В августе 2018 будет десять лет, как я дописал первый роман. Он ужасно странный, но я безумно его люблю. Начинается он так:

«Штормльвист №7

Франтишек и Ярмолка были из помойных эльфов. Ну, тех, что селятся у мусорных куч и побираются на круглых ярмарках. Жилось им не худо, не боязно. Детишек они решили не заводить по младости ногтей и чрезвычайному скудоумию мыслей. Одним словом – помойцы. Была у чудиков мечта. Они хотели вырастить Башню.

В городе, подле которого обоих снесла и высидела птица-кузница, высилось аж целых четыре Башни, и все их хозяева числились размеренными и строгими господами. Франтишек уверял, что стоит выращивать только Карамельную Башню, Ярмолка обеими руками напирал на Кошачью».

Скоро сделаем новую электронную версию с иллюстрациями, а там и до издания продолжения недалеко.

Зачем современному музыканту показывать лицо, если музыка говорит за себя? А писателю? Художнику? Граффитисту (кто сказал Бэнкси, их миллионы, безымянных королей баллонов и стен), бродил и наткнулся:
https://youtu.be/Idb8BPlBWu8

Вспомнил про свой «Маскарад»:
http://telegra.ph/Maskarad-02-01

И этот вот Тараканий стих:

Слогом граненым -
Щепоть вам в порох,
Пора нам в дорогу,
Пора нам в город,
Туда, где зависли врагов мишени,
Туда, где нам нет ни границ, ни цели,
Туда, где мечта ушла за горизонт,
Там насмерть стоит чужой гарнизон,
Из тех, что ходят в атаку без глаз,
Без стонов, улыбок и вычурных фраз,
Им больно и сухо,
Шинели прогнили,
Они - сыновья тех, кого не убили,
Они меньше пальца,
Они слаще стона,
Через двоих - на роту саркома,
Когда я увижу хоть одного,
Мне станет легче -
В атаку его!

В универе я проскипал Ремарка и прочел «На Западном фронте без перемен» только сейчас. Что сказать, отличная книга, ясно написанная, вневременная, берущая за живое, острая.

Мой метод чтения - сочетать по соседству максимально непохожие книги, иначе вообще ничего не запоминаю, поэтому после Ремарка я взялся за роман ужасов Адама Нэвилла «Ритуал» (приличные отзывы, жанровая премия имени Августа Дерлета).
Тем более, «Нэтфликс» только что выпустил одноименный фильм:
https://youtu.be/Vfugwq2uoa0

Господи, насколько Ремарк круче!
Стилем, приемами, оборотами, подачей.
Странно ставить в один ряд роман про войну и поломанных подростков с лесным ужасом современного человека, но сравнения неизбежны.
Ремарк кроет Нэвилла, как артиллерийский полк стадо овец.
Респектую классику.

Нос побежал меняться местами с большим пальцем на ноге. Они, видите ли, зимой еще договорились. А мне-то какое до их договоренностей дело? Мне бы дверь захлопнуть.

Нос уже тычется в ботинок и ворчливо пыхтит, что носок стесняет его нежное тело. Прочь иди! – кричу ему нервно. – Где это видано, две ноздри на стопе выросли! А палец, кургузая сволочь, на лице помалкивает. Привольно ему на воздухе, ноготь аж блестит от удовольствия. Как щелкнул по нему с размаху! Тут дверь на меня опять подалась. Пришлось подпереть ее всем весом. Не будет мне сегодня покоя.

Гляжу, уши в штаны засобирались. Тоже мне лягушки-путешественницы.
Стоять! – ору со всей дури, аж люстра на втором этаже хрусталем зажурчала. – Стоять, животные! Кто сказал, что ушам на заднице место?

Паразиткам хотя бы хны. Но на резинке они застряли. Хорошая у трусов резинка, тугая.

Дверь затрещала, отодвигая меня в морковную тень – с улицы падал свет газового рожка, и тени в детской казались выкрашены в веселые овощные цвета.

Все бы ничего, да рука на живот переехала. Тихонько так. Хлоп – и уже торчит оттуда. За ней следом и ноги вразнос пошли. Короче, не удержал я дверь…

Когда бука зашла в детскую, тишина задержала дыхание. Но мальчика, который столько ночей прятался от нее, здесь не было. Только тряпичная кукла нелепого урода раскинула короткие лапки, торчащие из неподходящих мест.

Бука идет

В 2009 мы делали игру по циклу Глена Кука "Черный Отряд". Нам нужна была история повстанцев - Круга восемнадцати, они противостоят Империи Леди и ее Поверженных, и я написал этот фанфик. Все персоналии, упомянутые в тексте, имеют реальные прототипы и носят их имена:
http://telegra.ph/SHtopannyj-krug-02-20

В нашей деревне все просто – тишина да сухой воздух. Изредка ветерок залетает, только скучно ему среди нас.

Мы – молчуны.
Вечерами улицу заливает топленое молоко лунного света, и мы смотрим на него.
Долго.
Молча.
Будто жалея о том, что не можем нырнуть в эту молочную реку, и показаться с той стороны, живыми, счастливыми, мокрыми. Встряхнуть веером новых волос.

Под утро мы затихаем. Это самое страшное время. Утром любой из нас может не проснуться, поэтому каждый старается как можно дольше оттянуть миг погружения в пещеру забытья.

