Отбор на Самые страшные чтения я не прошел, в Питер не поеду, тем более, что разболелся, полон сычизма, других читателей, кроме вас, у меня нет, поэтому - паааабереегиииыыс! - вас и стану потчевать спорными шедеврами своей писательской кухни.

Царь чешуи

Ниже колена торчала какая-то мерзость, рыба – не рыба, живой, шевелящийся отросток, костями наружу. Я сидел, прислонившись спиной к чугунной боковине скамейки. Изо рта бежал горький клей. Нос – лопнувшая слива – был забит и не дышал. В уши лез рваный рев – билась, предупреждая, отгоняя, возгоняя истерику и жуть, заводская сирена.
- Эй! – я увидел бегущих мимо людей. Где мой голос?! Я хочу кричать! – Па-ма…ги-те… Эй! – головы людей взрывались, наружу вытекал клубок лап и щупалец, которые бежали с открытых мест, прятались в тенях.
- Что за на…?! – голос застрял комом в горле.
Почему я не могу встать?

Мимо промчала кавалькада машин, их покрышки дымились, я видел, как в салонах вспыхивают человеческие силуэты, вмиг обгорают до костей, но бьются, ломаются о стекла, падают на руль, зажимают черепами клаксоны, и те воют, вплетая свой голос в симфонию ада.
Я оперся о скамейку.
Я должен встать.
Тварь сжала челюсти на моей ноге.
Тут-то я ее и заметил!

Я замычал – сирена лупила прямой наводкой, подрывала в голове мину за миной, череп так сильно давил на глаза, вот-вот вывалятся, у меня в голове тоже это?!
Сейчас оно полезет наружу!
Я спрятал лицо в ладонях, попытался зажать уши.
«Мама-мама-мама!» - повторял я, раскачиваясь, слушая, как пульс рвет вены.
Не помогло.
Тогда я попытался стащить с ноги эту штуку.
Отвали, мразь!
С рассеченной ладони хлынула кровь, непривычно вязкая, комкастая, мерзкого оранжевого цвета. Это не комки. Ааааа! Не стал смотреть. Сунул руку в карман, чувствуя, как по запястью вверх ползет что-то живое.

- Что за бл… - вопль утонул в канонаде: рушилась стена завода, вверх на десятки метров восстало пламя, по черной панели неба расписывались истребители, в завод летели ракеты, трагичные, пафосные, с расписными завитками огня из сопел, нелепо похожие на палехскую роспись.
Мир замер, затем задник неба разорвал исполинский силуэт.
Наперекор огню, вою, ракетам беззвучно вставал он – боль на миг отпустила ногу – гляди, восхищайся, присягай.
Я чувствовал зов, божественное присутствие, он пронзил меня навылет.
Я забился, бессильный противостоять ему.

- Пошел ты на… - сирена вбивала мат в мою глотку, я выхаркивал его вместе с желчью, извивался и пылал желанием служить.
Царь чешуи воздел руки, все сто восемь своих рук, меня потащило вверх, наживка, я затрубил от восторга.
Тонкая нить связывала одну из его рук с тварью на моей ноге. Этой рукой Царь чешуи отправил меня наперерез истребителю.

Я летел – безмозглый мясной снаряд, я мчался – обрубок человека с мечтами и высшим образованием, я – пуля, я – месть. Я летел и чувствовал, как тварь из раны, распоротой на руке, ползет из рукава и набрасывается на мою шею. У нее мелкие тупые зубы. Она терзает сонную артерию, но не может пробиться, и я тороплю ее: «Давай же! Ну! Кончай со мной!»
Она успевает, я разбиваюсь о колпак истребителя, он уходит в штопор, а пилота подхватывает другая рыба на крючке.
Мир содрогается в агонии.
Над ним стоит Царь чешуи.
Его глаза полны скорби.

