В фейсбуке пошла волна камин-аутов, у кого какая первая работа.

Со мной все было волшебно. Летом 1984 года мы с мамой поехали в Сочи. Буквально на улице, на выходе из кафе мою эффектную блондинку маму схантил некий ловкач. "Ролик снимаем, рекламный, для кино, - пел это подозрительный тип, - хотите в ролике сняться?"

И мы, непуганные летние птицы, согласились. Не ждали подляны, ужаса, ада, жили в стране добрых людей.

Помню, снимали нас в авто, машина шла по серпантину, у мамы была очень красивая прическа, окно открыто, волосы плывут по ветру. Мы рекламируем ролик про новую авто-магнитолу. Его будут показывать в кинотеатрах перед сеансами.

Первый мой заработок - 3 рубля, новая хрусткая бумажка цвета хвои. Покупаем коробку с маленькими пластмассовыми фигурками: танками, солдатиками, самолетами.
Мне пять.

Взял первое место на тесном (15 текстов) сетевом междусобойчике «Вареники»:
http://telegra.ph/Mona-Liza-napalma-02-13

Искали холодных убийц. Шептали: «В глазах по ножу, рану покажу!» Плакали, успевая лишь к
остывающим крестам могил.

Убийцы покой чтили. Каждого хоронили в своем храме, укладывали строго, выпрямив руки коченеющей поперечиной. Слабо светились во тьме кресты, помечая их путь.

Не было ручных птиц у охотников. Иначе знали бы, на землях кресты знак образуют. Витой. Резкий. Чистый. Шли сквозь усталость и страхи. Омывали ноги молодым вином. Прикрывали в сон медными пятаками очи. Знали смерть в глаза и отворачивали ее лики.

Тонконогими призраками бежали прочь убийцы. Конский скок не мог прервать их походной молитвы. Торопились вслед мстители, отцы детей-крестовин и мужья крестовин-жен, но не могли нагнать, потому что вышли позже и верили прозрачней. Отчаяние хлебали молча. Тоской закусывали.

В ночь у горного кряжа выкопали себе по могиле. Легли в сырую утробу земли. Нанесли на грудь кровяные знаки. Раскрыли объятия небу. Живые крестники мести. Так и лежали между строк ожидания.

Восход смыл с земли робость. Мужья платили за грех вожделения. Возвращали земле ее слюдяную щедрость.

К ночи вернулись к живым крестам убийцы. Глаза их под черным саваном повязок резали тьму. Легли убийцы поверх горячих тел. Каждому нашлось место в рукописной фразе молчания. И вновь не было взгляда, способного узреть сверху, как замыкается узор, зубастой спиралью протянувшийся от сваи до края.

Резко сорвали убийцы повязки с глаз своих, и острые взгляды тонули в воющей плоти. Билась в крестах живая кровь, перехлестывала через край, грозилась затопить собой мировые пределы.

На исходе безумия – ночь поджала хвост, скулила в одиноком отчаянии – вырвались из тел убийц и пророков стальногрудые птицы, взмыли ввысь. Клювами, когтями и яростью терзали они небо, и небо становилось глупее и ниже.

И когда шпили городов и макушки мечетей рухнули под тяжестью нового небесного порядка, я вернул печать на место и перестал преследовать юношу.

Как я чувствовал весь фильм «Убийство священного оленя»:
https://youtu.be/jtAmFKaThNE

В августе 2018 будет десять лет, как я дописал первый роман. Он ужасно странный, но я безумно его люблю. Начинается он так:

«Штормльвист №7

Франтишек и Ярмолка были из помойных эльфов. Ну, тех, что селятся у мусорных куч и побираются на круглых ярмарках. Жилось им не худо, не боязно. Детишек они решили не заводить по младости ногтей и чрезвычайному скудоумию мыслей. Одним словом – помойцы. Была у чудиков мечта. Они хотели вырастить Башню.

В городе, подле которого обоих снесла и высидела птица-кузница, высилось аж целых четыре Башни, и все их хозяева числились размеренными и строгими господами. Франтишек уверял, что стоит выращивать только Карамельную Башню, Ярмолка обеими руками напирал на Кошачью».

Скоро сделаем новую электронную версию с иллюстрациями, а там и до издания продолжения недалеко.

Зачем современному музыканту показывать лицо, если музыка говорит за себя? А писателю? Художнику? Граффитисту (кто сказал Бэнкси, их миллионы, безымянных королей баллонов и стен), бродил и наткнулся:
https://youtu.be/Idb8BPlBWu8

Вспомнил про свой «Маскарад»:
http://telegra.ph/Maskarad-02-01

И этот вот Тараканий стих:

Слогом граненым -
Щепоть вам в порох,
Пора нам в дорогу,
Пора нам в город,
Туда, где зависли врагов мишени,
Туда, где нам нет ни границ, ни цели,
Туда, где мечта ушла за горизонт,
Там насмерть стоит чужой гарнизон,
Из тех, что ходят в атаку без глаз,
Без стонов, улыбок и вычурных фраз,
Им больно и сухо,
Шинели прогнили,
Они - сыновья тех, кого не убили,
Они меньше пальца,
Они слаще стона,
Через двоих - на роту саркома,
Когда я увижу хоть одного,
Мне станет легче -
В атаку его!

В универе я проскипал Ремарка и прочел «На Западном фронте без перемен» только сейчас. Что сказать, отличная книга, ясно написанная, вневременная, берущая за живое, острая.

