Не пишу в канал, потому что за неделю сделал 5 перелетов: Екатеринбург-Москва-Кишинёв-Москва-Екатеринбург-Москва.

Вчера выиграл 3 место в очном финале «Рваной Грелки Роскон». Рассказ надо переписывать и масштабно.

Сижу на докладе Девида Брина (который «Звездный прилив» и «Возвышение»), ему задают смешные вопросы. Для 68 лет писатель в отличной форме. И он сотрудничает с NASA.

Ещё меня признали лучшим Адвокатом Грелки - я рьяно защищал чужой рассказ на очном финале и заслужил фарфорового ангелочка.

В подвале моргал светлячок. Ничто в этой жизни не могло напугать меня сильнее.

Я видел лицо, свисающее с потолка огромной стеклянистой кляксой, и место, где оно касалось губами пола, было пустым. Меня затягивало меж губ этого отчаянного поцелуя.

Я понимал, нельзя отказать сотням кукол, жаждущим свободы и чахнущим в заточении угрюмых театров.
Я ныл.
Ронял слюну.
Пачкал штаны.
Но шел вперед.
Туда, где небо до боли целовало землю.

Моя память оказалась заемной. Мой талант – ржавой петлей якорной цепи.
Моя печень играла на фортепиано страстей – в ту ночь я был безобразно трезв и логичен.

Светлячок моргнул еще раз и взбил воздух крыльями.
У него оказались неожиданно мощные, пархатые крылья. С них сыпался снег. Мои ноги скользили. Вокруг пылал крупный город, едва не столица, и он был лишь откупом перед оглушительным реваншем.

Но впереди по-прежнему висело лицо, и метель спустила флаги. Цвета гигантской сиреневой капли. Губы на них вновь и вновь доставали пола и целовали его до смерти, до расправы, до самоубийства. Пока в их червовую бездну не шагнул я.

Мы с эго стояли вдвоем посреди пустого подвала. Светлячок угас.
Тьма отправилась почивать. Мой взгляд, тяжелый, как ревность, разбился об пол. Настала моя пора любить эту землю.

Я сжал паникующими руками лицо. Оно норовило убежать, сочась сквозь пальцы и стекая по подбородку. Тогда я перестал сдерживаться и густо капнул им себе под ноги.

Есть подвид триллеров и хоррора, который меня никогда не привлекал - история женской мести. Я не люблю его не потому, что махровый сексист, просто не верю в сюжетные допущения.

Вот и здесь, чуда слишком много, но картинка настолько сочная, что посмотрю непременно:
https://youtu.be/sU3TRJiRobs

Стали бы вы дальше читать такой текст:

«Потом такси, рокот колес по набитой, как татуировка, трассе. Москва встанет над горизонтом, стозевная плаха. Гэн придет и возложит на нее дурную свою голову. Топор снимет ту вместе с волосами. Если голову отдадут, пойдет прочь, волоча ее, глупую, жеребячливую, подмышкой, максимум, завернет в пакет из «Пятерочки». Не отдадут, привыкнет жить слепой и онемелый, научится робкому аску, птичьему слабому скребу, пера дрожания, этим и прокормится.
«Живут без головы, и я смогу».
К безголовым он относил любых прочих, что продали себя, распяли меж рублем и холодной постелью, сменяли мечты на штамп в паспорте, изуродовали ладони пианиста колодками классного руководства или глубинного чеса по непристойной провинции.
Он устал нести страх. Тащил его на себе в последний раз. Давал зароки и спускал их в унитаз. Нащупал телефон, авиарежим отрубил все нити с землей.
Гэн шел над облаками и трусливо желал сдохнуть. Или хотя бы нырнуть в кому, пока все современники - Нэнна! - не стают апрельским снегом. Тогда он очнется, подснежником вынырнет из горячей земле, вытряхнет из головы звон сожалений и устроит все по-новому.
Трус.
Так Гэн называл себя, меняя тайные имена, как презервативы: Факел, Лазарь, Неверный, теперь вот Трус. У этих прозвищ свой свист и каленые основания. У жизни Гэна всегда был вес.
Тяжелей всего весили оправдания. Они занимали гору места, вязали по рукам и ногам, горчили в рот, но хуже всего - они тянули Гэна ко дну.
Самолет чиркнул шасси о посадочную полосу, самолет дернул крылом - подбитая кричащая птица, и понеслось, смазалось, перечеркнуло полосами рыбий иллюминаторов глаз, засверкало бриллиантами битого стекла, Гэн задохнулся, перехваченный ремнем безопасности, едва не обрезанный им, как муравей или пчела, со звоном вырвало стойку шасси, самолет царапнул крылом поле, задребезжал, отдернулся, а потом плотно приник к бетону с таким же ровно звуком, как мел скреб школьную доску...»

