Весной я участвовал в Роскон-Грелке и даже занял третье место, но рассказ писал в дикой спешке, кульминацию смял, финал смазал, поэтому даже отказался публиковать текст в сборнике по итогам конкурса.

Сейчас посмотрел на начало, вполне прилично, что скажете:

«Хрустальное сердце

1903

У Колчака трясутся руки. Варежки он сбросил, когда повторно набивал барабан патронами. Нынче револьвер снаряжен и готов к пальбе и смертоубийству. Вот только Колчак растерял всякую готовность. Невозможно подготовиться к тому, что он видел, но звук, с которым священник треплет тело гардемарина Адамса, не оставляет выбора.
- Отец Георгий, - шепчет Колчак, губы растрескались, кровь застыла на них спелой рябиной. – Отец Георгий, возьмите себя в руки, – срывается на крик, летит вниз с горы, разрушая жуткий этой скрип, хруст, скрежет. – Отец Георгий!
Тот оборачивается, делает это зловеще, десятком несвязанных рывков, водит заострившимся своим лицом, как пьяный метит ключом в замочную скважину.
Колчак разбивается о взгляд святого отца, глаза у того карие. Безумие.
Револьвер весит не меньше пуда. Мороз поджег ладонь Колчака, содрал с нее кожу, пылает невидимым пламенем, но воля приказывает пальцу, и тот подчиняется.
Бум! – грохочет револьвер, разнося голову священнику.
Бум! – взрывается его грудь, точно ваза, грянувшая об пол.
Священника отбрасывает, ноги елозят по скале, кровь, неприятно густая, нефтяная, жирная, толчками выплескивается на лед. Отец Георгий сучит руками, рвет ими воздух, плещет, точно пытается взлететь.
Колчак падает на колени возле Адамса. Пульс? Пульс!
Гардемарин хрипит, цепляется за руку.
- Шо… - булькает он, пузырит через дикую, безобразно смертельно рану на горле, - шо…
Колчак бросает револьвер и зажимает ее обеими руками. Огонь исходящей жизни встречается с пожаром обморожения.
- Шо… - роняет голову гардемарин Адамс и испускает дух. Кровь его застывает на руках Колчака лаковыми перчатками. Еще миг он сидит, смежив веки. Жизнь расплывается под ним в лужицу и застывает.
Шорох за спиной. Колчак вскидывается.
Револьвер?
Дела принимают воистину дурной оборот».

Что скажете: @Buhrun_bot?

Люблю эту песню и клип, и содержание мне крайне близко, тем более, что сам я пишу нечто подобное: https://youtu.be/af59U2BRRAU

Тяну, тащу, дописываю вторую часть нашего соавторского романа. Уже скоро:

Ярмарка вошла в поселок, как чернильное пятно, разрослась, захватила его, беспощадная раковая опухоль. Мы вряд ли могли постоять за себя, да и кто мог подумать: ярмарка в сердце Костяной равнины?! Дурной знак. Мы радовались изгоям, прячущейся под корягой уродине, но не торговцам. Тем более, что эти были странными, вместе, но каждый сам по себе. Оружие, столько оружия я не видел со времен Андратти.
Ярмарка трещала и гудела, фургоны встали кварталами, по одному им ведомому сценарию, на перекрестках чадили бочки с поставленными на них противнями. В воздухе густо пахло гарью и специями. Воздушный шар подняли один, с него в три стороны вещали рупоры громкой связи, слова слипались в хриплую кашу, зато мотив, когда врубали музыку, различался хорошо.
Глупо было искать здесь веселье.

Фургоны напоминали маленькие крепости, готовые как к длительной осаде, так и кинжальному прорыву через строй врага. Опутанные цепями колеса, окна с внутренними ставнями, армированные старым железом, воздуховоды – на случай путешествия сквозь отравленные земли, узкие иллюминаторы-бойницы, фургоны лишь пытались выглядеть праздничными: по борту одного шли древние афиши, залиты эпоксидкой и прижатые мелкой сетью, другой хвастал набором новогодних гирлянд, из них работала не более трети, большая часть лампочек висела обугленными сосками. Были фургоны, забитые граффити, краска облупилась и слезла, похожая на паршу, вроде той, что покрывала тела людей, схвативших смертельную дозу радиации. Хуже всего были фургоны с куклами. Пока я метался по ярмарке, насчитал таких три. Какой-то садист отпиливал куклам головы и развешивал по машинам.

