Никогда не смотрите этот фильм.
Он просто ни о чем.
Посмотрите хороший трейлер: каннибалы, неон, крутые позы.
А на фильм забейте:
https://youtu.be/HKjrkbEY3NM

Три года назад написал в соавторский роман такую сцену:
"Ее бедро было выточено из теплого дерева, гладкое, безумно упругое и дерзкое. Оно терлось о Роба, взывая к древнему, как солнце, инстинкту.
Парень пришел в себя от того, что сомкнул пальцы на чем-то округлом, невиданно желанном. Отзывалась только левая рука. На правую Роб решил пока забить. Так и лежал, не открывая глаз, ласкал и гладил, наслаждаясь простотой и нежностью этого безмысленного движения. Рука сама отправилась выше, заползла под лохмотья. Но награды там не нашла. Грудь была едва намечена, детские бугорки. Но ладонь она встретила по-взрослому, вознаградила заостренными пулями сосков. Рука принялась с жадностью ощупывать все вокруг и находила новые поводы для восторга: нежные, хваткие ладони, без стеснения взявшие в окружение его естество, пухлые губы, принявшие целовать грудь и живот, спускаясь ниже и ниже. Господи-Боже, так не бывает! Но тут женщина передумала, оторвала рот в дюйме от дела, Роб не сдержал разочарованного стона, но она уже запрыгнула сверху, прищепкой зажала бедра Роба своими и начала ерзать, заправляя его ствол себе в шахту. Ноги отнялись, низ живота скрутило от похоти. Роб захотел перевернуться, схватить женщину за волосы, и показать, кто тут – хозяин: вогнать, как можно глубже, и начать бешеный гон. Он дернул правой рукой, боль сорвалась с цепи и помчала от запястья выше, поджигая все на своем пути".

Сейчас вообще не могу понять: ок/не ок. Интересно, что дальше?
Порадуйте бота вашим особым мнением: @Buhrun_bot

Как за семь минут вспомнить один из самых любимых сериалов:
https://vimeo.com/106935418

Потрошу древние архивы:

«Я привел тебя сюда…» – все истории про Учителя и его Ученика вольны начинаться с этой трухлявой фразы. Не изменим традиции и вспомним правила хорошего тона.

В нашем случае Учитель кашлял.
У него было трудное детство на букву «К»: катакомбы, кайло, катаракта. Ученик же имел скверную привычку кусать губы и терзать мелких животных.

Начало будет именно таким.
Эти люди были идеальной парой.
Они шли по длинной железнодорожной насыпи. Между ног вдаль тянули жилы два стальных червя. Упорными координатными отрезками поперек них ложились ребра коричневых шпал. Ноги людей оставляли ровные оспины на песке. Ветер печально дул в трубы осени.

У моста, где железнодорожное полотно легко обрывалось в степной ковыль, а по крутым бастионам обрыва не могли вскарабкаться даже муравьи, кашель вырвал себя из горла Учителя.
«Здесь…» – прохрипел он и уселся прямо на землю, не утруждая никакой подстилкой свой старческий зад.
«Мост», - Ученик смотрел на закат.
Солнца не было уже месяц, с тех пор, как они вышли из города. Карие небеса походили на расколотую скорлупу гигантского ореха.
«Я привел тебя сюда…» – и опять гадкий старик не произнес этой фразы, потому что взорванный мост был для него внезапным откровением.
«Рельсы?» – в голосе старика пели цикады.
«Их нет», - Ученик подобрал с земли обломок выбеленной кости и посмотрел сквозь нее на больного безумца. Кость была изрезана хищными отверстиями, будто намекала на свою свирельную сущность, и Ученик тут же переломил ее об колено.
«Ты можешь стать одним рельсом», - Учитель поднял на юнца свои бумажные глаза.
«Иди ты к дьяволу!» – всю свою последнюю жизнь Ученик готовился к этому моменту. Он представлял себе, как станет ядом, и ворвется в спутанный ад жил престарелого ублюдка. Как рухнет клинком на его упрямую шею. Как порвет его на части цепью. А теперь старый болван предлагает ему потратить единственное подлинное превращение на какой-то рельс!
«Я стану вторым!» – заторопился Учитель, и кувалда, в которую на миг обратился Ученик, снесла глиняный горшок его головы. Звеня и громыхая, та покатился вдоль рельсовых путей.
«Кислота, корчма, когорта!» – передразнил Ученик, раздувая ноздри. Голова Учителя застряла меж шпал и задрала вверх керамический нос с глазурованными шариками выкаченных глаз по бокам.