Весной прошлого года на Роскон-Грелку я написал большой странный рассказ (вообще я редко пишу другие, но этот не похож на остальные). Это история про мою работу. И вообще про мир, который меня окружает:
https://link.medium.com/IHVfntcVpR

Рэп, особенно западный, это какой-то городской шаманизм, мистику надежно прибрали себе Massive Attack, но и View очень хорош. Тем более, заговаривает Авалон:
https://youtu.be/lc-wgOoioeM

Следующий хоррор (напоминаю, это все мои попытки написать короткий рассказ ужасов) я решил сделать совсем другим. «Царь чешуи» - нечто размашистое, лавкрафтианское, кайдзю и мир праха. Я поразмыслил и второй рассказ стронул совсем с других рельсов:

Вид из окна на широкую улицу

Грохот вырвал меня из сна. Какое-то мерзкое телотрясение.
Что-то случилось, пока я спал. Немыслимое. Непоправимое.
Гремела улица.
Я слышал, как трещат, расседаясь стены, но у меня в комнате все было в порядке.
Кроме угла и входной двери.
Я хотел посмотреть туда, но шея запретила, не поворачивалась.
Ноги потянули меня к окну. Я жаждал прижаться лбом к прохладному стеклу, но колено уперлось в батарею.
Упрямое тело!
Выглянул осторожно и сразу увидел ее.
Она ползла прямиком по проезжей части, гигантская, неуклюжая, ломала деревья и переворачивала машины. Бинты, которыми стянул ее врач, размотались, наружу лезла парша, скобки и нитки, они настигали зазевавшихся прохожих, собак, коляски, цеплялись за трамваи и автобусы, пеленали их, спутывали, рвали из стороны в сторону, но не мешали ей ползти. Огромная, она заполонила весь проспект.
Хрясь! – с диким звуком лопнул один из ногтей, он вонзился в асфальт, зацепился, замедляя ее неуклонное движение, палец вывернулся, она ползла вперед, рискуя вырвать его из сустава.
И тут я закричал.
У нее не было глаз, но мы посмотрели друг друга. Она рванула вперед с утроенной скоростью.
Наконец, у меня расклинило шею. Я обернулся на дверь, предательница, сука, слезы кипели у меня в глазах. Дверь была распахнута, сквозь щель трепетал сквозняк, и убегала моя рука.
Хилая, в пигментных пятнах и бубонах подступающей черной хвори, с облезающими лоскутами плоти, гниющей кожей, она висела до пола, цеплялась за плечо, но сбегала, неверная любовница, шлангом скользила через комнату и исчезала в подъезде.
Я считал ступени, отбивая ритм пятками в полосатых носках. Я дышал в пакет. Тот вонял лежалыми наггетсами.
Врешь, не уйдешь!
У подъезда, держа сумчатые подбородки в руках, сидели старухи. Я выскользнул в дверь, стараясь не издать ни звука, но все трое, как по сигналу, подняли на меня глаза. Те блестели пробками из-под лимонада.
- Ты надел шарфик? – открыла рот, заросший волосатыми бородавками, та, что сидела у самого подъезда.
- Ты меня обидел, - у второй все время капало из-под юбки, она говорила, что прячет там котика.
- Я ждала тебя на ужин, - все трое разом вытащили спицы. И помчали за мной.
Я выскочил на улицу и на мгновение растерялся. Рука лежала кольцами, сбивала со следа. Куда уползла ладонь? На север? Там железнодорожный переезд, она может отсечь себя поездом. Вернулась к доктору? Тогда мне налево и в порт.
Я зазевался.
Старухи набросились все разом, они втыкали спицы и оставляли их в ранах, кромсали дерьмовое мое, разваливающееся тело. Дьявол, как больно!
Я упал. Меня окружили. Из-за спин старух ковыляли другие жильцы нашего дома, у соседа сверху вместе головы торчал гнилой скворечник, у парня из булочной вместо рук – щипцы для хлеба, одноклассник вонзил в меня ржавые шприцы, торчавшие из пасти. Что вы делаете? Что вы делаете?
Они запихивали пальцы мне в рот, искали там что-то, вырвали ключи моих зубов и открыли ими подвал, старухи распороли грудь и принялся там ковыряться, они доставали из нее пластиковые комки, перетянутые аптекарскими резинками, я смутно видел, как они их потрошили, приговаривая:
- Пенсия, пенсия…
Потом они разошлись. С неба сыпала серая перхоть. На козырьке почты сидели воробьи.
Рука вернулась, висела надо мной, огромная, как самолет.
- Домой, - попросил я, и она унесла спать.

Очередной трип: едем на хакатон по образовательным играм в Брест.

Со мной - ключевой гетеросексуальный партнёр моих игровых и образовательных движух - Алексей Ярославович Борода, с ним мы уже 17 лет делаем хип-хап по-уральски и творим всякое.