Я кричал, звал Ит. На меня смотрел с недоумением, даже злобой. Музыка глушила все остальные звуки. Казалось, на ярмарке все внезапно оглохли и разговаривают жестами.
Внезапно я понял, что с местными здесь почти не торгуют. Нам просто нечем платить! Местные ходят от лотка к лотку, берут в руки, нюхают, вертят у лица, откладывают, иногда снимают одежду, пытаются что-то купить, но от них отмахиваются, как от мух. Основная часть товаров переходила от торговца к торговцу. Вот зачем они забрались так глубоко в ад – чтобы безопасно меняться грехами.
«Мы ширма, - осенило меня, - они прячутся, потому что воры, убийцы».
Гнилому бы тут точно понравилось!

Гарет Эванс (супер режиссёр свирепых и изобретательных боевиков «Рейд» и «Рейд 2») снял для Netflix нечто, совершенно для себя новое, жду 12 октября:
https://youtu.be/J1JdWOqc9Q8

Выиграл Вареники с приличным отрывом (по жюри 6 место, но это всегда так):

В некотором царстве, в недалеком государстве

Самое жало ночи пролежал колодой, не шевелясь и не моргая, провожал взглядом лунный клин, пробивавшийся сквозь пыльную, как его прошлое, тюль. Душа билась в груди и скулила, брехливый щенок.

После трех не сдюжил, встал, стараясь, чтоб не скрипели колени, пошел в сени, но вернулся. Жужжала муха, билась в сетях тюли, будто в паутине. Сжал ее пальцами, раскатал, хмуря лоб, мечтая утолить жажду подобной малостью, стоял, рассматривая занавески. Они были полны мертвых насекомых. И как раньше не замечал? Сдернул тюль, не звякнул ни единый крючок, смотал муший саван, унес в сени – пусть Таютка стирает. Нешто без дела остаться девке, день-деньской просиживает на озере.

Выбрал сапоги, руки сунул в варежки, жара, июль, а самого тошнит от дрожи, ходуном руки ходят. Закинул двустволку на плечо, ссыпал патронов в карман. Охотиться ходил. Ночью. Засветло вернусь!

К опушке шел быстро, колени не хрустели – трещали. Дышал кисло, со всхлипом. Перевалив косогор, упал. На дно пошел кубарем, отлетели сапоги, варежки долой. Ружье, старый дурак! Ружье держи! Патроны россыпью.

У пня лег, отер лицо рукой. Не дрожала. Вынул ножик, отчекрыжил большое лезвие, вогнал в самую труху. Года три уж не форсил, скрадывался по-дедовски. Скинул штаны, отбросил рубаху. Волна звала, шепотом набегая на берег. Пошел в нее напролом, рухнул, разбивая идеальное зеркало полной луны, закричал, одеваясь в расплавленное серебро.

Вышел с другой стороны на кривых могучих лапах, стряхнул воду и пропал в могильной черноте леса. Шел скоком, раздувал ноздри. Косой! Метнулся за едва видимой тенью. Догнал в три прыжка, разодрал в удар. Умылся горячей бьющейся кровью. И сразу же признал, воя, проклиная луну, лес, ушедшую стаю, сегодня – человек. Только он утолит древний голод.