Рельсы дрогнули.
Вдалеке пропел маршевый гудок паровоза.
«Мост! – Ученик перехватил тело Учителя подмышками и положил его поперек путей. – Я тебе покажу рельсы!»

Превращение было потрачено.
Теперь ему оставалось лишь импровизировать.
«Недоучка!» - глиняная голова Учителя была немо разочарована, но поезд гудел все ближе, и развязка торопилась к своему финалу.

Ученик не удержался на краю и упал под откос.
В траве его ждали ржавые вилы. Стоя на коленях, прокусывая до крови губы, Ученик кричал. Импровизация удавалась на славу.

Нос паровоза, туповатый, черный от угольный пота, испытывал удивление. Когда первые колеса легко прошли тело Учителя и споткнулись о его твердую голову, весь состав подбросило в воздух; когда тридцать вагонов, пустых и печальных, ушли в небо гигантским вопросительным знаком; когда Ученик под взорванным мостом запрокинул голову; когда рот его принял форму куба и распахнулся во всю длину тела; когда тысячи мертвых душ светящимся водопадом ринулись в его ученическое чрево; я писал. Иссякнув, поезд уложил свою паровую голову на другой берег обрыва и уполз за горизонт, одышливо дымя угольной топкой.

Ученик был полон.
Он поднял глаза на сваи взорванного моста и полез наверх. Вилы неохотно остались в траве.

Глиняная голова Учителя по-прежнему лежала между шпал. Ученик взял ее на руки, и строптивая душа лет пятнадцати от роду (вслед ей завистливо смотрели иные) разомкнула его губы и скользнула внутрь ушастой керамической колыбели.

Кое-что произошло.
На насыпи, положив русую голову на рельс, лежал мальчик. Ученик подошел к нему и легонько потряс за плечо. «Я привел тебя сюда…» – начал он.

Великая песня и не менее богический клип:
https://youtu.be/NiwqRSCWw2g

После отличной вечеринки с писателями-фантастами (гостиница «Космос», дичь и возлияния, споры о рассказах и откровенные разговоры, кто как пишет) отправился провожать питерского приятеля Эльдара Сафина на поезд.
Идем пешком от Проспекта Мира.
Между Красными воротами и площадью Трех вокзалов - сцена:

На нас вылетает парень:
- Мужики, вызовите Скорую! Там парня ножом пырнули.
Ускоряемся в ту сторону, на ходу пытаюсь вызвать службу спасения.
Парень лежит у металлических перил, вокруг лужи крови.
Кругом толпа молодежи.
- Еще недавно сам на перилах сидел, а сейчас упал, - охает один из свидетелей.
Вокруг беспокойно пасется группа девушек, они ярко накрашены, присматриваюсь - трансы. Парики, накладная грудь, платья. Moscow never sleeps.
Они бегают вокруг парня, тот дышит, глаза закрыты, почти в отключке.
- Куда-то в район сердца, - сетуют зрители.
Подъезжает Скорая.
Трансы хлопочут, повторяют, что ударивший убежал вооооон туда.
Врачи из Скорой выходят, осматривают парня, все, кроме меня и Эльдара, орут на них и подгоняют:
- Чего медленно так? Он умрет сейчас!
Врачи грузят несчастного на носилки, у него дыра над печенью, висит на руках медиков, как манекен, везут к машине.
Из кустов вырывается девица, бежит за Скорой, бьет ее в борт, кричит:
- Возьмите меня с собой! Это я! Я его ударила! Он баллончиком в меня брызнул!
Дико рыдает.
Санитар отпихивает ее, закрывает дверь.
Скорая отъезжает.
Один из трансов повторяет, обращаясь то ли к агрессору, то ли к жертве:
- Зачем, Саша? Зачем?!
- Что я наделала?! - заламывает руки девица из кустов. - Заберите меня в полицию!
Толпа шевелит водорослями, не зная, что делать.
Эльдар твердо говорит мне:
- Пошли.
Он спокоен и собран, мы уходим.
Ночная Москва. Погода располагает к прогулкам.