Ответы ждет @Buhrun_bot

Ли Уонелл - соавтор Джеймса Вана по «Пиле», «Мертвой тишине» и «Астралу» снял свой второй фильм. Дикий и неправдоподобный массакр в духе японских техно-боевиков, сами вцените:
https://youtu.be/1hTLGlgZ4Z8

Внезапный этот рассказ, написанный в такси по дороге в аэропорт, удивил, пожалуй, даже меня самого. Здесь мы вновь встречаемся с Цоем, морозом, зэка и заполярной зоной:
http://telegra.ph/Bhagavad-gita-04-04

Нашёл видео с интерактивной книгой про Шерлока Холмса. Я работал на этом проекте концепт дизайнером, придумывал все игровые элементы. 5 лет прошло, а круче никто не сделал:
https://youtu.be/sgx3p_sYuEw

11 лет назад я случайно начал роман, в котором попытался сказать все, что чувствую о любви, дружбе, волшебстве и превращениях.

Разумеется, я рассказал все это спутанным языком, дикими своими метафорами, слоеным-перченым сюжетом, нафаршировал текст всем, что лезло из головы, как иглы из подушечки. Даже в такой доброй книге я не смог обойтись без крови и ада, меня оправдывает лишь то, что в лучшем из миров никто не умирает насовсем.

Сегодня вечером я вспоминаю «Брандлькаст».

Многое у нас было с этой книгой, а сколько еще впереди! Вот одна из моих самых любимых историй в «Брандлькаст»:
http://telegra.ph/Maminy-skazki-04-05

«Лжец! Лжец!» – бросала толпа старику. Надрывалась, ломалась, кипела. Тому было глухо. Уши его принадлежали другому месту. Прекрасные, перламутровые, с уточненными резными мочками, уши сидели на голове, как особы императорской крови на троне.

Старик пилил сук.
Толпа, окружившая дерево, не верила тысяче своих глаз.
Дед посадил на ветку своего бессознательного внука и хотел опрокинуть того в бездну.

«Мерзавец! Предатель!» - глухой старик не видел слов.
Они не могли войти в храм его рассудка.
Внук улыбался и терпеливо ждал неминуемого падения.

Прежде горожане почитали деда праведником.
Он не пил даже бульон на травах и кормился сухой кожурой каштанов. Дом его всегда был полон пустоты и смирения. А внук показывал вежливость и воспитание.

Город признал старика, исчислил и утвердил.
Юродивому одна дорога – в мученики.
Его смерть обелила бы грязные простыни памяти, сдула налет греха с домов, канав и улиц. Но старик отказал городу.
«Лжец!» – кричали обманутые люди. Страх гладил их по затылку. Что с ними будет, если никто не искупит их грехов?!

Сук ревматически хрустел, дед поднял глаза на внука и прочитал в них ответную радость, узнавание, поддержку, недетскую терпеливость и полное согласие с выпавшей долей.

Дитя вступало в предназначение.
Старик придавил высохшим своим весом ампутированную ветвь, и та, кувыркаясь, полетела к земле.
Но ребенок остался в воздухе.
Он летел!

И старик, чьи глаза пылали, как озера бунтующей нефти во мгле, отец, чей ребенок пал и не смог больше подняться, брат, единственный, переживший черные объятия чумы, муж, стоявший у изголовья жены, когда она брала в себя чужую смерть и боль, закричал.

В него вошли все звуки счастья разом.
Божественные уши, коими щедро одарила его природа, трепетали от неземной ласки и наслаждения слышать. И внук, за спиной которого пели дивные прозрачные крылья, крепко держала деда подмышками и уносил его прочь из города святош.

У Tim Aminov есть блестящий клип, в котором я нахожу мегатонны вдохновения для себя. Всегда мечтал показывать такое же и так же, но словами. Полюбите его и вы, он чудесен:
https://youtu.be/dd5vprEQ988

- Зачэм картощка не носышь? - таксист не отрывался от дороги, вытянул шею вперед, как черепаха, скорости не переключал, летел стабильно на третьей.
- У меня фобия.
- Картощка платыт бэзнал, удобны, быстры, по воздух чик-чик.
- Ее фсбшники палят, - Гэну лень было врать, но абсурд ситуации требовал соответствия, - кто много чик-чик делает, того на рудники ссылают, уран добывать. Знаешь уран?
- Абыжаешь, - отвлекся от дороги водитель, бросил руль и зарыл обе руки в карманы. Гэн смотрел на спидометр, стрелка резко пошла за девяносто, таксист бросил рычаг на четвертую, закурил. Дым занял все пространство салона, Гэн раздвинул его руками, как портьеры. Таксист вел коленями, одну руку выбросил за окно, другой кормил рот сигаретой. В открытое окно бил встречный воздух, но не разгонял кумар, скорее трамбовал его плотнее, гуще.
- Мой дед Табошар аткрывал, там на кровь весь сношёл. Уран весь мой семья сквозь пророс. Я, как челавек-паук, бомба бах, а весь мой семья выжил.
Гэн промолчал, откровенность его угнетала. Остро заныли нераспакованные душевные раны. Чем ближе по навигатору подъезжали они к Ленинскому, тем отчаянней сжимался мочевой пузырь.