Трассу пас долго, пропустил десяток машин. Рыбой сновали туда-сюда дома на колесах, пока не показалась смерть. Черная самка, брехливая и подлая, несла достойную поживу. Вышел, встал поперек, вздыбил шерсть на загривке, занял всю полосу. Сука заныла тормозами, замерла, остывая. Хлопнули двери.
- Михалыч, это что, блядь, такое?
- Дань, это че – волк?
- А ну, пошел! Пошел тебе говорю! – небо треснуло от выстрела.
Еще дверь. Багажник. Загремели, освобождая скорое на убийство железо. То были матерые звери. Волки. Ну да не чета ему.
- Вали его, че смотришь?! - бок облило жаром. Бились в руках двоих охотников автоматы. Зарычал, чтоб обоссались.
- В морду! В морду клади!
Сука прятала их за собой, добрая мать. Прыгнул, на миг заслонив от мира луну, лапой перевернул машину. Одного стоворожило в мякоть. Другой побежал – с ним позже. Третьего взял на грудь, перекусил оружейную сталь, давился, глотал пули, дурак, сказок не читал, где твое серебро?! Кровь охотника текла ручьем, лакал, не мог остановиться. Потом разворошил, нашел печень. Лениво посмотрел вслед убежавшему. Догнать – семь скоков. Пусть.

Зубами взял кепку охотника. Таютке на память. Огляделся. Шел караван фур, сползал многоглазой змеей с горы. Микитке чего? На охоту возьму. Тенью сполз в лес, облизывал пасть, запоминал каждое мгновение, божился: зайцы, теперь до зимы одни зайцы. Может, косулю.

Из озера едва выполз, лапы подламывались, завыл горестно, проклиная ревматизм, перевалился через нож, упал. Хоть и жара, июль, била дрожь, хлестала наотмашь, ломала и корежила стариковское тело. Кое-как натянул штаны, закутался в рубаху, спрятал лицо в варежках. Ружье где?

К деревне вышел засветло. Издали почуял беду, хотел было бежать, да ноги совсем расклеились, хромал, закусив губу, опирался на ружье, как на палку.
Навстречу вскинулась Таютка:
- Деда! Деда! С Микиткой беда!
Сорванец лежал в сарае. Рухнул, разворотив крышу. Две головы съежились, как надо, ушли в шею, торчали странными наростами, ну да, пройдет. А вот с правым крылом была беда – подстрелили Микитку. Лежало крыло растопыренное, что твоя простыня, только дырявая и кровила.
- Как?! – вскинулся. – Когда успел?
- Ты ушел, он сразу и засобирался. В город.

- А ты чего?!

С одного взгляда понял, не вытащить мальца. За сестрами идти надо. Стукнул к ним в окно. Никто не высунулся. Знают поди. Калитку дернул. Брехнула Жучка, виновато спрятала глаза, хвостом пыль взбила. Ушел.

Таютка пела над братом. Расчесывала волосы своим гребнем и звала. Понемногу темнели раны, помалу втягивал Микитка крыло.
Дррррррррррррр! – тревогой пришло из-за леса. Послали вертолет. Приложил ухо к земле. И солдат роты четыре. По самой росе идут. На восход. Втянул воздух, будто бы потемнело. Обернулся.
- Об этих не волнуйся, - заслонила проход старая карга. В руках несла крынку. – Хоть и дурни вы, да свои.

Повернул голову и увидел в окно, как по сельской дороге уходит в сторону города старшая. Куталась в дырявую черную шаль, плыла гладко, безмолвно. Тридцать лет не вставала с печи. То то будет удивленья, когда чума придет в город. Слаба, да отвлечет. А вот парни полягут. Одернул себя: земля им домом – служивые люди.

- Уходить надо, - карга отерла с подбородка Микитки червоное молоко, открыл глаза пострел, зашевелил пальцами. – Рекой пойдем. Поможешь, милая?

Таютка потупилась, огладила чешую ниже пояса.
- На, дед гостинец тебе припас, - нацепила карга Таютке красную кепку, не потерял, а вот растерялся. Большущая, кепка повисла на одном ухе. Рассмеялась Таютка, обняла.