Клип в тему:
https://youtu.be/jlZ_ILr3PEE

Весной я участвовал в Роскон-Грелке и даже занял третье место, но рассказ писал в дикой спешке, кульминацию смял, финал смазал, поэтому даже отказался публиковать текст в сборнике по итогам конкурса.

Сейчас посмотрел на начало, вполне прилично, что скажете:

«Хрустальное сердце

1903

У Колчака трясутся руки. Варежки он сбросил, когда повторно набивал барабан патронами. Нынче револьвер снаряжен и готов к пальбе и смертоубийству. Вот только Колчак растерял всякую готовность. Невозможно подготовиться к тому, что он видел, но звук, с которым священник треплет тело гардемарина Адамса, не оставляет выбора.
- Отец Георгий, - шепчет Колчак, губы растрескались, кровь застыла на них спелой рябиной. – Отец Георгий, возьмите себя в руки, – срывается на крик, летит вниз с горы, разрушая жуткий этой скрип, хруст, скрежет. – Отец Георгий!
Тот оборачивается, делает это зловеще, десятком несвязанных рывков, водит заострившимся своим лицом, как пьяный метит ключом в замочную скважину.
Колчак разбивается о взгляд святого отца, глаза у того карие. Безумие.
Револьвер весит не меньше пуда. Мороз поджег ладонь Колчака, содрал с нее кожу, пылает невидимым пламенем, но воля приказывает пальцу, и тот подчиняется.
Бум! – грохочет револьвер, разнося голову священнику.
Бум! – взрывается его грудь, точно ваза, грянувшая об пол.
Священника отбрасывает, ноги елозят по скале, кровь, неприятно густая, нефтяная, жирная, толчками выплескивается на лед. Отец Георгий сучит руками, рвет ими воздух, плещет, точно пытается взлететь.
Колчак падает на колени возле Адамса. Пульс? Пульс!
Гардемарин хрипит, цепляется за руку.
- Шо… - булькает он, пузырит через дикую, безобразно смертельно рану на горле, - шо…
Колчак бросает револьвер и зажимает ее обеими руками. Огонь исходящей жизни встречается с пожаром обморожения.
- Шо… - роняет голову гардемарин Адамс и испускает дух. Кровь его застывает на руках Колчака лаковыми перчатками. Еще миг он сидит, смежив веки. Жизнь расплывается под ним в лужицу и застывает.
Шорох за спиной. Колчак вскидывается.
Револьвер?
Дела принимают воистину дурной оборот».

Что скажете: @Buhrun_bot?

Люблю эту песню и клип, и содержание мне крайне близко, тем более, что сам я пишу нечто подобное: https://youtu.be/af59U2BRRAU

Тяну, тащу, дописываю вторую часть нашего соавторского романа. Уже скоро:

Ярмарка вошла в поселок, как чернильное пятно, разрослась, захватила его, беспощадная раковая опухоль. Мы вряд ли могли постоять за себя, да и кто мог подумать: ярмарка в сердце Костяной равнины?! Дурной знак. Мы радовались изгоям, прячущейся под корягой уродине, но не торговцам. Тем более, что эти были странными, вместе, но каждый сам по себе. Оружие, столько оружия я не видел со времен Андратти.
Ярмарка трещала и гудела, фургоны встали кварталами, по одному им ведомому сценарию, на перекрестках чадили бочки с поставленными на них противнями. В воздухе густо пахло гарью и специями. Воздушный шар подняли один, с него в три стороны вещали рупоры громкой связи, слова слипались в хриплую кашу, зато мотив, когда врубали музыку, различался хорошо.
Глупо было искать здесь веселье.

