У луны выпал зуб

Гуттиэре обычно скромница, но сейчас хохочет так, что глазурь осыпается с завтрашних, еще не испеченных булочек пекаря Клауса. Она бежит вниз по улице, из-под каблуков разлетаются блестящие леденцы, ребятня визжит, мчит следом, оскальзывается, но если падает и обдирается, то не плачет. Кумушки кричат вслед Гуттиэре: «Беспутная, куда ты?! Последний шаг! Последний шаг!»

Но Гуттиэре неостановима, она срывает платок, взмах, еще один, закручивает его в тугой жгут, хлещет им брусчатку, как жеребца, и дорога ржет, поднимается меж ног ее послушным конским хребтом, несет Гуттиэре, мальчишки и девчонки, чьи рты полны сластей, а сердца лопаются от восторга, вопят им вслед: «Бешеная! Бешеная!»

Гуттиэре хохочет, в топку ее сердца юшные гномы швыряют целые половники граппы. Кипит граппа, бьет в голову Гуттиэре. Она пришпоривает коня и вырывается на дворцовую площадь. День опрокидывается в вечер, нестойкий, как пьяница-отец Гуттиэре. Она осаживает жеребца у фонтана, конь падает фигурной спиралью из отдельных булыжников.

Гуттиэре восходит по ним, как по винтовой лестнице, касается ладонью воды, играет на волне, как на арфе. Тревожится отражение в зеркале вод. Скособочен лунный лик, перекошен, перетянут поперек грязным платком.
Мается луна, мается зубом. Распахивает юбки Гуттиэре, до чего нежны ее ноги, до чего высоки ажурные чулки, до чего изысканы лодыжки. Снимает Гуттиэре с подвязки розу.

«Последний шаг, - шепчут старухи, окружая фонтан, ползут со всех сторон, черные беспокойные тени, кутаются во вдовьи платки, оскальзываются и охают, многие катают во рту карамель Гуттиэре, - последний шаг, последний шаг».

Гуттиэре трижды опускает розу в воды фонтана. Первый раз возвращается ложка, на ней - крикливый младенец, безропотно поглощает его Гуттиэре, второй раз - железный крест, степенно награждает им себя Гуттиэре, в третий же достает из вод стилет и сей же миг пронзает свое сердце.

Падает замертво Гуттиэре. Недвижимо ее сердце, но рука со щипцами подвижна по ту сторону зеркала вод.
Неохотно раскрывает пасть луна, бережно орудует щипцами Гуттиэре.
Схватка! Крик! Зуб!
Из фонтана вылетает мокрый юноша. Он обнажен, дрожит, трясется подле тела бездыханной Гуттиэре.

«Целуй-целуй-целуй», - кряхтят старухи, надвигаясь на них обоих. Но мальчишка не умеет. Боится.
Старухи толкают в мертвый рот разноцветные сласти.
«Шаг-шаг-шаг!» - зовут они, тянут за руку мертвую Гуттиэре, разматывая ее одежды по нитке.

Юноша накрывает губы Гуттиэре неловким поцелуем. Луна разглядывает дырку от зуба в зеркале вод.
Гуттиэре открывает глаза: «Первый шаг» - и, запустив пальцы в волосы юноши, вся отдается поцелую.

В прошлом году я увидел трейлер иранского безумного фильма «Приходит дракон»:
https://youtu.be/K6cpyjHTYcs
Мы пошли на него в московский «Пионер» (субтитры, чин-чинарем), я, разумеется, уснул, но фильм изрядно меня впечатлил. Он правильно безумный.

И вот вчера на меня напали бесы.
Объявили очередную «Рваную Грелку», я локально сошел с ума от ужаса и беспомощности (это же опять писать, даже сюжет наклюнулся, но как же, руки жжет, а на бумагу не льется, ауто-кастрация полным ходом).

И я решил раскупорить кувшин с джинном - мы отправились на свежий фильм Мани Хагиги «Свинья»:
https://youtu.be/Q2uFmfKEn8A

Это оооооооочень строптивая картина (с) рваная, тоскливая длиннотами, страшная в деталях, скучная в диалогах, яркая в картинках, знакомая любой творческой-сука-личности.

Не каждому она дастся в простоте, но для некоторой шизинки в жизни подойдет отлично.

А еще я прочел «Тень Эндера», и она отличная.

Шейла шла за братом от самой школы.
Нетерпеливая, как кипящая вода, она дождалась-таки, когда он полезет вниз и сдернула за шиворот на землю.

- Ты что-то прячешь, - Шейла соображала ничуть не хуже братца.
- Я полез туда в первый раз, - растерянность Люка была почти всамделишной.
- Лгунишка, - Шейла покачала головой. – Что там? Скажи, и я отстану.

