец сидит, завороженный, не выпуская из руки верньер радио. Роб закрывает глаза, перед мысленным взором качаются багровые шторы. Сейчас кого-то убьют.
- Может, палку в рот? – раздался смутно знакомый голос, но Роб не подал виду, что услышал. Прямо перед его лицом висела бурая, линялая тряпка. Он загадал, что она густого алого цвета, и принялся сверлить взглядом пятна, проступавшие сквозь грязь, но взгляд убегал, трус, подлец, он лез туда, через плечо, и Роб уступил, обернулся. Что-то мешало. Он с трудом дышал.
- Ты кто? – в комнате, кроме него, никого не было.
Над головой нависал низкий рифленый потолок, такие бывали у домов на колесах, трейлеров, он год прожил в одном из таких. Потолок пробивали пулевые кратеры, но все были тщательно законопачены, из дырок свисали хвосты, некоторые с бубенцами, другие с осколками зеркала или просто с узелками.
Выходит, его подобрали кочевники. Слабая надежда трепыхнулась в груди Роба. Песчаные кроты не торговали людьми и не калечили, почем зря. С этими можно договориться.
Заднюю половину трейлера, как паутиной, затянуло огромным лоскутным одеялом. Из-под него выползла старуха с жуткими щипцами в руках. Это дерьмо не предвещало ничего хорошего. Роб дернулся и обнаружил, что мешает дышать: широкий ремень перетянул туловище поперек, черт, ноги тоже в какой-то сбруе. Парень рванулся, искалеченную ладонь взорвало, точно стиснул в кулаке гранату.
Посреди трейлера стояла тренога, под ней шипела гора углей. Старуха прошаркала к ней, поворошила щипцами. Теперь Роб ее опознал – та самая старуха, что рассказывала о продавце швейных машинок. Как Роб оказался у нее в трейлере? Ствол? Где его револьвер?
- Палку, говорю, - у нее не было верхних зубов, но говорила она чисто. – Орать станешь.
Роб продолжил попытки вырваться.
- Как знаешь, - вздохнула старуха и щипцами потянула из углей нож. Красное лезвие, светящееся в темноте. Роб захлебнулся криком. Время загустело, как смола, и облепило его с головы до ног. Ему казалось, что нож плывет сквозь мрак, оставляя за собой в воздухе размытый огненный след».
(Фрагмент)
«Черный вигвам», - пришло чье-то чужое, тошнотворно запоздалое воспоминание. Решетка радиоприемника, вся семья в сборе, вот-вот начнется знаменитое, только его и обсуждают, шоу про Пики-Близнецы. Линда прижалась к Робу боком, отвернулась, но не может не оглянуться, от ужаса и восторга у нее приоткрыт рот. В прошлый раз в пьесе появился Боб. Он – страшнее всех, у него длинная пакля седых слипшихся волос и жуткий рот. Диктор – сам Дьявол, он творит голосом невероятно страшную, правдоподобную и живую картинку. Его баритон падает до стука камнем в висок, визжит, как врезающаяся в скалу бензопила, хрипит, вопит и каркает. Они не могут пропустить ни выпуска, даже отец сидит, завороженный, не выпуская из руки верньер радио. Роб закрывает глаза, перед мысленным взором качаются багровые шторы. Сейчас кого-то убьют.
- Может, палку в рот? – раздался смутно знакомый голос, но Роб не подал виду, что услышал. Прямо перед его лицом висела бурая, линялая тряпка. Он загадал, что она густого алого цвета, и принялся сверлить взглядом пятна, проступавшие сквозь грязь, но взгляд убегал, трус, подлец, он лез туда, через плечо, и Роб уступил, обернулся. Что-то мешало. Он с трудом дышал.
- Ты кто? – в комнате, кроме него, никого не было.
Над головой нависал низкий рифленый потолок, такие бывали у домов на колесах, трейлеров, он год прожил в одном из таких. Потолок пробивали пулевые кратеры, но все были тщательно законопачены, из дырок свисали хвосты, некоторые с бубенцами, другие с осколками зеркала или просто с узелками.
Выходит, его подобрали кочевники. Слабая надежда трепыхнулась в груди Роба. Песчаные кроты не торговали людьми и не калечили, почем зря. С этими можно договориться.
