Чем-то неуловимо похоже на предыдущий текст. Тень тени:
https://vimeo.com/112391679

Жабий Хвост прищурился: «И это ты называешь слурксом?»
Мне ничего не говорило это дрянное, воняющее тиной словечко, поэтому я продолжил молча отпиливать бивни у павшего гиганта.

«Погоди, - в голосе Жабьего Хвоста фальшиво дребезжала забота, - я помогу тебе».
С прохвостом нужно было держать ухо востро. В прошлый раз он присвоил себе точеные копытца алмазного пингвина и смылся втихую, пока я валялся в отключке на дне Лепного Колодца. Я не особо-то люблю охотиться вдвоем. Добычу приходится делить, и после моя часть нередко пованивает кровью.

Жабий Хвост оторвал свою зеленую задницу от пола и потянулся к ножу на поясе. Но я его прервал – ударом хлыста по глазам. Поганец тоненько взвыл и попытался дать деру, но я схватил его за плечи и смачно впечатал в резные панели на стене коридора.

Эхо удара потревожило застойный болотный воздух подземелья. Казалось, даже мертвый гигант дернул сломанной шеей, будто пытаясь скосить на нас свои пустые глаза. Я выписал Жабьему Хвосту билет в первый ряд. А что, это мысль!

Вслед за бивнями, которые влажно молчали в моих руках, я подтащил ушлого подельщика к заплечному мешку. Оттуда показалась упругая молодая книга. Я прошелся по ней пальцами и отыскал свежую страницу. Та была готова принять дитя и выносить его.

Первыми в книгу вошли бивни. Страницы издали шелестящий, еле слышимый стон. Осколками книгу не оплодотворишь. За ними следом я швырнул о разворот Жабьего Хвоста. Книга шумно задышала и ощутимо прибавила в весе. «Вылупится, небось, какой-нибудь урод!» – чего-чего, а заразить меня оптимизмом в детстве явно не удосужились.

Впрочем, уже сейчас Жабьим Хвостом смело можно было торговать. Нулевый, с ровными зубчатыми краями и яркой харизматичной гримасой, он так и просился в альбом к знатоку-филателисту. Особенно, такому, что был знаком с пройдохой-маркой в его прежней, жабьей жизни.

Работаем на мастерской «Замес», рассказываем истории через последовательность: замысел - движущие конфликты - модели взаимодействия - стиль. Безумно, полезно, свежо.

Страх, страх, страх! Чертов страх! Месит меня, как тесто. Давит днищем. Сверкает клинками электрического света. Кричу, кричу, кричу! Молча. Становлюсь жабой, стеблем, мокрицей. Умоляю, шепчу, ненавижу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Это так больно, так полно, так много. Так много его во мне, что больше нет места. Ни для мыслей, ни для вздоха. Один бесконечный, как туннель между мирами, страх. Его не передать, не помыслить. Им можно только питаться. Он кормит, поглощая. Он любит, оживляя. Только живые способны бояться. И я боюсь, покрываюсь коркой льда, таю в ужасе. И не кричу. Потому что часовые так близко. А днище грузовика достаточно высоко, чтобы разглядеть под ним меня. И у каждого часового – мощный фонарь. И глупая, но прямая на расправу винтовка. И у меня – ни единого шанса – страх от этого только глубже. Но надо идти. Красться. Скользить. Туда, где они решили спрятать мое тело.

Для пистолета не дано надежды
Он прост и весел в дряблой кобуре
Его тоска – маршрут средь старых кресел
И боль любви скучает тихо по себе
В его мозгу одна лишь весть веселья – патронов озорная круговерть
Его покой – закрой глаза, поверь мне! – не отпускает гильзы праздничную медь
Его забыли, пропили, отдали
Он смел, жесток и невозможно глуп
Когда его мне в руки передали, я лишь замкнул истончившийся круг

Однажды в Калининграде я попал в скверный переплет, залез, куда не надо, имел страшные разговоры со стрикулистом-фсбшником и, чтобы доказать, что я - не шпион и не шавка госдепа, начал писать рассказ ("Писатель я, дурная голова!" - убеждал я служивых людей, они смеялись, но вроде поверили). Начинался он так:

"Я лежал на солдатском кладбище в Кенигсберге.
Тонкая могильная плита неба надо мной была оловянного цвета. Как старинная, вытертая до полной потери чеканки, монета.

Осень собирала листья, янтарные и алые, сгребала их в кучи вокруг аккуратных одинаковых крестов и чуть слышно жаловалась – скрипела ветвями деревьев, кладбищенскими сторожами стоявшими вокруг.

Было совершенно не холодно.
И очень не здесь.

Я попал в этот город впервые, и первый раз отправился бродить по его улицам в одиночку. Перед глазами стоял чей-то профиль. Не человек, не птица, не колодезный журавль, не механизм, не буква.