Жаркое, восходило июльское солнце, просыпалась деревня, вставали свободные от долгого сна жители, поднимались из болота, с домовин и схронов, дырявили белоснежный мох погоста, вылезали из-под моста, с чердаков и картин, били зеркала с той стороны, выкорчевывали отвыкшие от векового сна ноги, раскрывали отвыкшие от света дневного глаза. Их ждала дорога. Вечное бегство. В некоторое царство, в предалекое государство.

Шесть утра. Пасмурная суббота. На перекрёстке с сонно моргающими светофорами, разделённые улицей, трое, статный кавказец в пиджаке на голое тело будит город хорошо поставленным голосом:
- Аллахом Богом клянусь, брат, не трону тебя. Подойди сюда.
У его ног рыбкой снуёт женщина, оборачивается, портит лицо мучительной гримасой.
Через дорогу напротив смоляной джигит, невысокий, ловкий, ловит слова, но переходить не торопится.
Высокий зовёт и зовёт.
Наконец его соперник не выдерживает и отбегает на центр улицы, он движется прочь и вбок.
- Айеалла! - кричит он. - Пошёл на... А ты чего с ним встала? Иди сюда!
Бормочет о шакалах, дергается, вопит прямо посередине улицы, машин нет, удобная авансцена, показывает: уууу, сейчас перейду пэсэц тэбэ! Но не переходит.
Женщина умоляюще цепляется за своего кавалера.
Просыпается Москва под уличных муэдзинов.
Еду в лес, примерять личину брата Чёрного отряда.
Вчера дописал большую повесть.
Мне хорошо.

​​Прочитал книгу Юрия Некрасова «Брандлькаст».

Ох уж мне эти сказочки! ©

Что могу сказать? Это очень странная книга.

Открыл первую страницу, и завертелось. Причём, что завертелось и куда — разобрать с ходу решительно невозможно. Только устроишься кое-как, зацепишься за сюжетец: ага, так вот оно что, так вот это о чём — а перевернёшь страницу — нет, не в этом дело, да и дела никакого нет. Эта книга водит читателя за нос, вводит в заблуждение, а героев выводит на чистую воду. Но это им не помогает. И не мешает, чего уж.
Мир там непонятный, гибкий, живой и какой-то слишком шебутной: то наизнанку, то шиворот-навыворот, вроде и смерти нет, но и жизнь через пень-колоду, вроде всё очень всерьёз, но как-то понарошку, привыкнешь к одному, а уже другое лезет изо всех щелей. И эльфы в этом мире имеются, но веса и пафоса не придают окружающей действительности, потому что помойные. Да и какая это действительность? Видимость одна. И невидимость тоже. Жонглирование образами, словотворчество, фокусы с пространством, временем и родственными отношениями.
Книга-сон, книга-игра, книга-хамелеон. Безумие какое-то.
Всё как мы любим.

Иногда во время чтения возникало ощущение, что автор заигрался — и про меня, читающего, забыл. Я не смог, например, как следует разобраться в названиях глав. Иногда пробуксовывал. Иногда спотыкался о чрезмерный для меня натурализм и хмурился. А потом раз — и снова сижу-улыбаюсь, рот до ушей.

А структура? Видали такую?
Полкниги — и тут вдруг сказочке конец, а потом ещё полкниги — словарь, который и сам по себе книга со своими притчами, ответвлениями, объяснениями и запутываниями.
И в конце — продолжение истории, которая закончилась в середине, причём у продолжения нет конца, но будет продолжение.
Понятно же, да?

Но чего не простишь автору, написавшему такие строки (не имеющие, надо признать, к помойным эльфам никакого отношения):

«Пока играет джаз, детка, Время прикрыло глаза и пускает табачные кольца в низкую притолоку полуподвального кабака совсем рядом с твоим домом. Время не торопится. Вся плоть — трава. Ей имя — увяданье».