Заднюю половину трейлера, как паутиной, затянуло огромным лоскутным одеялом. Из-под него выползла старуха с жуткими щипцами в руках. Это дерьмо не предвещало ничего хорошего. Роб дернулся и обнаружил, что мешает дышать: широкий ремень перетянул туловище поперек, черт, ноги тоже в какой-то сбруе. Парень рванулся, искалеченную ладонь взорвало, точно стиснул в кулаке гранату.
Посреди трейлера стояла тренога, под ней шипела гора углей. Старуха прошаркала к ней, поворошила щипцами. Теперь Роб ее опознал – та самая старуха, что рассказывала о продавце швейных машинок. Как Роб оказался у нее в трейлере? Ствол? Где его револьвер?
- Палку, говорю, - у нее не было верхних зубов, но говорила она чисто. – Орать станешь.
Роб продолжил попытки вырваться.
- Как знаешь, - вздохнула старуха и щипцами потянула из углей нож. Красное лезвие, светящееся в темноте. Роб захлебнулся криком. Время загустело, как смола, и облепило его с головы до ног. Ему казалось, что нож плывет сквозь мрак, оставляя за собой в воздухе размытый огненный след».
«Призраки осени»:
(Фрагмент)
«Карты разлетелись, как приговоры.
Лорд Холдсток вчитывался в кривой частокол строчек: «Заманить еще одного… его силой выкопать останки…» - опасная глупость, наверняка, писала Чиз.
Кухарка щурилась и пыталась по слогам разобрать ажурную вязь аристократического почерка: «Выжить. Любой ценой. Добывать ему крыс, кошек. Детей! Заплатить их жизнями». Чиз замутило от такой низости, но она услышала в себе тонкий одобрительный писк. У нее была робкая щенячья душа.
Мириам Дутль не стала читать. Ей достались надписанные ею самой карты. Все равно на них не было ни слова правды. Что-то о чести и принятии собственной участи. Лицемерная попытка казаться лучше своего замысла.
Охотник кривился: «Мы обязаны ему подчиниться и тем самым искупить свой грех. Дать ему все, что он просит. Стать его верными слугами и палачами!»
Голос из Тени читал корявую, сочиненную на колене, считалку: «Раз-два-три, глаза скорей протри. Четыре-пять-шесть – хочет тебя съесть. Семь-семь-семь – убегай совсем. Восемь-девять – надо больше верить. Десять-десять-раз – свет совсем погас». Она не казалась Голосу смешной. Интуиция твердила, что среди них скрывается предатель. Но продался тот недавно или служит много лет – Голос терялся в догадках.
Леди Пустое Семя улыбалась: «В сущности, наши дети заслужили ровно то, что сделало их отцов тучными и уверенными, мор, глад и казнь души. Ибо месть Небес – кара, не знающая границ и совести».
Остальным достались совсем уж корявые призывы и моления.
Тараканы бегали по столу. Их лапки шелестели о брошенные карты.
Зло торжествовало.
Заговор был смешон».
(Фрагмент)
«Карты разлетелись, как приговоры.
Лорд Холдсток вчитывался в кривой частокол строчек: «Заманить еще одного… его силой выкопать останки…» - опасная глупость, наверняка, писала Чиз.
Кухарка щурилась и пыталась по слогам разобрать ажурную вязь аристократического почерка: «Выжить. Любой ценой. Добывать ему крыс, кошек. Детей! Заплатить их жизнями». Чиз замутило от такой низости, но она услышала в себе тонкий одобрительный писк. У нее была робкая щенячья душа.
Мириам Дутль не стала читать. Ей достались надписанные ею самой карты. Все равно на них не было ни слова правды. Что-то о чести и принятии собственной участи. Лицемерная попытка казаться лучше своего замысла.
Охотник кривился: «Мы обязаны ему подчиниться и тем самым искупить свой грех. Дать ему все, что он просит. Стать его верными слугами и палачами!»
Голос из Тени читал корявую, сочиненную на колене, считалку: «Раз-два-три, глаза скорей протри. Четыре-пять-шесть – хочет тебя съесть. Семь-семь-семь – убегай совсем. Восемь-девять – надо больше верить. Десять-десять-раз – свет совсем погас». Она не казалась Голосу смешной. Интуиция твердила, что среди них скрывается предатель. Но продался тот недавно или служит много лет – Голос терялся в догадках.