Люк насупился, в голову лезли самые разные мысли, но одна, навязчивая, как заноза, никак не желала уходить: этого его дом, и терять его Люк не намерен.

- Я выслеживаю здесь чудовище! – осенило Люка. Девчонки ведь боятся всякой нежити?!
- Брось, - захихикала сестра, но как-то неуверенно.
- Это особняк мэра Холдстока. Никто не живет в нем уже сто с лишним лет.
- Почему же его не снесли?
- Здесь был музей, а до этого жили дальние родственники.
- И теперь храбрый следопыт Люк Комптон выследил здесь адское порождение тьмы! Откуда ты так много знаешь про эту развалину? Ты точно лазал сюда до этого, - Шейла торжествующе рассмеялась. – Попался-попался, неумеха.
- Оно живет в подвале, - мальчик говорил с какой-то мрачной торжественностью, почти декламировал. – Жрет крыс и кошек. Придет самая темная ночь, оно выберется оттуда и погубит весь город.
- Перестань.
- Хочешь его увидеть? Спустись в подвал, - Люк откровенно торжествовал. Вечер стискивал руки облаков на горле заката. Дом казался черной птицей, сидящей на черепе холма. От слов мальчика повеяло необъяснимой жутью.
- Глу-по-сти! – Шейла была упряма и не могла уступить брату.
- Проверь сама.

Мне самому приходилось ломать четвертую стену, но так, шутейно.
Глядя на этот клип, почему-то легко представляю себя соавтором происходящего. Камерой.
С предсказуемыми последствиями:
https://youtu.be/QWaWsgBbFsA

«На границе рядовому Шуляпкину выдали выцветшую до белизны форму, бесформенную панаму, автомат Калашникова, новые погоны с буквами СА, взамен пропавших, и собаку Тошку – никто здесь в одиночку не служил.
- Тотошку? - переспросил Шуляпкин, и мирная с виду дворняга, пегая с желтыми подпалинами, оскалилась, дико заголив чёрные дёсны, и стала похожа на бабку Шуляпкину, когда та ярилась на весь белый свет. Остальные собаки – восточно-европейские типовые овчарки лежали в тени, вывалив языки, и Шуляпкиным не интересовались.
- А упряжь ее где? - дома у Шуляпкина был кот Семён, никто из семейных с ним дел не имел, потому что жил матроскин на четыре квартиры, гладить себя давал всем, урчал, как холодильник, жрал все, включая арбуз и апельсиновую кожуру, и тут же сбегал в окно. С собаками Шуляпкину было впервой.
- Упряжь у коня, а это псина. У неё сбруя своя, - не поднимая панамы с лица, сказал прапорщик Сивов. - В горах без неё ходят.
Шуляпкин оглянулся. Вокруг расстилалась степь. У плавящегося горизонта мерцали тени. Никаких гор. Шуляпкин поднял автомат и тут же выронил, на солнце тот нагрелся до ожогов.
- То-шка, - повторил Шуляпкин, псина лизнула ему руку и пошла под навес, улеглась поодаль породистых товарок, независимо, но вместе.

Пришёл сержант. Достал планшетку и посмотрел на Шуляпкина, печально шевельнув усами. Те у него висели двумя сосульками, прокуренные и желтые.
- Шуляпкин? Чо за фамилия такая? - спросил сержант. - Вот Усов – хорошая честная фамилия. Не Лупорядко, не Гузмансон. Шуляяяяпкин.
- А кто Усов?
- Ну я.
- Я не умею с собаками, - признался Шуляпкин и съежился, вдруг погонят?
- Ну и хер на тебя, – лицо у сержанта оказалось доброе, хоть и в мелкую противную точку, бахнуло в детстве угревой шрапнелью.
- А где граница? – во все стороны разбегалась плоская равнина.
- Да везде, - неопределенно махнул рукой Усов и ушел».

Так начинается одна из моих самых удачных историй.
Я только что посмотрел клип Alt-j, которые мой поводырь и бесконечный источник для вдохновения. Хочу так же, чисто, глубоко, стильно:
https://www.youtube.com/watch?v=ZwBkXgWNs_M

«Несёт меня лиса, несет меня река, несут меня руки».
Вылетаю в Белград и дальше.
Ждите обновлений, вроде нашёл альтернативу Телеграфу (это сервис выкладывания больших текстов), павшему от сторукого РКН, выложу набор более длинных текстов.

Канал не брошу нипочём!