И кстати, я теперь знаю, что означает слово «Брандлькаст».
А вы — нет)

Ещё Юрий Некрасов ведёт телеграм-канал Страхи мужика @waitmanfear

#надочитать

Читаю, что получилось, большая повесть, дикий роман, гайдар-вестерн с ядерной бомбой:

«Сто миль вокруг умирала сама память о земле, белое, припорошенное песчаным пухом, стекло, оплавленный труп почвы, трейлер скользил по нему, как по льду, приходилось красться едва ли не десять миль в час. Иногда под колесами что-то звучно лопалось. Мы подпрыгивали, гадая, конец ли покрышкам, но трейлер продолжал ровно бороздить это зеркальное море.
Затем стекло сменилось на кожу. Эта земля глубоко болела. Тут и там торчали конусы, из которых беспрестанно пер густой магматический гной, он кипел и пузырился, мы искали путь меж бормочущими озерами, испарения затягивали окна, в тени корней рухнувших древесных гигантов копошились многорукие тени. С лица мамы градом катился пот, Эни сидела рядом и утирала его подолом. Мы стискивали зубы и молились, чтобы нас не подвел мотор.
Пустыню – врожденного врага человека – обычную, растрескавшуюся пустыню мы приветствовали едва ли не как любимого родственника. Наконец-то мы смогли остановиться и без опаски выйти размять ноги. Между нами и Андратти было никак не меньше трехсот миль.
Солнце висело в футе над макушкой. Оно никуда не спешило, прожаривая наши кости на медленном огне. Всю кожу, какую смогли, мы спрятали под слоем тряпок. Ветер пытался пробраться в рот и выпить последнюю слюну. Мы зашли в трейлер, отец приветствовал нас хрипом. Его одежду мы поделили промеж собой, он лежал в проходе, руки конвульсивно скребли резиновый коврик, и я с каким-то суеверным ужасом увидел, насколько он несуразный: ломкие, слишком длинные руки, кривые волосатые ноги, смерть свела их углом, точно отец решил оседлать бревно, брюхо, будто отдельная, прицепленная ради смеха часть, не бурдюк даже, какая-то колбаса из человека.
- Едем, - впервые за много часов сказала мать. Из треснувшего уголка рта вниз капнула кровь. Эни облизнула палец и стерла ее с лица мамы.
Мы видели рощи, деревья в них стояли, как скелеты, мы видели кости, похожие на сожженные деревья, мы видели круглые опухоли размером с дом, из них торчали двадцатифутовые волосы или рога, ветер колыхал их с треском, а в порах, которые ноздрили опухоли тут и там, гнездились птицы. На равнину возвращалась жизнь. Песок разрывали длинные косы травы.
За пять миль до дна бензобака мы наткнулись на костяк крылатого ящера. Он лежал, вымытый из песка, девственно-белый, вспоминал миллионы лет своего царства. Бесполезная груда костей. Приметное место. Здесь мы решили закопать отца».

Откупорили «Маньяка» - безумно стильная смесь Терри Гиллиама (особенно, «Бразилии») и Жако ван Дормеля («Господин Никто», «Новейший завет»):
https://youtu.be/QfIibF7gdYQ

Самолет с серебристым крылом принес меня в Прагу, буду вновь помогать гражданским активистам делать игры. Обожаю свою работу, она позволяет смотреть мир и общаться с неравнодушными людьми.

Болею.
Удивился, как непросто найти в центре Праги аптеку. Чего уж говорить про диетическую еду.

В рамках подготовки к роману посмотрел весьма впечатляющий вестерн «Предложение» (The Proposition), огня и стиля ему добавляет Австралия, в которой происходят события, и Ник Кейв, написавший музыку и сценарий.
Простая история с убийственными деталями:
https://youtu.be/G7V-CW_SUos

За кадром идет работа над соавторским романом.
Мальчишка, чудовище, девочка, жертва, охотник, убийца.
Кто есть кто? Нас ведет общая тропа.
Скоро.

Скоропостижно покидаю Прагу, второй раз не ладится у меня с ней.
Практически бегу наперегонки со временем и думаю: ничто так не собирает, как беда.
Никто не зовёт.
Сама приходит.
И ты уже несёшься, как пуля по нарезам.
Вот только кругом голова.