Фургоны напоминали маленькие крепости, готовые как к длительной осаде, так и кинжальному прорыву через строй врага. Опутанные цепями колеса, окна с внутренними ставнями, армированные старым железом, воздуховоды – на случай путешествия сквозь отравленные земли, узкие иллюминаторы-бойницы, фургоны лишь пытались выглядеть праздничными: по борту одного шли древние афиши, залиты эпоксидкой и прижатые мелкой сетью, другой хвастал набором новогодних гирлянд, из них работала не более трети, большая часть лампочек висела обугленными сосками. Были фургоны, забитые граффити, краска облупилась и слезла, похожая на паршу, вроде той, что покрывала тела людей, схвативших смертельную дозу радиации. Хуже всего были фургоны с куклами. Пока я метался по ярмарке, насчитал таких три. Какой-то садист отпиливал куклам головы и развешивал по машинам.

Я кричал, звал Ит. На меня смотрел с недоумением, даже злобой. Музыка глушила все остальные звуки. Казалось, на ярмарке все внезапно оглохли и разговаривают жестами.
Внезапно я понял, что с местными здесь почти не торгуют. Нам просто нечем платить! Местные ходят от лотка к лотку, берут в руки, нюхают, вертят у лица, откладывают, иногда снимают одежду, пытаются что-то купить, но от них отмахиваются, как от мух. Основная часть товаров переходила от торговца к торговцу. Вот зачем они забрались так глубоко в ад – чтобы безопасно меняться грехами.
«Мы ширма, - осенило меня, - они прячутся, потому что воры, убийцы».
Гнилому бы тут точно понравилось!

Гарет Эванс (супер режиссёр свирепых и изобретательных боевиков «Рейд» и «Рейд 2») снял для Netflix нечто, совершенно для себя новое, жду 12 октября:
https://youtu.be/J1JdWOqc9Q8

Выиграл Вареники с приличным отрывом (по жюри 6 место, но это всегда так):

В некотором царстве, в недалеком государстве

Самое жало ночи пролежал колодой, не шевелясь и не моргая, провожал взглядом лунный клин, пробивавшийся сквозь пыльную, как его прошлое, тюль. Душа билась в груди и скулила, брехливый щенок.

После трех не сдюжил, встал, стараясь, чтоб не скрипели колени, пошел в сени, но вернулся. Жужжала муха, билась в сетях тюли, будто в паутине. Сжал ее пальцами, раскатал, хмуря лоб, мечтая утолить жажду подобной малостью, стоял, рассматривая занавески. Они были полны мертвых насекомых. И как раньше не замечал? Сдернул тюль, не звякнул ни единый крючок, смотал муший саван, унес в сени – пусть Таютка стирает. Нешто без дела остаться девке, день-деньской просиживает на озере.

Выбрал сапоги, руки сунул в варежки, жара, июль, а самого тошнит от дрожи, ходуном руки ходят. Закинул двустволку на плечо, ссыпал патронов в карман. Охотиться ходил. Ночью. Засветло вернусь!

К опушке шел быстро, колени не хрустели – трещали. Дышал кисло, со всхлипом. Перевалив косогор, упал. На дно пошел кубарем, отлетели сапоги, варежки долой. Ружье, старый дурак! Ружье держи! Патроны россыпью.

У пня лег, отер лицо рукой. Не дрожала. Вынул ножик, отчекрыжил большое лезвие, вогнал в самую труху. Года три уж не форсил, скрадывался по-дедовски. Скинул штаны, отбросил рубаху. Волна звала, шепотом набегая на берег. Пошел в нее напролом, рухнул, разбивая идеальное зеркало полной луны, закричал, одеваясь в расплавленное серебро.

Вышел с другой стороны на кривых могучих лапах, стряхнул воду и пропал в могильной черноте леса. Шел скоком, раздувал ноздри. Косой! Метнулся за едва видимой тенью. Догнал в три прыжка, разодрал в удар. Умылся горячей бьющейся кровью. И сразу же признал, воя, проклиная луну, лес, ушедшую стаю, сегодня – человек. Только он утолит древний голод.