Состояние ума и сознания в моменте

Гнорки строили город. Город – это стены. Без греха стену не выстроишь. Нужен строительный свет. Такой бывает во сне человека. Гнорки нашли человека. Он спал. В нем таял свет. Через свет гноркам продавали грехи. В день каждый гнорк обязан был согрешить. И стены вырастали. Но денег за грех никто не давал. Поэтому свет был злой. У него не было рук. Ему надоело отдавать грехи даром. Он разбудил человека. Свет погас. Человек встал и унес в себе гнорков. А недостроенный город остался. И стены, сложенные из грехов, ждут.

Люблю, когда форма и содержание неразрывны:
https://youtu.be/ElvLZMsYXlo

Париж, дождь, у собора покровителя охотников Святого Евстафия лежит каменная голова, одетый ей в тон юноша танцует.

Роб молча смотрел, как Мормо подтягивает гроб, садится перед ним на корточки и откидывает крышку, небрежно, привычным жестом пианиста, вышедшего к инструменту.

Солнце облило сцену нестерпимым жаром, погрузило в кипящее масло, зажало меж двух листов оргалита. Мормо собирался, снаряжал свои агрегаты, кряхтел и подкручивал. Роб стоял, заледенев.
Сейчас это случится.
Джек поднял на него глаза.
Он снял очки!

Сперва Робу показалось, что глаз у того нет – две багровые раны, но потом он вспомнил: «Не смотри ему в глаза! Так глядит сам Дьявол!»

Джек Мормо выпрямился и оказался громадиной, выше десяти футов, ноги его вытянулись, как гофрированные ходули, он покачнулся, пальцы его удлинились, они сжимали рукояти невиданной машины, Роб отказывался верить своим глазам.
Так вот, почему иглы!
Его швейная машина стреляет, как пулемет. Мормо поднял ее из гроба легко, двинулся на Роба, но не вперед, а, танцуя, обходя по кругу, руки все время дергались, стригли небо, и только по звуку рассекаемого иглами воздуха Роб сообразил – началось!

Правое плечо распороло острой рассыпчатой болью, Роб выстрелил туда, где мелькал Мормо, но пуля застряла в воздухе. Она билась, ввинчивалась в желе, в которое превратился день, кусалась, но двигалась рывками. Мормо тысячу раз мог уйти от нее, он даже изгибался, репетируя это па, но пленка внезапно порвалась, пуля сбила с его груди металлическую пластину, а Роб заорал от докатившейся боли. Иглы торчали из его плеча, как у дикообраза.

Пробую новый формат выкладки больших текстов.
«Неглубокая могила на границе СССР-КНР» - самый сложившийся рассказ за последние годы.
Мне за него не стыдно, он - живой.
Мат, пограничники, смерть героев:
https://medium.com/@buhrun/%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%BB%D1%83%D0%B1%D0%BE%D0%BA%D0%B0%D1%8F-%D0%BC%D0%BE%D0%B3%D0%B8%D0%BB%D0%B0-%D0%BD%D0%B0-%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B5-%D1%81%D1%81%D1%81%D1%80-%D0%BA%D0%BD%D1%80-71c8fde0c1a2?source=linkShare-4ed2ab6d1aa9-1525127609

Старинные мои друзья делают римейк своей отличной игры «Мор. Утопия» (хотя и не римейк это вовсе, а новая история, другая игра, цельнолитая и тяжелая, срезавшая часть шкуры с названия, теперь просто «Мор»). Помогаю им по мере сил, бегу за бродячим цирком, оставляю свои следы в придорожной пыли истории.
Другие мои товарищи - волшебники Theodor Bastard написали к грядущему «Мору» саундтрек.
Вот клип к заглавному треку, он меня чарует:
https://youtu.be/psjNiSqKuac

Про череп на кресле у меня есть целая повесть:

«Размером он был едва ли не с мое туловище, кожа махрами свисала с блестящей, еще сочащейся сукровицей плоти. Старательно с него сдирали шкуру. С отрубленной шеи смачно кровило на подол. Там свивались и разматывались какие-то бурые сгустки, похожие на червей и галактики. Я втянул носом воздух. Он обжег глотку едкий морозом. Смерть пахла наотмашь.

На меня раскосо смотрели две громадные сливы – выкаченные коровьи глаза. В них отражалась моя кривая фигурка с фонарем в вытянутой руке, больше там не виднелось ничего. Но я уже не смотрел в них, взгляд мой, как прикованный, упал на коровью челюсть. Из-под верхней губы, мясистой, точно отлитой из резины, торчали костяные пластины, похожие на прокуренные клавиши. Не мог я поверить, что это зубы. Апокалипсис, а не зубы!»

Мы вернулись из краткого, но живописного турне по долине Луары (Амбуаз, Блуа, Шамбур, Тур) в Париж. Интернет стал надежней и тверже.
Ждите новых фото и текстов.