Во снах мы живы.
Вернее, в нас живы те, кто нас построил.
Деревня полна легкого радостного шума: из рукомойника убегает вода, капля по капле барабанит о жестяное дно бочки, трещит сломанными спицами старый велосипед, шепелявит радио, картаво зовет корову хозяйка. Слышно даже, как солнце гладит нас своими лучами.

Просыпаться средь тишины мучительно. Голод пилит стены. За ночь кто-то еще больше врос в землю. Дверь, косо повисшая на ржавых петлях, вот-вот отвалится. В трубе остро встал ком многолетнего мусора.

Ты смотришь на соседа – он похож на череп великана с оплывшими шелками глазниц. Еще неделя, и его стены осыпятся трухой, а черепица утонет в жадной земле. С ужасом ты пытаешься понять, как же выглядишь сам, силишься вспомнить, когда ел в последний раз…

И чувствуешь ненависть, жгучую зависть и подлое, заполняющее тесный подвал и вылезающий наружу, безумие – ты стоишь далеко от края деревни.

Когда-то это считалось поводом для гордости. Каждый из нас имел свою семью и был сыт и спокоен. Счастье казалось нам вечным. Дом в центре деревни. Тогда не было нужды заманивать внутрь случайных путников.

Лечу домой из командировки. Везу сборник с моими рассказами. Невероятно заряжает. Все-таки бумажная книга - главный дом для текста.

В других обстоятельствах это могло стать Откровением.
Восемь прихожан благочестиво и чинно несут на плечах неподвижное тело. Все они – желюди из народа, от самых корней и до звездных вершин. Они идут молча, но каждый катает на языке особую мысль. Придет момент, и слова вырвутся на волю, станет жарко от оскорблений, проклятий и стонов.

У скотника на ногах два мешка, перемотанных клейкой лентой; мэрский подлиза вышагивает в ладно кроеных сапожках с житиями блудниц, тисненными по краю; механисарь топает ботинками, гружеными свинцовыми бляхами; компайница ковыляет на жестяной ноге, а вторую несет гордо, выставляет напоказ – на ней хромированный туфель с заводными пестухами и бзджелами; песчаный рыбовник тяжело бухает хриплыми от ветра ботфортами, закатанными до щиколотки; девчонка из салуна едва переставляет босые тростинки с дутыми медными браслетами выше колен; аптекарь семенит некогда лакированными, а ныне морщинистыми туфлями, на каждом шагу зачерпывая через борта песчаной муки; и, наконец, шерифова подстилка – ловкий, гнутый, как гумберанг, идет, высоко подбрасывая колени, и на ногах у него стоптанные верховые бегунцы, непрактичные, тесные и злые.

Зачарованные паломники бредут по дну последнего моря и цедят сквозь зубы клятвы и мольбы.
Тихо лежит Кржемелька.
Ждет своей минуты.

Долго время ходил вокруг да около подобных историй, вернее, нарратива, способа повествования, но в тексте сложно сделать настолько чисто и стильно:
https://vimeo.com/68634031

Занял с этой мерзопакостной историей 5 место на конкурсе короткого рассказа "Зарисовка-мини". Эге-гей, пристегнись, наверно, крепче. Чайный гриб, насилие, безумие, старики:
http://telegra.ph/CHgK-02-27

Нехилое, конечно, чудовище. Аж мурашки

Ударим по красоте:
https://vimeo.com/256684716

Тонкими жгутами угасающей плоти трогали себя люди-осьминоги и получали последнее животное удовольствие. Сердцевиной их прощального танца был Император. Мы провожали его в смерть сладко и покорно. Наши руки безвольно мотались сзади, плыли следом, молили, сжимались, тщились вернуть хозяев к прозрачному небу. Но водоворот, в котором мы должны были упокоить тело своего Императора, торжественно молчал.

Девятеро – число сути – девять верных сопровождали своего сюзерена на дно винтового колодца чернильной воды. Император отзвучал свое в плеске волн. Грудь его, сшитая тремя сотнями мелких аккуратных стежков, начинена отборным жемчугом. Таков уговор царствующих особ с бездной. Я носил грубую поперечную черту на лбу. Еще у поверхности я надорвал монарший шов.

Водоворот гладил все настойчивей, ласкающая сила глубокой воды все сильней прижимала нас друг другу, укутывая мертвое тело Императора плотным саваном из слуг, пока в трех глотках от дна – тела людей-осьминогов должно было разбросать по острым иглам жертвенных кораллов, а грудь Императора пролиться жемчужным дождем! – пока я не вцепился в нее зубами, раздирая погребальные швы.

В рот мне хлынули небесные тела и кометы. Водоворот гневно оторвал предательское тело от общей послушно-гаснущей массы, и на меня навалилась густота. Она проникала в каждую ячейку моего тела, в каждый узор, в невыразимо крохотные щелки. Она ставила во мне вопросы и снимала стружку.

Густота.
И я ушел в дом, куда каждому смертному есть дорога. Я спрятался во сне. Мчался по дорогам ночных грез, помечая таких же, как я – узнавая их по глубокой морщине поперек лба – я мчался, оставляя каждому липкий гостинец за щекой. Императорскую жемчужину. Будто луна закатилась в рот через дырку от выпавшего зуба.