Трассу пас долго, пропустил десяток машин. Рыбой сновали туда-сюда дома на колесах, пока не показалась смерть. Черная самка, брехливая и подлая, несла достойную поживу. Вышел, встал поперек, вздыбил шерсть на загривке, занял всю полосу. Сука заныла тормозами, замерла, остывая. Хлопнули двери.
- Михалыч, это что, блядь, такое?
- Дань, это че – волк?
- А ну, пошел! Пошел тебе говорю! – небо треснуло от выстрела.
Еще дверь. Багажник. Загремели, освобождая скорое на убийство железо. То были матерые звери. Волки. Ну да не чета ему.
- Вали его, че смотришь?! - бок облило жаром. Бились в руках двоих охотников автоматы. Зарычал, чтоб обоссались.
- В морду! В морду клади!
Сука прятала их за собой, добрая мать. Прыгнул, на миг заслонив от мира луну, лапой перевернул машину. Одного стоворожило в мякоть. Другой побежал – с ним позже. Третьего взял на грудь, перекусил оружейную сталь, давился, глотал пули, дурак, сказок не читал, где твое серебро?! Кровь охотника текла ручьем, лакал, не мог остановиться. Потом разворошил, нашел печень. Лениво посмотрел вслед убежавшему. Догнать – семь скоков. Пусть.

Зубами взял кепку охотника. Таютке на память. Огляделся. Шел караван фур, сползал многоглазой змеей с горы. Микитке чего? На охоту возьму. Тенью сполз в лес, облизывал пасть, запоминал каждое мгновение, божился: зайцы, теперь до зимы одни зайцы. Может, косулю.

Из озера едва выполз, лапы подламывались, завыл горестно, проклиная ревматизм, перевалился через нож, упал. Хоть и жара, июль, била дрожь, хлестала наотмашь, ломала и корежила стариковское тело. Кое-как натянул штаны, закутался в рубаху, спрятал лицо в варежках. Ружье где?

К деревне вышел засветло. Издали почуял беду, хотел было бежать, да ноги совсем расклеились, хромал, закусив губу, опирался на ружье, как на палку.
Навстречу вскинулась Таютка:
- Деда! Деда! С Микиткой беда!
Сорванец лежал в сарае. Рухнул, разворотив крышу. Две головы съежились, как надо, ушли в шею, торчали странными наростами, ну да, пройдет. А вот с правым крылом была беда – подстрелили Микитку. Лежало крыло растопыренное, что твоя простыня, только дырявая и кровила.
- Как?! – вскинулся. – Когда успел?
- Ты ушел, он сразу и засобирался. В город.

- А ты чего?!

С одного взгляда понял, не вытащить мальца. За сестрами идти надо. Стукнул к ним в окно. Никто не высунулся. Знают поди. Калитку дернул. Брехнула Жучка, виновато спрятала глаза, хвостом пыль взбила. Ушел.

Таютка пела над братом. Расчесывала волосы своим гребнем и звала. Понемногу темнели раны, помалу втягивал Микитка крыло.
Дррррррррррррр! – тревогой пришло из-за леса. Послали вертолет. Приложил ухо к земле. И солдат роты четыре. По самой росе идут. На восход. Втянул воздух, будто бы потемнело. Обернулся.
- Об этих не волнуйся, - заслонила проход старая карга. В руках несла крынку. – Хоть и дурни вы, да свои.

Повернул голову и увидел в окно, как по сельской дороге уходит в сторону города старшая. Куталась в дырявую черную шаль, плыла гладко, безмолвно. Тридцать лет не вставала с печи. То то будет удивленья, когда чума придет в город. Слаба, да отвлечет. А вот парни полягут. Одернул себя: земля им домом – служивые люди.

- Уходить надо, - карга отерла с подбородка Микитки червоное молоко, открыл глаза пострел, зашевелил пальцами. – Рекой пойдем. Поможешь, милая?

Таютка потупилась, огладила чешую ниже пояса.
- На, дед гостинец тебе припас, - нацепила карга Таютке красную кепку, не потерял, а вот растерялся. Большущая, кепка повисла на одном ухе. Рассмеялась Таютка, обняла.