Леди Пустое Семя улыбалась: «В сущности, наши дети заслужили ровно то, что сделало их отцов тучными и уверенными, мор, глад и казнь души. Ибо месть Небес – кара, не знающая границ и совести».
Остальным достались совсем уж корявые призывы и моления.
Тараканы бегали по столу. Их лапки шелестели о брошенные карты.
Зло торжествовало.
Заговор был смешон».
Вспомнил о старой повести, почему-то сегодня одна из глав показалась мне актуальной:
http://telegra.ph/Desyat-skazok-o-kaznyah-i-pytkah-12-02
http://telegra.ph/Desyat-skazok-o-kaznyah-i-pytkah-12-02
Telegraph
Десять сказок о казнях и пытках
Седьмая сказка. Парад Победы Рваные стяги кивали в такт марширующим солдатам. Флаги были похожи на цапель с перебитыми шеями. Солдаты шли ровно. Сапоги с треугольными носами казнили снег. Обезумевший кобольд метался перед строем, спотыкался и падал, и никто…
Liebe Tod
- Господь штопанный! – вопит Курья и тычет пальцем прямиком мне в глаз.
- Что?! Что?!!! – завожусь, как пупс на пружинке. – Со мной?!! Дерганный, твою в зад!!! Со мной?!!
Курья, Сахмет и Николбраус брызгают врассыпную. Замечаю, как от натуги лопнули клетчатые штаны Сахмета. Подхохатываю. Мечусь, точно ошпаренный. И ржу от безумия и боли.
Через окна долетает шум битвы. Кровопиры взломали наш строй и скрежещут вверх по стенам.
Глазницы распирает хитиновыми панцирями. Веки вспороты скальпелями лапок. Но я все вижу! И ужасно не хочу терять друзей.
- Отвали, жукоглаз! – Николбраус споткнулся и ползет прочь, брыкаясь. Нагоняю его, указательными пальцами раздираю рот, вздергиваю лицо на себя и крошу прямо в пасть насекомыми ордами.
- Двое, греболиная чума! Двое их!!! – Сахмет прижался спиной к стене и елозит по ней задницей, словно мечтает просочиться сквозь кладку. Курья содрал со стены древний штандарт на древке и оскалился в нашу сторону. Из глаз Николбрауса хлещут черви. Не свезло доходяге. Губы оттопыривает корона клыков. Выходит, вона, как мы, кровопиры, размножаемся!
- Рубить, суку, рубить! – воет Сахмет, одной ладошкой затыкая тканую пробоину промеж ног. Мы одинаково трещим клыками.
- Погодьте! – осаживает нас Курья. – Сперва байка.
Чинно устраиваем задницы на теплом камне. Башня греет и как бы тоже насторожила уши. Опера битвы снаружи смолкает. Воины сбрасывают шлемы, чтобы не пропустить ни слова. У всех одинаковые чешуйчатые уши.
- У Короля-Смерть была падчерица и лопатка для песка. Падцерицу он съел, лопаткой вырыл могилу, всем наболтал, что девчонка от чумы преставилась, а заместо тельца схоронил ее парадную куклу. Черви, жуки и прочая могильная лимита хоромы ее членов заселили, и ну куклой править. Но обида их забрала. Кукла – смак! Королевна! Мечта! А все думают, что тут мертвячка схоронена. Никакой тебе истинной славы! Вот и погнали жуки куклу наружу. Из гляделок пырят, приказы отдают. Накусали окрестных пейзан, армию сколотили, и двинули Короля-Смерть к порядку призывать…
- Скууууучно! – ноет Сахмет, обгрызая заусениц.
- Тогда давай, - устало плещет рукой Курья.
Сахмет переворачивается на живот, вздергивается на колени и смешно оттопыривает зад. Из драных штанов торчит фитиль-завитушка, навроде поросячьего хвостика.
- Подрывай! – визжит Сахмет, и главнокомандующий с проклятьями обрывает лапки, глядя, как над башней встает желтый клуб дыма.
https://www.youtube.com/watch?v=VoVkxfnNPbY
- Господь штопанный! – вопит Курья и тычет пальцем прямиком мне в глаз.
- Что?! Что?!!! – завожусь, как пупс на пружинке. – Со мной?!! Дерганный, твою в зад!!! Со мной?!!
