«Несёт меня лиса, несет меня река, несут меня руки».
Вылетаю в Белград и дальше.
Ждите обновлений, вроде нашёл альтернативу Телеграфу (это сервис выкладывания больших текстов), павшему от сторукого РКН, выложу набор более длинных текстов.

Канал не брошу нипочём!

Состояние ума и сознания в моменте

Гнорки строили город. Город – это стены. Без греха стену не выстроишь. Нужен строительный свет. Такой бывает во сне человека. Гнорки нашли человека. Он спал. В нем таял свет. Через свет гноркам продавали грехи. В день каждый гнорк обязан был согрешить. И стены вырастали. Но денег за грех никто не давал. Поэтому свет был злой. У него не было рук. Ему надоело отдавать грехи даром. Он разбудил человека. Свет погас. Человек встал и унес в себе гнорков. А недостроенный город остался. И стены, сложенные из грехов, ждут.

Люблю, когда форма и содержание неразрывны:
https://youtu.be/ElvLZMsYXlo

Париж, дождь, у собора покровителя охотников Святого Евстафия лежит каменная голова, одетый ей в тон юноша танцует.

Роб молча смотрел, как Мормо подтягивает гроб, садится перед ним на корточки и откидывает крышку, небрежно, привычным жестом пианиста, вышедшего к инструменту.

Солнце облило сцену нестерпимым жаром, погрузило в кипящее масло, зажало меж двух листов оргалита. Мормо собирался, снаряжал свои агрегаты, кряхтел и подкручивал. Роб стоял, заледенев.
Сейчас это случится.
Джек поднял на него глаза.
Он снял очки!

Сперва Робу показалось, что глаз у того нет – две багровые раны, но потом он вспомнил: «Не смотри ему в глаза! Так глядит сам Дьявол!»

Джек Мормо выпрямился и оказался громадиной, выше десяти футов, ноги его вытянулись, как гофрированные ходули, он покачнулся, пальцы его удлинились, они сжимали рукояти невиданной машины, Роб отказывался верить своим глазам.
Так вот, почему иглы!
Его швейная машина стреляет, как пулемет. Мормо поднял ее из гроба легко, двинулся на Роба, но не вперед, а, танцуя, обходя по кругу, руки все время дергались, стригли небо, и только по звуку рассекаемого иглами воздуха Роб сообразил – началось!

Правое плечо распороло острой рассыпчатой болью, Роб выстрелил туда, где мелькал Мормо, но пуля застряла в воздухе. Она билась, ввинчивалась в желе, в которое превратился день, кусалась, но двигалась рывками. Мормо тысячу раз мог уйти от нее, он даже изгибался, репетируя это па, но пленка внезапно порвалась, пуля сбила с его груди металлическую пластину, а Роб заорал от докатившейся боли. Иглы торчали из его плеча, как у дикообраза.

Пробую новый формат выкладки больших текстов.
«Неглубокая могила на границе СССР-КНР» - самый сложившийся рассказ за последние годы.
Мне за него не стыдно, он - живой.
Мат, пограничники, смерть героев:
https://medium.com/@buhrun/%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%BB%D1%83%D0%B1%D0%BE%D0%BA%D0%B0%D1%8F-%D0%BC%D0%BE%D0%B3%D0%B8%D0%BB%D0%B0-%D0%BD%D0%B0-%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B5-%D1%81%D1%81%D1%81%D1%80-%D0%BA%D0%BD%D1%80-71c8fde0c1a2?source=linkShare-4ed2ab6d1aa9-1525127609

Старинные мои друзья делают римейк своей отличной игры «Мор. Утопия» (хотя и не римейк это вовсе, а новая история, другая игра, цельнолитая и тяжелая, срезавшая часть шкуры с названия, теперь просто «Мор»). Помогаю им по мере сил, бегу за бродячим цирком, оставляю свои следы в придорожной пыли истории.
Другие мои товарищи - волшебники Theodor Bastard написали к грядущему «Мору» саундтрек.
Вот клип к заглавному треку, он меня чарует:
https://youtu.be/psjNiSqKuac

Про череп на кресле у меня есть целая повесть:

«Размером он был едва ли не с мое туловище, кожа махрами свисала с блестящей, еще сочащейся сукровицей плоти. Старательно с него сдирали шкуру. С отрубленной шеи смачно кровило на подол. Там свивались и разматывались какие-то бурые сгустки, похожие на червей и галактики. Я втянул носом воздух. Он обжег глотку едкий морозом. Смерть пахла наотмашь.