Поработаем, посмотрим крепость, отведаем белорашн яств - и в Москву.

Пролетел мимо финала одного из любимых конкурсов «Зарисовки-мини», выкладываю полную версию своего оммажа Кортасару - на вольную тему «Переломный момент» (внутри и текст божественного Хулио, и мой птенец):
https://medium.com/@buhrun/кортасар-и-я-f412399e77ae

А вот так возвращают нас в советскую бытовую реальность ребята из Твери. И это почище некоторого хоррора будет:
https://vimeo.com/277069945

Сорок дней, говорят, душа оборачивается напоследок и уходит.
Однажды мне приснился сон про Любашу (так я с детства звал бабушку):
Я сижу в кресле (в нем она потом и умерла)
Любаша выходит из своей комнаты, наклоняется ко мне и что-то говорит
Я не слышу
Вижу лишь ее лицо, низко склоненное ко мне
Бесшумно двигаются губы
Я поднимаюсь
Иду на кухню
И там опять сталкиваюсь с Любашей
Я вижу за ней тень
Темный силуэт
Без слов понимаю, кто это
Смерть смотрит на меня
Черный провал
И я опрокидываюсь в нее, как в яму, проваливаюсь в тоннель без искры света
Лечу, кувыркаюсь
Абсолютно свободный
Спокойный
(Мне неоднократно снилась, как я умираю, и всегда это было ужасно, но не в тот раз)
Сорок дней
Лети спокойно, здесь снег или сухо, ясное небо или туман
Я помню тебя и люблю

Клип никак не связан с моим предыдущим постом, наоборот, спорит с ним, выворачивает мясное наизнанку, делает средствами кино и графики красивым и притягательным, что ужасно и дико.
Сожгли, непременно сожгли бы многих из нас, есть, за что, за вкусы хотя бы, пропаганду дьявольского:
https://youtu.be/czSLoGpBd7I

Зарисовка из цикла «18 историй про отношения со странным концом»:

Зов

Жил-был мальчик, который полюбил девочку-оленя, чудесного, пушистого, но зверя с рожками. Они встречались на опушке леса и здорово проводили время.
Много гуляли, смешно купались в пруду, играли в бессвязные щенячьи игры, бегали наперегонки.
Им не светило ничего серьезного.
Секс?
Отношения?
Олень не умел разговаривать, лишь ласково жевал мальчиково ухо.
И как приведешь такого домой?
Каждый день олень все глубже и глубже уводил мальчика в лес.

Круглое озерцо.
В нем отражались олень и девушка.
- Тебе нужно к своим, - мальчик упал на руки, пальцы его обернулись копытцами, повел носом и увидел, что весь покрылся густой шелковистой шерсткой.
- Ты слишком долго жил среди людей и забыл, кто ты.
Мальчик слушал лес, тот больше не пугал, звучал понятно, звал.
- Мне тоже пора, - сказала девочка, скинула с себя оленью шкуру и пошла к городу.
Не оборачиваясь.

В Челябинске знают толк в котах и Башнях

Один из самых важных фильмов, что я видел в жизни, «Принцесса и воин» Тома Тыквера.

Это фильм об истинной любви. Посмотрите его, если не боитесь обжечься.
Он полон неистовой красоты.
И песню из его саундтрека я обожаю:
https://youtu.be/hRHuoieRNzo

Понемногу возвращаюсь к «Мужественности», хочу дописать в этом году:

«Летом 1996 он предложил мне подработать. Крепкий предприниматель малой руки, он арендовал часть гаража на автомобильном рынке рядом с Белой башней.
Мы торговали автомобильными деталями.

Я вставал в 6 утра, трясся в пустом трамвае под рассказы из первого тома «Ведьмака», и с 7 вместе с ярким солнышком мы выкладывали жирные металлические потроха на клеёнку и до обеда восхитительно проводили время.

Мне ужасно нравился этот мир торга, простых мужских радостей, карманников - своими глазами видел, как щипач встаёт рядом с покупателем, засовывает ладонь себе подмышку, тонкими пальцами хирурга лезет ему в нагрудный карман, а покупатель ничего не видит, он весь в моем развале шаровых и компрессоров.