Курья, Сахмет и Николбраус брызгают врассыпную. Замечаю, как от натуги лопнули клетчатые штаны Сахмета. Подхохатываю. Мечусь, точно ошпаренный. И ржу от безумия и боли.
Через окна долетает шум битвы. Кровопиры взломали наш строй и скрежещут вверх по стенам.
Глазницы распирает хитиновыми панцирями. Веки вспороты скальпелями лапок. Но я все вижу! И ужасно не хочу терять друзей.
- Отвали, жукоглаз! – Николбраус споткнулся и ползет прочь, брыкаясь. Нагоняю его, указательными пальцами раздираю рот, вздергиваю лицо на себя и крошу прямо в пасть насекомыми ордами.
- Двое, греболиная чума! Двое их!!! – Сахмет прижался спиной к стене и елозит по ней задницей, словно мечтает просочиться сквозь кладку. Курья содрал со стены древний штандарт на древке и оскалился в нашу сторону. Из глаз Николбрауса хлещут черви. Не свезло доходяге. Губы оттопыривает корона клыков. Выходит, вона, как мы, кровопиры, размножаемся!
- Рубить, суку, рубить! – воет Сахмет, одной ладошкой затыкая тканую пробоину промеж ног. Мы одинаково трещим клыками.
- Погодьте! – осаживает нас Курья. – Сперва байка.
Чинно устраиваем задницы на теплом камне. Башня греет и как бы тоже насторожила уши. Опера битвы снаружи смолкает. Воины сбрасывают шлемы, чтобы не пропустить ни слова. У всех одинаковые чешуйчатые уши.
- У Короля-Смерть была падчерица и лопатка для песка. Падцерицу он съел, лопаткой вырыл могилу, всем наболтал, что девчонка от чумы преставилась, а заместо тельца схоронил ее парадную куклу. Черви, жуки и прочая могильная лимита хоромы ее членов заселили, и ну куклой править. Но обида их забрала. Кукла – смак! Королевна! Мечта! А все думают, что тут мертвячка схоронена. Никакой тебе истинной славы! Вот и погнали жуки куклу наружу. Из гляделок пырят, приказы отдают. Накусали окрестных пейзан, армию сколотили, и двинули Короля-Смерть к порядку призывать…
- Скууууучно! – ноет Сахмет, обгрызая заусениц.
- Тогда давай, - устало плещет рукой Курья.
Сахмет переворачивается на живот, вздергивается на колени и смешно оттопыривает зад. Из драных штанов торчит фитиль-завитушка, навроде поросячьего хвостика.
- Подрывай! – визжит Сахмет, и главнокомандующий с проклятьями обрывает лапки, глядя, как над башней встает желтый клуб дыма.
https://www.youtube.com/watch?v=VoVkxfnNPbY
YouTube
Equilibrium - Unbesiegt
Artist: Equilibrium Song Title: Unbesiegt Album: Sagas Year: 2008 --------------- [Lyrics] Schwarz die Nacht, die mich umgibt, Die heulend an die Felsen bric...
Глоток 1998 года, мне 19 лет:
http://telegra.ph/Muzhestvennost-Tolpa-12-04
http://telegra.ph/Muzhestvennost-Tolpa-12-04
Telegraph
Мужественность. Толпа
Весной 1998 студенты Уральского Государственного вышли на митинг. Я был с ними. Зима еще не сдохла, под ногами скользил утоптанный снег. Мы нелепо толкались у Дворца Молодежи и слушали завывания с трибуны. Нам грозили немыслимым - перевести все высшее образование…
«Пока горит свет»:
«Он выпал из корзины воздушного шара, пролетая над волшебной страной, стер ноги в кровь, добираясь до столицы, сразил нескольких оборванцев-разбойников, выпил с ними три кувшина доброго вина, болел с лихого похмелья наутро, стрелял по врагам своих новых друзей из тугого тисового лука, охотился на волков-оборотней, сдружился с их вожаком, был пойман королевской стражей за убийство золотого оленя в заповедном лесу, приведен на казнь, снабжен пеньковой веревкой для скорейшего повешения, вынут из петли, отдан местному колдуну-чародею, усыплен им и отправлен в далекое странствие духа, извращен, обелен и отравлен льстивыми и скупыми речами, возвышен, исторгнут в пропасть бездуховности и страха, возвращен своим любопытным проводником обратно, лихорадочно скован, брошен в королевские темницы, где познакомился с больными волшебными созданиями, коих ему удалось излечить ценою собственных ногтей на ногах, замечен во сне прекрасной принцессой, вызволен из сырых подвалов, чтобы бежать влюбленным изгнанником вместе со своей голубкой, полон смятения и лжи, - скрывался, торопил ночи на острове посреди черного пруда, скорбел над умершей принцессой, глотал на память ее перстни, превратился в паука и сплел множество ажурных паутин, торговал ими под личиной слепого шарманщика-цыгана, отрезал себе лишние ноги колесами королевской кареты, кручинился, плакал, звал маму во сне, вел в бой огненную сотню Хрустальных Янычар, отрубал себе на спор голову и умело жонглировал ею в воздухе, сдирал скальпы и бросал их в седую от мелких льдин воду, кроил наскальные рисунки, торопил песок в часах, тщетно ломал голову над конструкцией воздушного шара, и, в конце концов, стал автором этой книги».
