«Хуже всего у него было с орехметикой.
Память изводила Кржемельку своими капризами: каждый раз, когда он пытался сложить в ее брюшко хоть толику ученой премудрости, она начинала брыкаться, верещала и отрыгивала в голову хозяина беспокойные картины погромов, преступлений и почему-то гору битого фарфора, над которой с горестными криками вились игрушечные птицы.

- Ты тупой? – тщательно выговаривая каждую букву, орал на него здоровенный гнуплин Лопушан. Вокруг его головы почтительно вращалось сразу четыре планетоида разной начинки и масти.
- Никак нет! – браво выпучивал глаза Кржемелька и являл собой образец послушания и преданности высокой науке.
- Дано, - в десятый раз цедил Лопушан, наливаясь ярко-оранжевой кровью, - три ореха. Два упало, три пропало. Один подобрал монах-крикет. Сколько стало орехов?
- Семь? – Кржемелька щурил глаз и чуть приседал, справедливо опасаясь тумаков.
- Какие семь?! Откуда семь?!! – срывало Лопушана, и все повторялось по кругу, пока второгодке не вскрывало кумпол, и он не начинал шерстить помойца, как червячную пару. Мунки и астероксы так и прыскали в стороны от их ссоры.

Кржемелька ненавидел и презирал орехметику, и та платила сходной монетой.

Прямо сейчас гнуплины бросали жребий, кому сегодня идти на уроки, а кто может посвятить день прополке, муносушке, глажке и орбитоточению. Кржемелька с громадным удовольствием прожег бы день впустую, но со временем здесь было строго.

Гриборий хитро прищурился и дважды звякнул стаканчиком, показывая, дескать, все по-честному, никто никого дурить не собирается, после чего аристократически сплюнул и с невозможной легкостью выбросил четыре стеклянные книжицы, которые легли крестом.

Трижды рвистая стымень!
Разве что сам Стяжка – покровитель азартных игр и козырных чудес мог соперничать с этим пятилетним розовым гнуплином. Кржемелька покачал головой и со вздохом принялся считать свою повинность.

Пухлопуши – здесь все понятно. Кржемелька уже отличал пухлопушей от пухлопушиков, играл с ними, искал ответы на их кривозубые вопросы и кормил разных пушей отдельным кормом.

Цементариум – мерзкая дисциплина. Именно на ней гнуплинов учили лепить весомые и достоверные планеты, астероксы и прочий космический мусор. Разумеется, все они были не больше мяча для кутбола и имели противное свойство – в свободное время роились вокруг своего создателя. От цементариумных забав у Кржемельки намертво слипались пальцы, а в уши проникала музыка высших сфер и не давала толком спать по ночам».

У этой ведьмы нам всем учиться и учиться, тем более, ее тут Хан своей магией подпирает:
https://youtu.be/_kIrRooQwuk

Этот черновой/невычитанный отрывок трехлетней давности пугает меня тем, что тут явная педофилия. А вообще из текста ничего не понять, потому что та мистика/видения и призраки - в полный рост:

«Напившись, Артур сел у ног Маргариты, перевернул ведро и стал шарить в нем рукой.
- Что ловишь? – Рой сидел на полу, прижав левую руку к боку, а правой растирал ушибленный локоть.
- Одного мальчишку, - обернулся Артур, и оба захихикали, будто услышали отличную шутку.
- Он утонул?
- Он плавает там, как малек, - отец махнул сыну, подзывая, и тот подополз ближе. Рой опасливо взглянул на отца, но тот гремел рукой в пустом ведре, и на сына особо не оглядывался. Рой обнял Маргариту за колено и тесно прижался к ноге щекой. Девочка погладила его по голове. Рука Роя поползла выше и исчезла между ног у Маргариты. Та слегка согнула колени и чуть присела. Ее бедра пришли в движение, раскачиваясь туда-сюда. Увиденное приковало Аарона к окну. Больше всего на свете он мечтал, чтобы его пальцы оказались на месте пальцев Роя.
- Не трогай маму, - прошептал тот. Синтия влажно выдохнула, не отпуская взглядом Аарона.
- Мама ушла, - погрозил пальцем Артур, и оба залились диким звенящим смехом.
Страсть пульсировала в штанах Аарона, твердая и тугая, он терся о стену и, когда лава залила его штанину, не удержал ног, застонал, завалился на бок, выдыхая в подкладку небес хриплое: «Маргарита!»

В ознобе и злобе устроил себе небольшой дайв в женский нордик, и вот я уже по уши в Исландии, скалы, крик и отчаяние (смотрите всю подборку, клипы-сестры, но не близнецы):
https://youtu.be/pqnMkUcTmys

Языческое борение и ярость:
https://youtu.be/M9cNZQIzShc

Потустороннее движение, вегвизир (мистический компас викингов), руки тянут гроб:
https://youtu.be/XmGdSOhBx8E

В танцевальной зале никто не стоял у окон. Четверо солдат устроились на полу и играли в карты на перевернутой крышке от стола. Винтовки валялись у стены. Форма была расстегнута на груди, сапоги сняты и брошены в дальнем углу, чтобы не тревожить запахом даже привычные ко всему носы.