Жаркое, восходило июльское солнце, просыпалась деревня, вставали свободные от долгого сна жители, поднимались из болота, с домовин и схронов, дырявили белоснежный мох погоста, вылезали из-под моста, с чердаков и картин, били зеркала с той стороны, выкорчевывали отвыкшие от векового сна ноги, раскрывали отвыкшие от света дневного глаза. Их ждала дорога. Вечное бегство. В некоторое царство, в предалекое государство.

Шесть утра. Пасмурная суббота. На перекрёстке с сонно моргающими светофорами, разделённые улицей, трое, статный кавказец в пиджаке на голое тело будит город хорошо поставленным голосом:
- Аллахом Богом клянусь, брат, не трону тебя. Подойди сюда.
У его ног рыбкой снуёт женщина, оборачивается, портит лицо мучительной гримасой.
Через дорогу напротив смоляной джигит, невысокий, ловкий, ловит слова, но переходить не торопится.
Высокий зовёт и зовёт.
Наконец его соперник не выдерживает и отбегает на центр улицы, он движется прочь и вбок.
- Айеалла! - кричит он. - Пошёл на... А ты чего с ним встала? Иди сюда!
Бормочет о шакалах, дергается, вопит прямо посередине улицы, машин нет, удобная авансцена, показывает: уууу, сейчас перейду пэсэц тэбэ! Но не переходит.
Женщина умоляюще цепляется за своего кавалера.
Просыпается Москва под уличных муэдзинов.
Еду в лес, примерять личину брата Чёрного отряда.
Вчера дописал большую повесть.
Мне хорошо.

​​Прочитал книгу Юрия Некрасова «Брандлькаст».

Ох уж мне эти сказочки! ©

Что могу сказать? Это очень странная книга.

Открыл первую страницу, и завертелось. Причём, что завертелось и куда — разобрать с ходу решительно невозможно. Только устроишься кое-как, зацепишься за сюжетец: ага, так вот оно что, так вот это о чём — а перевернёшь страницу — нет, не в этом дело, да и дела никакого нет. Эта книга водит читателя за нос, вводит в заблуждение, а героев выводит на чистую воду. Но это им не помогает. И не мешает, чего уж.
Мир там непонятный, гибкий, живой и какой-то слишком шебутной: то наизнанку, то шиворот-навыворот, вроде и смерти нет, но и жизнь через пень-колоду, вроде всё очень всерьёз, но как-то понарошку, привыкнешь к одному, а уже другое лезет изо всех щелей. И эльфы в этом мире имеются, но веса и пафоса не придают окружающей действительности, потому что помойные. Да и какая это действительность? Видимость одна. И невидимость тоже. Жонглирование образами, словотворчество, фокусы с пространством, временем и родственными отношениями.
Книга-сон, книга-игра, книга-хамелеон. Безумие какое-то.
Всё как мы любим.

Иногда во время чтения возникало ощущение, что автор заигрался — и про меня, читающего, забыл. Я не смог, например, как следует разобраться в названиях глав. Иногда пробуксовывал. Иногда спотыкался о чрезмерный для меня натурализм и хмурился. А потом раз — и снова сижу-улыбаюсь, рот до ушей.

А структура? Видали такую?
Полкниги — и тут вдруг сказочке конец, а потом ещё полкниги — словарь, который и сам по себе книга со своими притчами, ответвлениями, объяснениями и запутываниями.
И в конце — продолжение истории, которая закончилась в середине, причём у продолжения нет конца, но будет продолжение.
Понятно же, да?

Но чего не простишь автору, написавшему такие строки (не имеющие, надо признать, к помойным эльфам никакого отношения):

«Пока играет джаз, детка, Время прикрыло глаза и пускает табачные кольца в низкую притолоку полуподвального кабака совсем рядом с твоим домом. Время не торопится. Вся плоть — трава. Ей имя — увяданье».