«Он выпал из корзины воздушного шара, пролетая над волшебной страной, стер ноги в кровь, добираясь до столицы, сразил нескольких оборванцев-разбойников, выпил с ними три кувшина доброго вина, болел с лихого похмелья наутро, стрелял по врагам своих новых друзей из тугого тисового лука, охотился на волков-оборотней, сдружился с их вожаком, был пойман королевской стражей за убийство золотого оленя в заповедном лесу, приведен на казнь, снабжен пеньковой веревкой для скорейшего повешения, вынут из петли, отдан местному колдуну-чародею, усыплен им и отправлен в далекое странствие духа, извращен, обелен и отравлен льстивыми и скупыми речами, возвышен, исторгнут в пропасть бездуховности и страха, возвращен своим любопытным проводником обратно, лихорадочно скован, брошен в королевские темницы, где познакомился с больными волшебными созданиями, коих ему удалось излечить ценою собственных ногтей на ногах, замечен во сне прекрасной принцессой, вызволен из сырых подвалов, чтобы бежать влюбленным изгнанником вместе со своей голубкой, полон смятения и лжи, - скрывался, торопил ночи на острове посреди черного пруда, скорбел над умершей принцессой, глотал на память ее перстни, превратился в паука и сплел множество ажурных паутин, торговал ими под личиной слепого шарманщика-цыгана, отрезал себе лишние ноги колесами королевской кареты, кручинился, плакал, звал маму во сне, вел в бой огненную сотню Хрустальных Янычар, отрубал себе на спор голову и умело жонглировал ею в воздухе, сдирал скальпы и бросал их в седую от мелких льдин воду, кроил наскальные рисунки, торопил песок в часах, тщетно ломал голову над конструкцией воздушного шара, и, в конце концов, стал автором этой книги».
Верю, что вы - закаленные читатели и никаким фаршем вас не пронять, в рамках постоянного трепа в писательском чате наскоро подмахнул эту зарисовку (attention: насилие, мат, гомосексуализм, патриотическое и анти-патриотическое воспитание, Одесса, негры, пионер, стеб&дебилизм, Родина):
http://telegra.ph/Groza-12-06
http://telegra.ph/Groza-12-06
Telegraph
Гроза
Фред придирчиво ощупал задницу Сережи. Гарольд ласкал Сережины пальцы, положив их на свою голую грудь, улыбался ему своими огромными горилльими губами. «Какие горячие цепкие лапы, - подумал мальчик и еще, - Это, безусловно, конец!» Тоскливо было у него на…
🔥1
«Призраки осени»:
(Фрагмент)
«Строгий отец приводит дочь на ярмарку.
Лайт видит цыганку. У нее огромные лошадиные ноздри, из которых торчит седой жесткий волос. В углу рта растет зернистая, как ежевика, бородавка. Старуха пытается выглядеть отталкивающе, но образ ломают неожиданно добрые, глупые глаза. Мужчина зачем-то дает ей цент. Цыганка старательно пытается отработать гонорар, мнет в руках ладошку-лодочку девчушки, как вдруг на старуху нисходит. Глаза стягивает губительной темнотой, во рту закипает желтая пена. Пальцы обхватывают запястье ребенка и чуть не выворачивают его из сустава. Отец вмешивается. Повышает голос. Перехватывает руку дочери… и падает на колени. Цыганка не отпускает его горла. Ноги мужчины скребут по земле. В глазах – мольба и боль. Страх вышел вон. Девочка бледна, но не показывает испуга. Цыганка наклоняется к ее уху и начинает шептать.