Сегодня мне исполнится сорок.
По плану я должен быть в Берлине, на деле - в Екатеринбурге.
В семью пришло горе, планы пришлось отменить.

Вчера мы дописал соавторский роман с крутейшим писателем Шимуном Врочеком.
Я выкладывал куски из него сюда.
Мы зовем его: «гайдар-вестерн» или «спагетти-хоррор с ядерной бомбой».
На русском ему нет аналогов.
Посмотрим, какой будет его судьба.

Сорок лет почему-то не празднуют.
Дурная примета.
И я не буду, но по иным мотивам.

Если хотите меня поздравить, меня сильно обрадует два типа подарков: деньги (с ним сейчас кисло) и отзывы на мои произведения. На любой текст из канала, на «Брандлькаст»:
https://fantlab.ru/work299939
Любой «грелочный» или другой рассказ.

На полном серьезе считаю, что отзывы/рецензии автору безумно помогают.
Не пишите хвалебно, пишите честно.

Деньги слать сюда:
Некрасов Юрий Александрович

Альфа:
Счет: 40817810604820066963
Номер карты: 4790872364654051

Сбер:
Счет: 40817810416161301739
Номер карты: 4276160010801760

Прочитал нашумевший в прошлом году рассказ Юрий Некрасова «Неглубокая могила на границе СССР-КНР». Это очень интересный автор, наш современник, в этом году победил на конкурсе «Грелка», что очень круто в писательской тусовке.

Сам рассказ оставил двойственные впечатления: он порадовал мозг, но практически не затронул душу. Поэтому говорить о нём хочется отстранённо, хотя писался он, напротив, скорее сердцем.

Прочитать его можно по ссылке:

https://medium.com/@buhrun/%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%BB%D1%83%D0%B1%D0%BE%D0%BA%D0%B0%D1%8F-%D0%BC%D0%BE%D0%B3%D0%B8%D0%BB%D0%B0-%D0%BD%D0%B0-%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B5-%D1%81%D1%81%D1%81%D1%80-%D0%BA%D0%BD%D1%80-71c8fde0c1a2

А ниже я просто перепечатаю часть своей рецензии с «Фантлаба». Вероятно, лучше сначала прочитать сам рассказ, а потом рецензию, так как имеются спойлеры, причём в товарных количествах.

«В рассказе автор конструирует советский эпос, взяв за основу реальный скандинавский, но добавив в него русский архетип Ивана-дурака, который вроде бы ничего не умеет поначалу, но ближе к финалу показывает (спорно), где раки зимуют. Читать рассказ сложно, местами тяжело. Это потому, что история начинается на профанном уровне, а затем резко разгоняется до полноценного мифа с богами в половину неба. При этом автор неплохо удерживает читательское внимание на диалогах, которые реально живые, и ловко управляют настроением читателя. То есть, вполне допускаю, что какая-то часть аудитории оказывается в состоянии, когда ничего не понятно, но сердце чует, куда ветер дует.

Есть хорошие символические схемы, вроде Солнцева — солнца, очень удачно вписанные в контекст. Или противопоставление реальной Тошки в степном бездорожье с идеалистическим Тотошкой, ведущим по дороге из жёлтого кирпича. Противопоставление жесткое, так как начитанный парень в армии — это уже маленькая трагедия. В рассказе, работающем на уровне конструирования мифа иначе быть не может. На Ивана-дурака, которого, кстати, зовут Егор, который нам всем пел про дурачка, мощно наслаивается образ яйца, которое в мифах тоже весьма в почёте.

Есть философские рассуждения о крахе СССР, почему, отчего, и тоже в контексте национальных архетипов. Это уже немного поверхностно, но всё же неплохо в части определения русского тотема, который вовсе не факт, что медведь.

Резюмируя: хороший тренажёр для мозга. Мне было интересно разгрызть такой сложный текст. Но «трудящиеся» в него не въедут от слова «никак», потому что читается тяжело даже носителям культурного кода. И актуальность текста стремительно теряется, потому что всё это давно было, этого не вернёшь, да не очень-то и хочется. Уверен, читатель старше 1991 г.р. прочитает финал совсем не так, как, скажем 1981г.р, и даже вещий сон в начале истории не поможет».