Мой метод чтения - сочетать по соседству максимально непохожие книги, иначе вообще ничего не запоминаю, поэтому после Ремарка я взялся за роман ужасов Адама Нэвилла «Ритуал» (приличные отзывы, жанровая премия имени Августа Дерлета).
Тем более, «Нэтфликс» только что выпустил одноименный фильм:
https://youtu.be/Vfugwq2uoa0

Господи, насколько Ремарк круче!
Стилем, приемами, оборотами, подачей.
Странно ставить в один ряд роман про войну и поломанных подростков с лесным ужасом современного человека, но сравнения неизбежны.
Ремарк кроет Нэвилла, как артиллерийский полк стадо овец.
Респектую классику.

Нос побежал меняться местами с большим пальцем на ноге. Они, видите ли, зимой еще договорились. А мне-то какое до их договоренностей дело? Мне бы дверь захлопнуть.

Нос уже тычется в ботинок и ворчливо пыхтит, что носок стесняет его нежное тело. Прочь иди! – кричу ему нервно. – Где это видано, две ноздри на стопе выросли! А палец, кургузая сволочь, на лице помалкивает. Привольно ему на воздухе, ноготь аж блестит от удовольствия. Как щелкнул по нему с размаху! Тут дверь на меня опять подалась. Пришлось подпереть ее всем весом. Не будет мне сегодня покоя.

Гляжу, уши в штаны засобирались. Тоже мне лягушки-путешественницы.
Стоять! – ору со всей дури, аж люстра на втором этаже хрусталем зажурчала. – Стоять, животные! Кто сказал, что ушам на заднице место?

Паразиткам хотя бы хны. Но на резинке они застряли. Хорошая у трусов резинка, тугая.

Дверь затрещала, отодвигая меня в морковную тень – с улицы падал свет газового рожка, и тени в детской казались выкрашены в веселые овощные цвета.

Все бы ничего, да рука на живот переехала. Тихонько так. Хлоп – и уже торчит оттуда. За ней следом и ноги вразнос пошли. Короче, не удержал я дверь…

Когда бука зашла в детскую, тишина задержала дыхание. Но мальчика, который столько ночей прятался от нее, здесь не было. Только тряпичная кукла нелепого урода раскинула короткие лапки, торчащие из неподходящих мест.

Бука идет

В 2009 мы делали игру по циклу Глена Кука "Черный Отряд". Нам нужна была история повстанцев - Круга восемнадцати, они противостоят Империи Леди и ее Поверженных, и я написал этот фанфик. Все персоналии, упомянутые в тексте, имеют реальные прототипы и носят их имена:
http://telegra.ph/SHtopannyj-krug-02-20

В нашей деревне все просто – тишина да сухой воздух. Изредка ветерок залетает, только скучно ему среди нас.

Мы – молчуны.
Вечерами улицу заливает топленое молоко лунного света, и мы смотрим на него.
Долго.
Молча.
Будто жалея о том, что не можем нырнуть в эту молочную реку, и показаться с той стороны, живыми, счастливыми, мокрыми. Встряхнуть веером новых волос.

Под утро мы затихаем. Это самое страшное время. Утром любой из нас может не проснуться, поэтому каждый старается как можно дольше оттянуть миг погружения в пещеру забытья.

Во снах мы живы.
Вернее, в нас живы те, кто нас построил.
Деревня полна легкого радостного шума: из рукомойника убегает вода, капля по капле барабанит о жестяное дно бочки, трещит сломанными спицами старый велосипед, шепелявит радио, картаво зовет корову хозяйка. Слышно даже, как солнце гладит нас своими лучами.

Просыпаться средь тишины мучительно. Голод пилит стены. За ночь кто-то еще больше врос в землю. Дверь, косо повисшая на ржавых петлях, вот-вот отвалится. В трубе остро встал ком многолетнего мусора.

Ты смотришь на соседа – он похож на череп великана с оплывшими шелками глазниц. Еще неделя, и его стены осыпятся трухой, а черепица утонет в жадной земле. С ужасом ты пытаешься понять, как же выглядишь сам, силишься вспомнить, когда ел в последний раз…

И чувствуешь ненависть, жгучую зависть и подлое, заполняющее тесный подвал и вылезающий наружу, безумие – ты стоишь далеко от края деревни.

Когда-то это считалось поводом для гордости. Каждый из нас имел свою семью и был сыт и спокоен. Счастье казалось нам вечным. Дом в центре деревни. Тогда не было нужды заманивать внутрь случайных путников.

Лечу домой из командировки. Везу сборник с моими рассказами. Невероятно заряжает. Все-таки бумажная книга - главный дом для текста.

В других обстоятельствах это могло стать Откровением.
Восемь прихожан благочестиво и чинно несут на плечах неподвижное тело. Все они – желюди из народа, от самых корней и до звездных вершин. Они идут молча, но каждый катает на языке особую мысль. Придет момент, и слова вырвутся на волю, станет жарко от оскорблений, проклятий и стонов.

У скотника на ногах два мешка, перемотанных клейкой лентой; мэрский подлиза вышагивает в ладно кроеных сапожках с житиями блудниц, тисненными по краю; механисарь топает ботинками, гружеными свинцовыми бляхами; компайница ковыляет на жестяной ноге, а вторую несет гордо, выставляет напоказ – на ней хромированный туфель с заводными пестухами и бзджелами; песчаный рыбовник тяжело бухает хриплыми от ветра ботфортами, закатанными до щиколотки; девчонка из салуна едва переставляет босые тростинки с дутыми медными браслетами выше колен; аптекарь семенит некогда лакированными, а ныне морщинистыми туфлями, на каждом шагу зачерпывая через борта песчаной муки; и, наконец, шерифова подстилка – ловкий, гнутый, как гумберанг, идет, высоко подбрасывая колени, и на ногах у него стоптанные верховые бегунцы, непрактичные, тесные и злые.

Зачарованные паломники бредут по дну последнего моря и цедят сквозь зубы клятвы и мольбы.
Тихо лежит Кржемелька.
Ждет своей минуты.