Телевизор нем, но кто-то щедрый начинает выводить пальцем по пыльному экрану: «Ты станешь невестой Бога. Твоя кровь смоет старый мир». Глаза отца закачены, он бьется в руке пророчицы, но каждый его рывок слабее предыдущего. Цыганка отпускает их одновременно. Мужчина падает и ломается в конвульсиях жадных вдохов. Шрам на его виске наливается багряным пульсирующим цветом. Девочка бросается на помощь. С трудом взваливает отца на себя, пытается увести. Он отталкивает дочь, вырывает свою руку, бьет цыганку тростью.
Лайт видит, как раскалывается кость, и кровь брызжет звездой во все стороны. Женщина падает. Мужчина подскакивает к телу и обрушивает на него шрапнель ударов. Девочка рыдает. Лицо цыганки несколько раз меняет маски. Безмятежность. Торжество. Сомнение. Уныние. Смерть. Кажется, цыганка обманулась в своих предсказаниях. Отец оборачивается к дочери. Безумие дотлевает в его глазах. Он хватает ее за волосы и тащит к далекой выгнутой кромке моря».
(Фрагмент)
«Строгий отец приводит дочь на ярмарку.
Лайт видит цыганку. У нее огромные лошадиные ноздри, из которых торчит седой жесткий волос. В углу рта растет зернистая, как ежевика, бородавка. Старуха пытается выглядеть отталкивающе, но образ ломают неожиданно добрые, глупые глаза. Мужчина зачем-то дает ей цент. Цыганка старательно пытается отработать гонорар, мнет в руках ладошку-лодочку девчушки, как вдруг на старуху нисходит. Глаза стягивает губительной темнотой, во рту закипает желтая пена. Пальцы обхватывают запястье ребенка и чуть не выворачивают его из сустава. Отец вмешивается. Повышает голос. Перехватывает руку дочери… и падает на колени. Цыганка не отпускает его горла. Ноги мужчины скребут по земле. В глазах – мольба и боль. Страх вышел вон. Девочка бледна, но не показывает испуга. Цыганка наклоняется к ее уху и начинает шептать.
Телевизор нем, но кто-то щедрый начинает выводить пальцем по пыльному экрану: «Ты станешь невестой Бога. Твоя кровь смоет старый мир». Глаза отца закачены, он бьется в руке пророчицы, но каждый его рывок слабее предыдущего. Цыганка отпускает их одновременно. Мужчина падает и ломается в конвульсиях жадных вдохов. Шрам на его виске наливается багряным пульсирующим цветом. Девочка бросается на помощь. С трудом взваливает отца на себя, пытается увести. Он отталкивает дочь, вырывает свою руку, бьет цыганку тростью.
Лайт видит, как раскалывается кость, и кровь брызжет звездой во все стороны. Женщина падает. Мужчина подскакивает к телу и обрушивает на него шрапнель ударов. Девочка рыдает. Лицо цыганки несколько раз меняет маски. Безмятежность. Торжество. Сомнение. Уныние. Смерть. Кажется, цыганка обманулась в своих предсказаниях. Отец оборачивается к дочери. Безумие дотлевает в его глазах. Он хватает ее за волосы и тащит к далекой выгнутой кромке моря».
Наверняка этот рассказ можно сделать лучше, тоньше раскрыть финал, изящней и логичней расставить акценты, но он написался за пару часов и таким окаменел:
http://telegra.ph/Sugar-TV-12-08
http://telegra.ph/Sugar-TV-12-08
Telegraph
Sugar TV
- Три миллиона жизней - это плата за независимость?! - По-моему, очень равноценный обмен. Не правда ли, господа телезрители? Человек сидит в темной комнате. Судорожно курит. Его лицо освещается старым черно-белым экраном. По нему ползут помехи, но голос слышно…
«Пока горит свет»:
«Утеря личного гороскопа карается четвертованием!» - черные, кровоточащие буквы трогали пергамент и тут же отпускали его кожу, как ланцеты, сделавшие свое злое дело. Святые на небесах раскручивали молитвенное колесо солнца, а я шел мимо по тесным улочкам, шагал, перекинув через плечо лысый молитвенный коврик, и задница моя, давно и тщательно подтертая личным гороскопом ничуть не выпирала от грандиозности и преступности этого факта.