Клара остановилась вместе с ним, разглядывая глубину падения людей полковника. Бартон колебался. Он должен, обязан подойти и выбить кому-нибудь зубы. Сделать что-то ужасное. Расстрелять в упор, так, чтобы остальных забрызгало кровью, и все опомнились. Парнишка тяжело дышал, собираясь с духом, но тут мисс Доусон дернула его за рукав. Бартон благодарно отвлекся. Девушка мотнула головой в сторону спален и, не выпуская его руки, двинулась туда. Парень шел за нею, чувствуя постыдное облегчение. «Спасен! – кричал трусливый рассудок. – Не спеши! Вспомни, зачем ты сюда пришел!» Парнишка торопливо выметал из себя решимость крушить и убивать. Бартон вспомнил фразу полковника про кишки, и его передернуло.

Клара выпустила его рукав у самой двери и скользнула внутрь.
Бартон прислонился к стене и утопил лицо в ладонях. Боже, какой позор! Как могли эти люди так низко пасть?! Полковник отдал им прямой приказ. «А в бою?!! – обожгло его мыслью. – В окружении? В плену?» Чужая глупость и слабость пугали его сильней вываленных внутренностей и смерти. Внезапно парень увидел, насколько от него ничего не зависит. Бартон со стоном оторвал ладони от лица.

Перед ним стояла мисс Доусон.
Бартон впервые видел ее лицо так близко от своего. У нее были очень приятные глаза. Глубокого орехового цвета с короной зеленых лучей, сходившихся в зрачке. Клара зачем-то потянулась рукой к завязками, и ткань, скрывавшая нижнюю часть лица, скользнула ей на грудь. Щель в верхней губе уходила глубоко в рот, заставляя нос искривляться и висеть мясистой грушей. Бартон уставился в эту дыру, его будто утягивало внутрь нее. Язык жил там своей пещерной жизнью.

- Мисс… - парень сглотнул и хотел предложить девушке руку, но ощутил во рту непонятно откуда взявшуюся слюну, много слюны, целую пинту. Бартон кашлянул, она хлынула из него потоком. Юноша вцепился в стену и пополз вниз, оставляя в обоях глубокие раны от ногтей. Клара продолжала сжимать ножницы. Бартон кряхтел еще какое-то время, потом затих. Мисс Доусон прислушалась. Ни что не изменилось в звучании этажа. Она подхватила тело юноши под руки и затащила в свою комнату. Выйдя, она набросила покрывало на густую лужу крови. Карманы Клары потяжелели на револьвер и нож.

Если выбирать выдуманный мир, в котором я хотел бы жить, это, no variants, Мир Пасти/Брандлькаст. Если желать ритма, тепла и красок, то что-то навроде этого:
https://youtu.be/_MD8IK19aec

Из цикла «18 историй про отношения со странным концом»:

Раритет
Однажды мужчина, который убивал всех женщин, которые ему нравились, крупно ошибся.
В магазине он познакомился с малосимпатичной, уродливой даже женщиной, почему-то помог ей донести сумку до подъезда и даже поднялся на чай.
Утром мужчина проснулся с тяжелой головой. Она звучала, как копилка, наполовину полная мелочью.
- Кто это? - спросил мужчина. На стене, как охотничий трофей, висела голова немолодой, брезгливо поджавшей губы, женщины.
- Не узнаешь? - женщина отдернула штору, свет устремился в комнату, игривый, как щенок. - Это же твоя мама. Я отрезала ее голову с твоей шеи, и теперь ты совсем взрослый мальчик.
Мужчина тронул свежий шрам и поморщился. Мама всегда ему помогала. Вовремя шептала, когда стоит прикончить очередную девицу. И головы. Он развешивал их дома точно так же.
Брррррр, теперь охота казалась ему мерзкой.
Утро сияло начищенным пятаком. Женщина вынесла на стол поднос с дымящимся кофе. И булочки! Мама совсем не умела печь сдобу.
- Будешь? - халат на женщине немного распахнулся, и мужчина увидел больше, чем ожидал. Рот его наполнился слюной. Руки потяжелели от желания хватать и мять.
- Не так уж ты и плоха. Умеешь жарить картошку?

Что-то я совершенно не так делаю, пошел отток читателей-динозавров, практически исход трилобитов.
Эй, куда вы?
What’s wrong?
Щедро пинайте в ответ с помощью безответного @Buhrun_bot

Завтра я вновь полечу на рассвет, писать стану редко, чахоточно, со скрипом, вы уж не пожалейте обратной связи, чего вам исправить, какую боль унять?