Извините, что пропал, похороны - не самое позитивное дело, особенно, в канун сороколетия. Однако, время возвращаться.

Начну с классного кавера отличной римской группы: https://youtu.be/eUHij0Sywf8

Я люблю зарисовки, но в них крайне тяжело рассказать связную и законченную историю (особенно, если это не байка или анекдот). Скверно отыграл ежемесячный заход "Вареников" (онлайн-семинар, где мы узким кругом пишем рассказы-коротыши):

Одноклассники

Томек зашел в класс независимо и безмятежно. На самом деле, прятал руки за спиной. С рассеченных костяшек беззвучно капнуло. Гирт навострился, и Тамара Степановна учуяла вмиг.
- Семенов, - поправила очки и одним взглядом вынула душу, - кто?
- Буркатов, - не стал отнекиваться Томек.
- В чью пользу?
Томек похлопал себя по груди. Класс восторженно охнул. Кулаки были расквашены завидно.
- Счет? – Тамара Степановна открыла журнал.
- Пару раз по носу и так.
- Так? – учительница неловко изобразила апперкоты, которыми Томек доделал Буркатова в зубы.
- Угу.
- Садитесь, Семенов.
Тамара Степановна работала с ним со второй четверти, но класс сразу принял ее в стаю и авторитет не оспаривал.
Каждый урок начинался одинаково. Этот не стал исключением. Тамара Степановна расправила ходули и вознеслась под самый потолок. Включила гимн. От него у Томека всегда мурашки маршировали по коже. Гимн написали до войны.
- Повторим клятву.
Класс поднялся вразнобой. Заславский сунул Томеку влажную салфетку. Нина и Аглая улыбались и подмигивали. Гирт не смотрел на соседа по парте. Сопел, собираясь. Алгебра – его мостик.
- Я, - Тамара Степановна декламировала отлично поставленным голосом, - последний бастион человечества.
- Человечества, - рокотом моря откликнулся класс.
- Я не струшу, не отступлюсь, не заплачу.
Томек поморщился, девчонки постоянно ревут, почему не выкинуть из клятвы эти строки? Слова шли привычной колонной, Томек для этого был не нужен.
- Авдеев! - оборвала клятву Тамара Степановна. Ленька страшно побледнел и сползал по стене. – Ребята, делаем!
Подхватили Леньку, как на учениях, раздвинули парты. Аглая и Таня держали руки, кабан Заславский сел на ноги сверху. Все смотрели на Гирта.
- Ваша вахта, Герасимов.
- Алгебра, - прошептал Гирт, белее чистого листа.
- Ваша вахта, - твердо повторила Тамара Степановна.
- Помочь? – сунулся Томек. Его оттерли, Нина положила руку ему на грудь, помотала головой.
- Вы готовы? – Тамара Степановна нависла над классом, огромная и беспощадная паучиха, - Вы справитесь?
Гирт беззвучно заплакал, стискивая кулаки.
- Время промедления в бою? – спросила Тамара Степановна. Класс хором ответил:
- Жизнь товарища.
Гирт присел рядом с Ленькой.
- Диагноз?
- Поражение дыхательных путей?
- Цена ошибки?
Гирт закусил губу.
- Природа поражения?
- Газ?
Тамара Степановна нахмурилась. Томек попытался прорваться к Гирту, но девчонки не пускали.
- Еще?
- Это же не может быть инвазия?!
- Как мы это проверим?
- Запах? – Гирт ужасно неуверенно отвечал. Таня наклонилась к Ленькиному рту, кивнула утвердительно – есть!
- Время? – спросила Тамара Степановна, ответил Заславский:
- Минута и три. Четыре. Пять.
- Точка принятия решения, Герасимов.
Гирт вытер слезы с лица.
- Будем вскрывать.
Для операции нужна вся команда. Томек хлопнул Гирта по плечу, я тут, держись. Тамара Степановна открыла пенал со скальпелями. Гирт обвел взглядом команду. Лучше всех справится Аглая, у нее самый чистый разрез.
- Давай, - приказал Гирт. Сам отошел, капитан под ногами не мешается.
Аглая рассекла. Ленька зашелся криком, делали по живому, всем классом прижимали к полу.
Тамара Степановна не вмешивалась. Капитан принял решение. Дальше сами.
Личинка была размером с большой палец. Когда ее топили в ведре, она извивалась и пищала.
- Какие у них красивые глаза, - сказала Аглая, притапливая личинку шваброй, улыбалась и смотрела на Томека, - как у тебя.
Томек покраснел.
Ударила сирена. Застучали, открываясь, двери классов. Перемена.
Ленька Авдеев лежал на полу, сварочный шов на груди остывал. Тамара Степановна стучала клавишами, собирая отчет.
- Следующий урок? – не поднимая головы, спросила она.
- Физкультура.
- Кто капитан?
Томек поднял руку.
- На корабле все в порядке? - учительница посмотрела на Гирта. Тот сидел, спрятав рот в ладонях. Сумел только кивнуть.
- Передавайте вахту.