Снилось от запятых до третьего знака. Восьмой лунный день. Козерог угрожающе навис над пятящимся Раком. В области утраченного гороскопа наблюдались яркие, как вспышки ночных фонариков квартала продажной любви, фантомные боли.
До ломоты хотелось стать, как все. На ум приходили строки безумного наглеца:
«В этом есть что-то от Рая,
И от Бога прилип кусок,
Ожидание острого края,
Девять граммов
И солнце в висок».
Осколки смысла впивались в.
«Утеря личного гороскопа карается четвертованием!» - черные, кровоточащие буквы трогали пергамент и тут же отпускали его кожу, как ланцеты, сделавшие свое злое дело. Святые на небесах раскручивали молитвенное колесо солнца, а я шел мимо по тесным улочкам, шагал, перекинув через плечо лысый молитвенный коврик, и задница моя, давно и тщательно подтертая личным гороскопом ничуть не выпирала от грандиозности и преступности этого факта.
Снилось от запятых до третьего знака. Восьмой лунный день. Козерог угрожающе навис над пятящимся Раком. В области утраченного гороскопа наблюдались яркие, как вспышки ночных фонариков квартала продажной любви, фантомные боли.
До ломоты хотелось стать, как все. На ум приходили строки безумного наглеца:
«В этом есть что-то от Рая,
И от Бога прилип кусок,
Ожидание острого края,
Девять граммов
И солнце в висок».
Осколки смысла впивались в.
«Судьба мальчишки»:
(Фрагмент)
«Бойни в этот час стояли черные, немые. Прежде здесь снаряжали патроны, лежалые, промокшие картонки с тех времен громоздились огромной горой к северу от ангара, там было бы шикарное место для игр, то ли замок, то ли лабиринт, но уж больно дурная репутация сложилась у этого места.
Следом за оружейным цехом тут сортировали трупы после четвертого июля, я этого не застал и другие мальчишки тоже, но мы передавали легенду из уст в уста, куда более подробно и цветисто, чем иную библейскую притчу.
В Андратти свезли более трех тысяч мертвецов, все страшно обгорелые, наши приняли их по договору с тогдашним союзником – немецкой колонией Штальштадт, теперь уж и нет такой, как нет вокруг французов или русских. Целую неделю тут работал жуткий конвейер. Принимали, потрошили, фасовали. Что-то жгли, что-то бросали в котлован и заливали бетоном. На улицах шептали, что среди мертвых искали какую-то особую породу, выродков или мутантов, а, может, сливали черную кровь, чтобы синтезировать из нее сыворотку. Кое-кто говорил, что тела пожгли потому, что они носили в себе штамм фута-вируса. С восторгом повторял я эти глупости и даже подбил глаз Джейлу, тот задавался и высмеивал меня. Чтобы добавить истории веса, я приврал, что вирус принесли с собой астронавты с орбиты, я вычитал это в растрепанной книжонке, одной из тех, которые отец подкладывал под ножку кровати, чтобы та стояла ровно. В повести было множество взрослых подробностей, которые такой малец, как я, не сумел бы придумать самостоятельно, поэтому мою историю выслушали с молчаливым уважением, даже Джейл пришел подлизываться, и я с ним помирился. А по улице зашуршал новый шепоток. Про чумных марсианцев.
Тогда ангар и начали называть бойнями. Ходить сюда отваживались только полные храбрецы, потому что неупокоенные духи постоянно задирали кого-нибудь насмерть – в районе ангара регулярно находили бездыханные тела.
С месяц назад в город пригнали стадо коров голов на семьсот. На целый день запрудили мычанием и навозом основную улицу. По уговору или дурной прихоти распределители приказали скот заколоть, мясо солить и закатывать в олово, а шкуры дубить с алюминием. Бойни как нельзя лучше подошли для этого. Дело слыло дурным, но денег сулили прилично, работой город не процветал, поэтому все затолкали суеверия, куда поглубже, и открыли ворота ангара для коров.