Или сиделый мэн Антоха, умеренной синий от иглы, который любил рассказывать эротические байки про зону, как в лагерь по соседству привезли женщин, и те кричали через колючку, выходя на поле кукурузы: «Мужики! Ебаться хотим!» И зэки, наплевав на все угрозы начальства, чуть ли не зубами перегрызали проволоку, делали подкопы, змеями ползли на женскую часть поля и бешено совокуплялись там, без разбору, не снимая сапог, черпали полными горстями жаркой кукурузной страсти. Многие беременели, но всем было плевать. Зов между ног отключал любые мысли, глаза Антохи заплывали перламутром, он вспоминал о старухах, как о потерянном Рае. Никогда после женщина не дарила ему такого блаженства».

Юрий Бардаш точно подслушал, что я называю рэп - современным шаманизмом, и бахнул этот клип:
https://www.youtube.com/watch?v=IqCDzkmHZiA

Время от время я навещаю Край мира

Нежная графомания

Я бы хотел написать такой рассказ, где человек выходит из дома, а там трава до небес, солнце греет, как в детстве, застенчиво и нежно, утро, птички пересвистываются, мама с бидоном свежего молока идет, улыбается, увидела своего человека издали, а он падает на колени и рыдает, потому что тридцать лет не видел солнца, весь в рубцах ожогов, в бункере сдох водяной чип, и человек вышел умирать, без костюма химзащиты, космонавт без кожи в открытом космосе, а все хо-ро-шо.

Я бы хотел написать, как мальчик до утра рисовал страшное, готовил недругам месть, принес в школу картинку с разноногим тираннозавром, на спине у него седло, в седле – батя-котенок в расписных сафьяновых сапожках и кожаной комиссарской кепке, в лапках бластеры, а в коротульках тираннозавра лучеметы, по бокам минотавры с ракетницами, прут несокрушимой силой, недруги над мальчишку смеются, отвешивают ему пенделя, рвут картинку, за шиворот суют обрывки, мальчик ревет, как вдруг из школьного туалета выходит батя-котенок, поправляя шаровары, и говорит: «Я знаю кунг-фу, пойдем, наваляем этим придуркам».

Я бы хотел написать, как пожилая женщина каждое утро садится в трамвай и едет по одному и тому же 22 маршруту, щурит подслеповатые глаза, выходит у рынка, покупает полбулки Чусовского и полбулки Подового, гладит рыжую кошку, та плетется за ней до киоска с древней надписью: «Мороженое», хотя там уже три года, как ремонт обуви и дядя Рафаил, женщина садится на 8 троллейбус, ей больно идти пешком те несколько остановок, что отделяют ее от кладбища, женщина навещает одни и те же три могилы: мамы, первого мужа и младшего сына, но сегодня она видит, что последняя могила продавлена, а на бархатцах, которые она каждый год высаживает, лежит чумазый годовалый ребенок и сосредоточенно сосет палец на ноге, женщина озирается, охает, плачет, ей шестьдесят три, какие дети, но малыш так внимательно на нее смотрит, что домой женщина возвращается не одна.

Я бы хотел написать про девяностые, когда пацаны вместо секции карате или самодельной качалки в подвале идут в разрушенную обсерваторию, она стоит на Лысой горе, там две башни с рыжими продавленными куполами, мальчишки отбивают старые замки, сколачивают лестницы, взбираются к самому потолку, поворотный механизм башен смертельно болен ржой, мальчишки чешут лбы и затылки, идут на шиномонтажку к дядьке Антону, тот морщится, шлет их, ругается, стебется, потом хмурится и предлагает занести ему денег, потом дает ведро и тряпки, мальчишки отмывают четыре десятка машин, взамен дядька Антон идет с ними, чешет зад, кличет друганов, на Ивана Купала открывают две обзорные башни на Лысой горе, новые подшипники готовы крутить купола, запуск, все охают, падают с ног, кудахчут, орут, город идет кругом, поворачивается, как на огромной карусели, мальчишки смеются, улыбается дядька Антон, над головой безумно красивое небо.

Я бы хотел написать роман поколения, но я не умею трогать сердца. Мне вообще не нравится то, что я пишу.

Ищете что-то нездешнее? Наберите в поиске ютуба: Sleep party people - добро пожаловать на Ту Сторону:
https://youtu.be/H4R7_nefIpA