И кстати, я теперь знаю, что означает слово «Брандлькаст».
А вы — нет)

Ещё Юрий Некрасов ведёт телеграм-канал Страхи мужика @waitmanfear

#надочитать

Читаю, что получилось, большая повесть, дикий роман, гайдар-вестерн с ядерной бомбой:

«Сто миль вокруг умирала сама память о земле, белое, припорошенное песчаным пухом, стекло, оплавленный труп почвы, трейлер скользил по нему, как по льду, приходилось красться едва ли не десять миль в час. Иногда под колесами что-то звучно лопалось. Мы подпрыгивали, гадая, конец ли покрышкам, но трейлер продолжал ровно бороздить это зеркальное море.
Затем стекло сменилось на кожу. Эта земля глубоко болела. Тут и там торчали конусы, из которых беспрестанно пер густой магматический гной, он кипел и пузырился, мы искали путь меж бормочущими озерами, испарения затягивали окна, в тени корней рухнувших древесных гигантов копошились многорукие тени. С лица мамы градом катился пот, Эни сидела рядом и утирала его подолом. Мы стискивали зубы и молились, чтобы нас не подвел мотор.
Пустыню – врожденного врага человека – обычную, растрескавшуюся пустыню мы приветствовали едва ли не как любимого родственника. Наконец-то мы смогли остановиться и без опаски выйти размять ноги. Между нами и Андратти было никак не меньше трехсот миль.
Солнце висело в футе над макушкой. Оно никуда не спешило, прожаривая наши кости на медленном огне. Всю кожу, какую смогли, мы спрятали под слоем тряпок. Ветер пытался пробраться в рот и выпить последнюю слюну. Мы зашли в трейлер, отец приветствовал нас хрипом. Его одежду мы поделили промеж собой, он лежал в проходе, руки конвульсивно скребли резиновый коврик, и я с каким-то суеверным ужасом увидел, насколько он несуразный: ломкие, слишком длинные руки, кривые волосатые ноги, смерть свела их углом, точно отец решил оседлать бревно, брюхо, будто отдельная, прицепленная ради смеха часть, не бурдюк даже, какая-то колбаса из человека.
- Едем, - впервые за много часов сказала мать. Из треснувшего уголка рта вниз капнула кровь. Эни облизнула палец и стерла ее с лица мамы.
Мы видели рощи, деревья в них стояли, как скелеты, мы видели кости, похожие на сожженные деревья, мы видели круглые опухоли размером с дом, из них торчали двадцатифутовые волосы или рога, ветер колыхал их с треском, а в порах, которые ноздрили опухоли тут и там, гнездились птицы. На равнину возвращалась жизнь. Песок разрывали длинные косы травы.
За пять миль до дна бензобака мы наткнулись на костяк крылатого ящера. Он лежал, вымытый из песка, девственно-белый, вспоминал миллионы лет своего царства. Бесполезная груда костей. Приметное место. Здесь мы решили закопать отца».

Откупорили «Маньяка» - безумно стильная смесь Терри Гиллиама (особенно, «Бразилии») и Жако ван Дормеля («Господин Никто», «Новейший завет»):
https://youtu.be/QfIibF7gdYQ

Самолет с серебристым крылом принес меня в Прагу, буду вновь помогать гражданским активистам делать игры. Обожаю свою работу, она позволяет смотреть мир и общаться с неравнодушными людьми.

Болею.
Удивился, как непросто найти в центре Праги аптеку. Чего уж говорить про диетическую еду.

В рамках подготовки к роману посмотрел весьма впечатляющий вестерн «Предложение» (The Proposition), огня и стиля ему добавляет Австралия, в которой происходят события, и Ник Кейв, написавший музыку и сценарий.
Простая история с убийственными деталями:
https://youtu.be/G7V-CW_SUos

За кадром идет работа над соавторским романом.
Мальчишка, чудовище, девочка, жертва, охотник, убийца.
Кто есть кто? Нас ведет общая тропа.
Скоро.

Скоропостижно покидаю Прагу, второй раз не ладится у меня с ней.
Практически бегу наперегонки со временем и думаю: ничто так не собирает, как беда.
Никто не зовёт.
Сама приходит.
И ты уже несёшься, как пуля по нарезам.
Вот только кругом голова.