Персонаж.

Книжный герой, которого я выведу на свет Божий своими длинными пальцами, стуча по клавиатуре и выбивая сакральные смыслы, собирая бусины строчек на суровую нить своего рассказа.

Странный малый.
Таких обычно показывают в американских фильмах: ухоженный, но дурак, послушный, но вольнодумец. Толку от этого парня мало – что ни попроси, он все сделает по-своему!"

Грядущее рисовалось примерно так:
https://youtu.be/xAP3KsY7Xww

Не знаю, как вы, но я всегда знал, что захочу написать свою историю Мессии. Не Христа (хотя и про него у меня есть какие-то строки), но кого-то, кто впитал его учение и уподобился, дерзнул.

Первая часть рассказа "Ученик" (постапокалипсис, ржавый Апокриф, спаси или спасись):
http://telegra.ph/Uchenik-Brodyaga-02-06

В чуме художник искал сестру. Приходил к канавам, полным гниющей, зловонной плоти, плакал, звал, торопил слова, но уже через минуту уходил ни с чем. Его аристократический нос не выдерживал вопящего смрада. Художник отогревал руки – осенний ветер не щадил этих нежных пятипалых птиц – камин ворчал, но не мог сдержать облегчения при виде хозяина, минорного, но румяно-живого. После художник садился трапезничать.

Фаршированные перепела, легкий зеленый суп и горсть винограда, когда кругом напасть, мор, беда, декамерон, считал художник, негоже потакать низменно-плотским, кухонным инстинктам. Далее взгляд его утопал в последнем произведении маэстро Беллискони, придворного хироманта, лодыря и первейшего сплетника, пытливый ум коего в очередной раз пытался определить границы гибнущего за окном мироздания. Едва буквы начинали отращивать рога и пускаться в пляс, художник отвешивал маэстро пару церемониальных зевков и облачался в теплую пижаму. Угодливые портьеры заглушали крики с улицы. Уютный, как ребенок, отведав молока с медом и ложечкой свежего масла, художник засыпал. Меж снов бродил егерь с рогатиной и пугал зверей, чтобы те не смели тревожить покой художника и обегали стороной его ночные грезы.

Рассвет порос мхом. Художник отворял глазницы, и день получал от него новое имя. Вода в бочке за ночь покрывалась радужной пленкой. Верный своему телу, художник тотчас же выплескивал ее наземь и ручным насосом нагнетал из подземных глубин колодезного серебра самой высшей пробы. Чистейшим платком промокал свое резкое, как заусеница, лицо и шел завтракать. Яйцо и тосты с беконом поглощались в густой и вязкой, словно мед, тишине.

Наступал самый сложный момент жизни художника. Садиться и начинать творить. С заметной неохотой художник отворял грубую, плотно пригнанную дверь и выходил в город. Чума восторженно протягивала к нему руки! В ней художник искал сестру. Но одной минуты для полноты картины было недостаточно, а большего не выносил холмистый аристократический нос.

В продолжение истории, рассказанной выше:
https://youtu.be/KY0TZQTwwbk

Громом посреди ночного неба
Пришла эта «малява»
Так обозначил ее озвучатор
Рад. Горд. Весел
Надо-надо добить повесть
«Судьба мальчишки»
(Фрагмент)

Лень – твердая, как внешний скелет, качала меня в лодочке ладоней. Все родственники были живы, проблемы – расчесаны и посажены, а небо пило горькую. Мы отлично ладили с ленью, сколько себя помню. Неравный брак – я всегда уступал ее твердости и сарказму, отчетливо понимая, такие отношения до добра нас не доведут.

И точно!
В пять лет нетрудно испугаться татуировки, невесть как оказавшейся на твоем теле после терпкого и густого, как сироп из шиповника, сна.
К пятнадцати я уже не мог прилюдно оголить тело, чтобы не напороться на стенобитные взгляды. Про меня не единожды писали в газете, тщательно коверкая фамилию и годы. Меня показывали седым от раздумий врачишкам. Врачишки внимательно жевали усы.

Я был картой мира.
Изломанного, кривляющегося мира.
Детская топографическая разметка кожи уступила место рельефному макету. По мне можно было писать докторскую о нисхождении геологических процессов и деградации камня. До двадцати пяти лет.

Лень достаточно повидала на мне. После четверти века снаружи ее больше интересовал мой внутренний мир. И горы пустили корни.

В тридцать лишь тонкие контуры затонувших материков напоминали мне о лени.
Зато в душе!
Там царил Вавилон.
Роскошные дворцы и пыточные залы.
Берилловые сады и слюдяные болотца.

Одновременно с этим кожа моя начала темнеть, будто намекая: «В негры, в негры тебе прямая дорога!» – а ноги приготовились нести под низкие парусиновые небеса, терпеливо ждущие поворота винта.