У злых, ироничных, тоталитарных, зубастых Laibach есть альбом Volk, на котором они дают свои версии национальных гимнов. Я невероятно люблю их Yisra'el:
https://youtu.be/Piwkx5x5Rtc

Скоро Хэллоуин, а в Питере вознамерились открыть новый фестиваль:
http://horrorzone.ru/page/vpervye-v-rossii-samyj-strashnyj-festival
Я решил, что непременно надо съездить + написал несколько коротких текстов, для участия в Самых страшных чтениях (если все получится, то 30 октября в Питере прочитаю какой-нибудь из них вслух).

А пока малыш, которого я написал, но не отправил на конкурс:

Эдгар Аллан По

Кот смотрел на щель в шкафу.
Я распахнул дверцу. Рубашки висели как-то не так. Я передвинул их в угол. Кот продолжал напряженно пялится в сумрак шкафа. Я вынес рубашки и положил их на кровать.
Кот сидел перед открытым шкафом. Хвост его одеревенел, торчал, как палка, шерсть неотвратимо вставала дыбом.
- Хрен с тобой! – я принес настольную лампу и поставил ее в шкафу.
Кот заныл, инфернально и жутко.
- Что, блин, там такое? – по стенке шкафа бежала едва заметная трещина. Я сходил за отверткой, ковырнул ею обои. Лоскут отошел с влажным хрустом. Я увидел пятно.
Кот уже не ныл, он говорил самым стремным кошачьим голосом.
- Ты хочешь, чтобы я раздолбал стену, - меня бесил его ор, почему бы не двинуть этой меховой подушке?
- Это съемная хата! – заорал я на кота. – Где жить будем, пушной ты придурок?
Кот сек хвостом линолеум. Он уже разодрал его когтями на пару сантиметров вглубь.
- Уууу, скотина, - шуганул я кота и залез в шкаф. За обоями была дыра, старая, хорошо заделанная и выравненная.
Внезапно я понял, что кот больше не орет. Лопатками чуял, как он сверлит мне спину взглядом. Шпатлевка легко поддалась отвертке, несколько тычков, я поддел крупный кусок и вывалил его на пол. Дыра была небольшой, туда без проблем пролезала рука, но не больше. Я посветил лампой. Ничего.
- Ну, - обернулся я к коту, - и чего орали?
Мороз когтями прошелся по моей коже. У меня никогда не было кота. Я медленно поставил лампу на пол. Мелкие волоски встали дыбом на руках, поднялись вдоль хребта.
Я не мог уйти. Ноги примерзли к полу.
Я посмотрел на дыру.
Там висела эта скотина, истлевшая, высохшая в мумифицированный труп, кто-то повесил его за шею.
Кот повернул голову, глаза у него были огромные и очень живые.
Потом он велел мне перерезать веревку.