На деньги всех потом кинули, большую часть консервов сменяли на патроны и бензин, кости тягачами свезли в карьер милях в десяти от города, мы с мальчишками разок смотались на скотомогильник, но долго там не протянули, больно жуткое оказалось место, никакого интереса, дикая вонь и тридцатифутовые курганы из слипшихся костяков. Потом и тех не стало, спалили, испугавшись мора. В качестве извинений распределители выдали каждому взрослому мужчине пакет – пинта рома и две сигары. Тем и заткнули возмущенные рты.
В бортах ангара чернели дыры проходов. На ночь его никто не запирал. Стоило рвануть насквозь и сократить путь едва ли не на полмили, собственно, за этим я сюда и притащился, но от этой идеи у меня мороз прижигал кожу.
- Сейчас там должно быть пусто, - вслух утешил себя я и поразился дрожи в голосе. У меня не было фонаря, значит, придется идти едва ли не на ощупь. И все равно так быстрее».
(Фрагмент)
«Бойни в этот час стояли черные, немые. Прежде здесь снаряжали патроны, лежалые, промокшие картонки с тех времен громоздились огромной горой к северу от ангара, там было бы шикарное место для игр, то ли замок, то ли лабиринт, но уж больно дурная репутация сложилась у этого места.
Следом за оружейным цехом тут сортировали трупы после четвертого июля, я этого не застал и другие мальчишки тоже, но мы передавали легенду из уст в уста, куда более подробно и цветисто, чем иную библейскую притчу.
В Андратти свезли более трех тысяч мертвецов, все страшно обгорелые, наши приняли их по договору с тогдашним союзником – немецкой колонией Штальштадт, теперь уж и нет такой, как нет вокруг французов или русских. Целую неделю тут работал жуткий конвейер. Принимали, потрошили, фасовали. Что-то жгли, что-то бросали в котлован и заливали бетоном. На улицах шептали, что среди мертвых искали какую-то особую породу, выродков или мутантов, а, может, сливали черную кровь, чтобы синтезировать из нее сыворотку. Кое-кто говорил, что тела пожгли потому, что они носили в себе штамм фута-вируса. С восторгом повторял я эти глупости и даже подбил глаз Джейлу, тот задавался и высмеивал меня. Чтобы добавить истории веса, я приврал, что вирус принесли с собой астронавты с орбиты, я вычитал это в растрепанной книжонке, одной из тех, которые отец подкладывал под ножку кровати, чтобы та стояла ровно. В повести было множество взрослых подробностей, которые такой малец, как я, не сумел бы придумать самостоятельно, поэтому мою историю выслушали с молчаливым уважением, даже Джейл пришел подлизываться, и я с ним помирился. А по улице зашуршал новый шепоток. Про чумных марсианцев.
Тогда ангар и начали называть бойнями. Ходить сюда отваживались только полные храбрецы, потому что неупокоенные духи постоянно задирали кого-нибудь насмерть – в районе ангара регулярно находили бездыханные тела.
С месяц назад в город пригнали стадо коров голов на семьсот. На целый день запрудили мычанием и навозом основную улицу. По уговору или дурной прихоти распределители приказали скот заколоть, мясо солить и закатывать в олово, а шкуры дубить с алюминием. Бойни как нельзя лучше подошли для этого. Дело слыло дурным, но денег сулили прилично, работой город не процветал, поэтому все затолкали суеверия, куда поглубже, и открыли ворота ангара для коров.
На деньги всех потом кинули, большую часть консервов сменяли на патроны и бензин, кости тягачами свезли в карьер милях в десяти от города, мы с мальчишками разок смотались на скотомогильник, но долго там не протянули, больно жуткое оказалось место, никакого интереса, дикая вонь и тридцатифутовые курганы из слипшихся костяков. Потом и тех не стало, спалили, испугавшись мора. В качестве извинений распределители выдали каждому взрослому мужчине пакет – пинта рома и две сигары. Тем и заткнули возмущенные рты.
В бортах ангара чернели дыры проходов. На ночь его никто не запирал. Стоило рвануть насквозь и сократить путь едва ли не на полмили, собственно, за этим я сюда и притащился, но от этой идеи у меня мороз прижигал кожу.
- Сейчас там должно быть пусто, - вслух утешил себя я и поразился дрожи в голосе. У меня не было фонаря, значит, придется идти едва ли не на ощупь. И все равно так быстрее».