Пока я на Краю мира стою в дозоре, время вспомнить о Судьбе:

«Судьба гонит меня по сугробам, портянки задубели, ноги не чуют под собой земли, ноздри забиты колким воздухом, волосы вздыбились сосульчатой короной. И беги – не беги, а враги цепью, зигзагом, капканом. Их мало, скупой десяток. Они легко вооружены. Они устали. Коченеют. Они плачут от отчаяния. Они готовы продать свою свободу, честь, мать, лишь бы не гнаться за мной. Они не могут уступить. Я – их Судьба. Так с каждым. Где-то по миру слоняется твоя живая Судьба. Ты узнаешь ее, когда столкнешься глазами. И точка! Съешь ее сердце, и сам станешь ворочать жернова своего пути. Или позволь ей съесть тебя. Я не хочу, не могу, не буду. Не уступлю. Я поднимаю руки вверх – их стотринадцать! – и мои сторонники во всех городах, даже спящие, даже дети, даже псяки, повторяют этот жест вслед за мной. Мои пальцы сжимают зиму, рвут ее брюхо, тянут вниз, и она рычит, бьется, но сдается. Зима уходит. Навсегда, навечно, в ноль. А я остаюсь, по колено в раскисшей грязи, меж голых, бесстыдных стволов, в ошеломленно распахнутой Пасти. Я опускаю руки. Все стотринадцать и даже больше. Те, что шли за мной, тоже опускают руки. Зима пала. Растоптаны ее знамена. Посыпаны пеплом. Молчу. Полосую лицо ногтями. Оплакиваю зиму. И вижу: выдирая ноги из грязи, обламывая с лиц ледяную коросту, без стона и звука, без ложной надежды, они все равно идут за мной. Жрать свою Судьбу».

Самый актуальный срез состояния, ещё дышит и кровоточит:
https://youtu.be/2MHhLDCJ57E

Быстрыми кинжальными сполохами – по горлу, наискось через ребра и в пах – три тела лопаются и оседают. Кровь их бледна и похожа на пепел. Твои руки клиновидны, ты клюешь ими не глядя, беззвучно – а! – звук не успевает за твоей росписью по живому, и еще одно тело пикирует в крепостной ров. Ты бежишь по стене, вертикаль для тебя не преграда, прыгаешь, мысль дозорного трижды успевает обежать тебя по спирали, ты, как дивный новорожденный плод, только что сорвавшийся с ветки и повисший удовольствия ради. Ты падаешь, ноги боевым углом врезаются в стертые плиты, забитый и пропитый человечек в панике успевает лишь закрыться руками – разрез между его полушариями столь тонок, что туда не пролез бы даже волосок. Кровь! Как она холодит лицо. Ты умываешься ею, как ветром, и прыгаешь вновь, еще и еще, раз за разом. Луна-сообщница подмигивает кривоватым глазом. Весь внутренний двор крепости перед тобой, как разбитая карта. Ты отталкиваешься от стены и летишь спиной вперед, собирая на тонкие серповидные крылья созревшие колосья стражи. Они булькают, досыта лакая последнего вина, роняя наземь недопитые капли. Тяжелые роковые печати. Ввинчиваешь себя в воздух, и людики разлетаются по всем сторонам света, будто шелуха, угловатые крестики-нолики. Пружинистыми ловкими скачками ты обегаешь двор кругом. Воздух дрожит. Он возбужден и боится. Молчат струны тишины. Человеки более не способны помешать твоему замыслу. Твой живот собирается в гармошку, ты вбираешь ноги чуть ли не до подбородка. Хлопок, с каким пробка покидает ствол бутылки! Хромая угрюмая Башня – единственная на эту помойку – медленно вырастает на тебя из ночного тумана. Башне не спится. Ее худощавый строй, косые шрамы требушетных баталий и редкая с проседью черепица говорят в пользу бойцовых качеств. Как бы ты ее назвал? Строевая? Постная? Мстительно косит Башня с силуэтом ядовитого гриба. Она чует неладное, со скрипом поворачивает рябое лицо. И ты распахиваешься ей навстречу, со звоном калеча витражный глаз. Внутри орут коты и дети.
Так вторгается враг.
Так происходит
Преступление.

Почему я не могу быть просто художником и видеть, с болью, через прицел, убивать цветом?

Продолжаю фиксировать состояние свободного падения:
https://vimeo.com/76418753

Сегодня мы второй раз делаем огромную прикладную игру про вызовы цифровой экономики.

Я дурно спал ночью, мне снилось, что я под артобстрелом, скатился с кровати и упал на пол, чтобы не посекло осколками. Потом встал, оличиночил в одеяло, и всю ночь вокруг хороводили неупокоенные тени павших товарищей.

В 7-52 я встал, разбудив будильник. Впереди ждал огромный багровый день.
И вот я в нем тону.

Много раз ко мне возвращался этот ролик. Он бесит меня своей прямотой, он лечит меня своим флоу. Я пэт гоут II:
https://youtu.be/6n_xCI-peq0