На меня раскосо смотрели две громадные сливы – выкаченные коровьи глаза. В них отражалась моя кривая фигурка с фонарем в вытянутой руке, больше там не виднелось ничего. Но я уже не смотрел в них, взгляд мой, как прикованный, упал на коровью челюсть. Из-под верхней губы, мясистой, точно отлитой из резины, торчали костяные пластины, похожие на прокуренные клавиши. Не мог я поверить, что это зубы. Апокалипсис, а не зубы!»

Мы вернулись из краткого, но живописного турне по долине Луары (Амбуаз, Блуа, Шамбур, Тур) в Париж. Интернет стал надежней и тверже.
Ждите новых фото и текстов.

Заключенных всегда семеро.
Я – один из них.
Вечерами, когда солнце уходит за горизонт высокого тюремного оконца, а промасленная бумага, которой оно затянуто, наливается тифозной синевой, все теряет плотность и резкие очертания.

Иногда мне кажется, что я – тюркский хромой табунщик, нарисованный на стене углем. В другую полночь, резко, как скальпелем по любимой мысли, вспыхивает: «Я – жук на ручке срамного ведра!» Тот очень молчалив и, моргая блестящими агатовыми глазами и проворно шевеля жвалами, ест все подряд: наши беседы, случайную поножовщину, игру в карты, споры о Потаенном Круге.

Холодильный шкаф, в котором на воле хранили газировку, очень ревнив. Я убивал его множество раз – с самых младенческих ногтей, сколько помню свое криминальное прошлое. Каждое утро он норовит снести мне череп. Побудка в стиле смерть стала для меня привычным будильником.

Потом мы вместе идем будить Колокольницу. Ох, и страшная же она баба, эта Колокольница. Жестяное чучело под три метра ростом. Зато умеет петь жалобные песни про сирот, утешает каждого из нас, когда становится невмоготу, и газировка, выпитая за тридцать три года свободной жизни подступает к горлу и клокочет, клокочет в пасти, требуя выхода и совести. Все семеро страдают жуткими припадками самомнения и коликами морали. Иногда грешно быть нечестным.

Колокольница – единственная из нас, кто может заглянуть в окошко под потолком. Каждый раз мы подолгу уговариваем ее сделать это, а после тратим битых десять часов – циферблат ручных ходиков скучно регистрирует одну и ту же картину! – пытаясь сломать ее молчание. Она плачет и силится выбить входную дверь. Даже хромой тюркский табунщик спускается со стены и гладит по жестяным щекам, надеясь утешить.

К утру Колокольница умирает.
Очень скорбное зрелище.
Она чахнет, как пустая коробочка мака, и по камере ползет тонкий прощальный запах.

Я дышу.
Мои зубы скрипят сами собой.
Мне претит то, что идет следом.
Я знаю.
Следующей ночью я проснусь от чавкания и увижу, как все они: бестолковый табунщик, жук из параши, гнутый холодильник давятся, торопясь прожевать останки Колокольницы.

Я закричу.
Буду биться о стены, оставляя за собой липкий инверсионный след.
Заломлю руки до хруста.
И все равно присоединюсь к их трапезе.
Ведь Кололокольница так сладка!

И после.
Когда ее вновь втолкнут в нашу камеру.
Я не скажу ей ни слова.
Ведь во мне так сильно желание узнать, что она видит там, на воле.
И ее жестяная плоть прекрасна.

Пожалуй, это все, что осталось у нас.
Я ничего не помню.
Все обо мне – лишь рассказ холодильника о прежней жизни милого романтического юноши. Я даже не знаю, кто я.
Вдруг это меня вы едите каждый раз, как я вновь выглядываю из окошка своей тюремной камеры?!!

Мягко молчит наш единственный страж и сокамерник.
Он сложен из камня.
В нем – десятки комнат и коридоров.
Он – тюрьма.
И порою мне кажется, что это я проглотил шестерых уголовников и стал их вечным стражем. Иначе, кто мне ответит, почему каждое утро в зеркале я вижу глаза, и они так похожи на окна, затянутые промасленной бумагой?

С глубоким уважением отношусь к творчеству рэпера Хаски, хорошие клипы, клевый саунд, гнусавость, тексты.
Не все видели его короткометражный фильм с отменной атмосферой и фишками:
https://youtu.be/rcDuLqPWWng

Новый улов стрит-арта из Франции